Охота на оленя

      Словно в наказание у нее забрали Дейллу. Вернее не забрали, просто ее отец настоял на более тщательном обучении, и теперь кузину окружали лишь септа со скорбным недовольным лицом да старый седой мейстер.       Кузина всячески пыталась подбодрить ее в те редкие минуты, что им теперь удавалось проводить вместе.       — Тебе пойдет, красиво, я недостаточно высокая для него, — щебетала Дейлла, раскладывая тяжелое бархатное платье на кровати.       Дейнора ничего не сказала, думая, что всем платьям и украшениям предпочла бы просто ее компанию. Рукой она коснулась прохладной ткани, темно-темно красная. Как кровь.       Бордовое платье, подарок Дейллы, сидело на ней хорошо. Ткань — тяжелая, струящаяся, она облегала грудь, расширялась к бедрам и шуршала при каждом шаге. Дейнора чувствовала себя в нем неуютно, странно, но служанки в один голос заверили, что ей идет. Она шла по коридорам замка, разглядывая фрески — выцветших драконов, давно умерших королей, битвы, которых никто уже не помнил.       Дальняя галерея была пуста и сумрачна. Здесь редко бывали — слишком далеко от главных залов, слишком холодно, и фрески на стенах облупились, открывая голый камень. Дейноре нравилось это место. Здесь никто не смотрел на нее.       — Кузина!       Она вздрогнула так сильно, что чуть не поскользнулась на гладких плитах. Сердце подскочило к горлу, и она замерла, прижимая руку к груди.       Дейрон сидел на парапете узкого стрельчатого окна, свесив длинные ноги в высоких сапогах. В одной руке он держал бурдюк из темной кожи, другой опирался на каменный простенок. Он улыбался не криво, как обычно, а открыто, почти весело, и в этой улыбке было что-то мальчишеское, он отсалютовал ей.       — Иди сюда, посиди со мной. Я тут прячусь.       Она не двинулась с места, разглядывая его настороженно.       — От кого прячешься? — спросила она, и голос ее прозвучал глухо в пустой галерее.       — От всех. — Дейрон отпил из бурдюка, вытер рот тыльной стороной ладони и похлопал по каменному подоконнику рядом с собой. — В основном, конечно, от отца. Садись.       Она подошла медленно, неслышно ступая по плитам. Бордовое платье шуршало, и этот звук казался слишком громким в тишине. Дейрон смотрел на нее, склонив голову к плечу, и в глазах его прозрачных, голубых, с вечной усталостью появилось что-то новое. Любопытство, может быть.       — Хорошее платье, — сказал он, когда она забралась на парапет и села рядом, оставив между ними локоть расстояния. — Подарок Дейллы? — он знал ответ и спрашивал просто так.       Дейнора, совершенно не думая, задрала юбки, садясь рядом, но свешивая ноги в другую сторону, в пустоту, туда, где внизу была земля, покрытая влажной прибитой травой. Пахло дождем, зеленью и землей. Ей нравилось. На мгновение она задумалась, быть может, стоит прыгнуть? Она прикрыла глаза, представляя, как влажная земля принимает ее, накрывает всю, как она чувствует ее во рту…       — Ты слушаешь? — Касание Дейрона вернуло ее в реальность, и она осознала, что наклонилась слишком сильно, словно и вправду хотела прыгнуть. — Или думаешь, как навесить на меня еще и твою смерть? — Он кивнул в сторону земли. — Хочешь прыгать, делай это не при мне, идет? — И снова этот смешок. Он отпил вина, утер губы. — Будешь? На, на, пей.       Он протянул ей бурдюк, и она сделала глоток, тут же закашлявшись.       — Так почему ты прячешься от отца? — Она все смотрела в окно, чувствуя его плечо своим.       Дейрон снова отпил, поморщился и со страдальческим лицом повернулся к ней, едва не стукнувшись с ней лбом.       — Кира беременна, — он поджал губы, — а я… — Он развел руками, снова задевая ее. — Не знаю… Я чувствую себя странно. Мой ребенок? Представь меня отцом, кузина! Я… я… не создан для этого, — он все что-то бормотал.       Создан. Все они созданы. Она вспомнила своего отца. Все твердили, что он безумен. Он и был. Он делал много странных вещей, но ей он был отцом, и она бездумно любила его.       Мысль о беременности Киры отдалась где-то внутри сладким ожиданием, неожиданно преображая Дейрона, делая его интереснее. Она чуть откинулась назад, взяла его руку, переплетая их пальцы. Он замер, смотря на их руки с мрачным непониманием.       — Ты будешь хорошим отцом, и твоя дочь будет любить тебя, — сказала она, свято веря в это.       — Дочь… Я… Дейнора. — Он растерялся, не находясь в словах, даже попытался высвободить руку, но она лишь сильнее сжала ее.       — Дейрон, — сказала она, и в голосе ее прозвучало что-то новое — неуверенное, почти детское, — ты меня поцелуешь?       Он замер.       — Это плохая идея, — сказал он, но голос его дрогнул.       Он, видимо, считал ее сумасшедшей. Он только что рассказал ей о беременности жены, а она… Она попросила его… Он растерянно уронил бурдюк, и тот с глухим звуком упал на пол, разливая вино.       — Я знаю, — ответила она. — Поцелуй.       — Нет. — Он мотнул головой, цепляясь за остатки совести.       — Пожалуйста.       С его губ сорвался стон отчаяния, потому что человек он был не то чтобы хороший, ненавидящий себя и свою слабость.       Он наклонился медленно, словно давая ей время отстраниться, но она не отстранилась. Губы его были мягкими, влажными от вина, и пахли чем-то сладким, приторным, как те цветы, что Дейлла вплетала ей в волосы. Он целовал ее не так, как Дейлла — неумело, по-детски. Он целовал ее по-взрослому — глубоко, неторопливо, и она чувствовала, как сердце бьется где-то в горле, как в животе разгорается тот же огонь, что по ночам.       Она придвинулась ближе, положила ладонь ему на грудь, чувствуя, как сердце колотится под тканью камзола, как напрягаются мышцы, когда она сжимает пальцы. Дейрон отстранился первым.       — Хватит, — сказал он, тяжело дыша, и в голосе его прозвучала та же хрипотца, что у его отца в библиотеке. — Хватит, Дейнора.       — Почему? — спросила она, не желая отстраняться.       — Потому что ты моя кузина. Потому что я пьян. Потому что у меня беременная жена. Потому что если отец узнает… — Он не договорил, только покачал головой и отодвинулся, оставляя между ними холодную пустоту.       Она не убирала руку с его груди. Чувствовала, как под тканью камзола бьется сердце — неровно, сбивчиво, зная, что он уже сделал непоправимое.       — Поцелуй еще, — повторила она, и голос стал ниже, почти неузнаваемым.       Дейрон откинул голову назад, рассмеялся негромко, с хрипотцой, и в смехе его не было насмешки, только удивление и какая-то грустная, почти безнадежная тоска.       — Ненасытная, — сказал он, качая головой. — Ты все же наша кровь, да?       — Тогда накорми меня, — сказала она, и это прозвучало почти как приказ. — Поцелуй. Ты же хочешь.       Он помолчал, разглядывая ее лицо, бледное, с огромными фиалковыми глазами, которые в сумраке галереи казались черными, с приоткрытыми губами, на которых еще оставался вкус его вина.       — Хочу, — признался он тихо. — Хочу, Дейнора. Но не должен.       — Это не ответ. — Она подалась вперед, сокращая расстояние, и он не отодвинулся. — Дейрон. Пожалуйста.       Она редко говорила «Пожалуйста», но сейчас слово сорвалось с губ само, и в нем было столько отчаяния, что он вздрогнул.       — Ты не отстанешь? — спросил он, и в голосе его прозвучала обреченность человека, который знает, что проиграл, но хочет сделать вид, что у него был выбор.       — Нет.       Он вздохнул, и его руки легли ей на талию. Она почувствовала их сквозь тонкую ткань платья, и по телу пробежала дрожь не от холода, а от того, что наконец-то кто-то касается ее, не спрашивая разрешения, не отшатываясь, не читая нотации.       — Это платье моей матери, — его нос коснулся ее щеки, затем он коснулся того же места губами, сжимая ее крепче, — я помню ее в нем. Лицо я помню плохо, но платье помню. — Он целовал ее маленькими короткими поцелуями. Нос, скулы, веки.       Наконец его рот снова накрыл ее, она довольно закрыла глаза. Вкус вина смешивался с вкусом его слюны, и она чувствовала горечь и сладость одновременно, и это было правильно — так и должно быть, когда целуешь кровь.       Она придвинулась ближе, положила ладонь ему на затылок, пальцами вцепилась в спутанные светлые волосы. Он издал тихий звук, похожий на смешок, и притянул ее к себе сильнее, сжимая талию так, что ткань платья натянулась.       — Ты… — прошептал он ей в губы, — кто учил тебя целоваться?       — Дейлла, — шепнула она, потираясь носом о его нос.       — Боги, ты сумасшедшая, да?       Она не дала ему сказать больше. Сама потянулась к нему, снова поймала его губы и теперь целовала иначе, настойчивее, с языком, с укусами. Она вжалась в него всем телом, чувствуя, как его руки скользят по спине, по бедрам, останавливаются на талии, сжимают, снова разжимаются, словно он не знает, куда их деть.       — Дейнора, — выдохнул он, отрываясь от ее губ, и в голосе его была мольба. — Хватит. Правда. Отец убьет меня.       — Не убьет. — Она поцеловала его в уголок рта, в щеку, в шрам, в обрубок уха, покрытый грубой кожей. — Он ничего не узнает.       — Ты слишком в этом уверена. — Он закрыл глаза, когда ее губы коснулись его шеи, и она почувствовала, как под кожей бьется пульс — быстро, панически. — Ты и сама не понимаешь, что именно сейчас делаешь. Глупая девочка, я плохой человек. Я хуже, чем ты думаешь.       Дейнора не слушала. Ей было все равно, плохой он или хороший. Ей нравилось, как его язык скользил по ее языку, как он покусывал ее нижнюю губу — нежно, почти робко, словно боялся сделать больно. Она же не боялась. Она сама вцепилась зубами в его губу, не сильно, но достаточно, чтобы он охнул и дернулся.       — Ты целуешь меня потому что я в платье твоей матери? — шепнула она в его губы.       Она бы поняла, если бы он ответил «Да». Она бы и сама поцеловала бы кого-то похожего на ее отца без раздумий. Она и сейчас целовала Дейрона, потому что он был сыном ее дяди, потому что он сам скоро станет отцом и тогда вся его любовь, все его поцелуи достанутся другой девочке.       — Что? — Он отстранился, на этот раз окончательно. — Нет, Семеро, конечно нет! Нет, Дейнора. Я целую тебя, потому что ты рядом. Потому что ты хочешь этого. Потому что я пьян и слаб, и не умею отказывать красивым девочкам. Не делай это еще более грязным, прошу.       Губы остыли, запал спал, и Дейрон выглядел глубоко уставшим. Он спрыгнул с окна, подал ей руку, сам едва не запутавшись в ногах.       — Иди к себе, и прошу, ради нашей… дружбы, молчи об этом, хорошо? Не говори никому, даже Дейлле.       Она снова осталась одна. Покои ее стали еще более пустыми, хотя в них ничего не изменилось — тот же гобелен с оленями, та же кровать с резными столбиками, тот же кувшин с водой на столике. Но Дейнора чувствовала, как пустота сгущается, как давит на плечи, как заползает в грудь холодным, липким страхом.       Мысли стали дурными.       Она ловила себя на том, что подолгу сидит у окна, глядя на дорогу, ведущую из замка, и представляет, как уходит по ней босиком, в одной рубашке, в темноту. Представляет, как трава щекочет лодыжки, как ветер треплет волосы, как она идет, идет и никто ее не ищет. Потом она представляла, как падает в траву, как трава смыкается над ней, как она становится землей, травой, ветром и больше не чувствует ничего.       Дейнора и не заметила, как вновь начала срывать кожу у ногтей. Кожа давно зажила, и там не было даже заусенцев, но она с твердой решимостью сорвала ее. Больно, щипало, но она не перестала, лишь когда кровь проступила, Дейнора остановилась и взяла указательный палец в рот, стараясь успокоить кожу. Дядя будет зол.       Мысль о беременности Киры оказалась странной — не горькой, как она ожидала, а взбудоражившей, почти лихорадочной. Дейнора ловила себя на том, что думает об этом в самые неподходящие моменты: за утренним умыванием, когда служанка расчесывала ее волосы, за обедом, когда смотрела, как Кира отодвигает от себя жирное мясо и берет только хлеб с водой.       Новая жизнь. Комок органов и крови внутри другого человека.       Она никогда не видела младенцев. В Королевской Гавани их прятали в детских, подальше от чужих глаз, а если она случайно встречала кормилицу с узлом тряпья на руках, то отворачивалась — не от равнодушия, от страха. Маленькие существа казались ей хрупкими до жути, до тошноты — одна неловкое движение, и все, сломаются.       Сейчас, глядя на Киру, она чувствовала что-то другое.       — Можно я посижу с тобой? — спросила она однажды после завтрака, когда Кира направилась в свои покои отдыхать, как велел мейстер. — Если ты не против.       Кира удивилась. Черные глаза расширились, а выкрашенные в розовый брови поднялись. Они с Дейнорой почти не разговаривали до этого, только короткие, вежливые фразы за столом.       — Конечно, — сказала она, и в голосе ее прозвучало осторожное любопытство. — Я буду рада.       Дейнора пошла за ней по коридору, чувствуя, как внутри поднимается то странное, темное возбуждение. Она смотрела на спину Киры, на ее платье — свободное, небесно-голубое, которое скрывало фигуру, но не могло скрыть того, как изменилась ее походка. Стала тяжелее, медленнее. Как будто она несла в себе не просто ребенка, а целый мир.       В покоях Киры пахло лавандой — сушеные цветы лежали в чаше на столике. Дейнора села на стул у окна, сложила руки на коленях и смотрела, как Кира устраивается в кресле с вышивкой в руках.       — Ты не обязана сидеть со мной, если скучно, — сказала Кира, не поднимая глаз.       — Мне не скучно, — ответила Дейнора, и это было правдой.       Она смотрела на округлившуюся грудь Киры, на то, как ткань платья натягивается на животе, хотя живот был еще почти незаметен, только легкое округление, которое можно было принять за сытный обед.       — Ты изменилась.       — Это все ребенок, — сказала она, положив руку на живот. — Он меняет все. Даже то, как ты думаешь, как чувствуешь.       — Расскажи, — попросила Дейнора, и в голосе ее прозвучало что-то жадное, почти неприличное. — Как это — носить внутри другого человека?       Кира посмотрела на нее долгим взглядом. Потом отложила вышивание и подалась вперед.       — Это странно, — сказала она тихо. — Сначала ты не веришь. Думаешь, мейстер ошибся. Потом начинает тошнить по утрам, и ты понимаешь: нет, не ошибся. А потом, когда он начинает шевелиться… — Она замолчала, провела ладонью по животу, и лицо ее стало мечтательным, почти счастливым. — Это как если бы внутри тебя жила бабочка. Или рыбка. Такая маленькая, слабая, но уже живая.       Дейнора слушала, затаив дыхание. Она представила: внутри, под кожей, под мышцами, под слоем жира — маленький комочек. С сердцем, которое бьется.       После того разговора Дейнора стала часто навещать Киру. Они сидели в ее покоях, пили травяные чаи, которые велел мейстер, и говорили о пустяках, о погоде, о тканях, о том, какой цвет лучше подойдет будущему ребенку. Дейнора слушала вполуха, а сама смотрела. Смотрела, как округляется живот Киры — медленно, но верно. Как наливается грудь, становясь тяжелее, полнее.       Дейрон был удивлен. И тревожен.       — Зачем ты ходишь к ней? — спросил он однажды, прижав ее к стене в той самой дальней галерее, где они целовались. — Что ты хочешь от нее?       — Ничего, — ответила Дейнора, глядя на него снизу вверх. Ей нравилось, как он волнуется. Как его пальцы сжимают ее плечо. Как под глазами залегли тени — он плохо спал последние ночи, она знала. — Она моя родня. И она носит под сердцем мою кровь.       Дейрон сжал челюсти, и желваки его заходили под тонкой кожей.       — Ты пугаешь меня, — сказал он тихо. — Ты пугаешь ее. Она сказала, что ты смотришь на нее так, будто… — Он замолчал, не договорив. — Прошу, прекрати.       Она прекратила. Ненадолго, потому что одной ей было невыносимо. Дядя избегал ее, Дейлла была занята, а Рей слишком маленькая.       Сегодняшний день был особенно радостным, потому что Кира дала ей потрогать живот, послушать его, приложившись ухом к горячей даже сквозь платье натянувшей коже.       Дейрон вошел без стука — пьяный, шатающийся, в темно бордовой тунике, заляпанной вином. Волосы растрепались, руки его мелко дрожали.       Она сидела на кровати, поджав ноги, в тонкой ночной рубашке, волосы — распущены, спутанные, падают на плечи. Свеча на столике почти догорела, оплыла, и в комнате стоял полумрак. Он просто прошел к кровати и тяжело опустился на ковер прямо на пол, у ног, как побитый пес. Спиной прислонился к деревянной опоре кровати, вытянул ноги и уронил голову на грудь.       Она смотрела на него сверху вниз, не двигаясь. Он пах вином. Сильнее, чем обычно. Сладковатый, приторный запах заполнял комнату, смешиваясь с ароматом догорающей свечи и сухой пылью ковра.       — Зачем ты издеваешься? — спросил он, не поднимая головы. Голос его был глухим, с хрипотцой. — Зачем ходишь к ней?       — Я не издеваюсь, мне просто интересно.       — Ты пугаешь ее. — Он поднял голову, и в свете догорающей свечи его лицо казалось мертвенно бледным. Тени под глазами — почти черные. Шрам на щеке резко выделялся, еще более белый.       Дейнора нахмурилась. Внутри шевельнулось что-то нехорошее, но она отогнала это чувство.       — Я не сделала ничего плохого, мы просто говорили.       Дейрон закрыл лицо ладонями. Плечи его вздрагивали, и он истерично рассмеялся.       — Ты ненормальная, — сказал он в ладони. — Ты такая же ненормальная, как твой отец. — Он убрал руки, посмотрел на нее. — Почему ты не можешь быть нормальной, Дейнора? Почему ты не можешь просто сидеть и вышивать, как Дейлла? Почему ты должна лезть в чужую жизнь, пугать людей, целовать меня, а потом ходить к моей беременной жене, будто ничего не произошло?       Она не знала, что ответить.       Правда была в том, что она и сама не понимала, зачем ходит к Кире. Может быть, потому что ей нравилось смотреть на округлившийся живот? Может быть, потому что это злило Дейрона и он обращал на нее внимание? А может быть, потому что в глубине души ей хотелось оказаться на месте Киры носить под сердцем ребенка, чувствовать, как он растет, как шевелится?       Она спустилась с кровати. Босиком, бесшумно, как призрак. Тонкая ночная рубашка струилась по телу, облегала грудь, бедра, открывала ключицы. Дейрон поднял голову и замер.       Она опустилась на ковер рядом с ним. Села на колени, так близко, что чувствовала тепло его тела, запах вина, слышала, как он дышит прерывисто и сбивчиво.       — Я не знаю, зачем я это делаю, — сказала она, глядя ему в глаза. — Может быть, потому что мне одиноко.       Он отвел взгляд, и она поняла, почему.       Ткань рубашки была тонкой, почти прозрачной в полумраке. Под ней ничего не было. Грудь ее маленькая, с твердыми сосками проступала сквозь ткань. Бедра, живот — все было видно, если присмотреться.       — Ты… — голос его сел. — Ты не должна так ходить.       — Почему? — спросила она, и в голосе ее не было кокетства. Только искреннее недоумение. — Это мои покои. Я никого не ждала.       — Я пришел, — сказал он, не открывая глаз. — Я пришёл, и ты… — Он сглотнул. — Ты не можешь просто сидеть рядом со мной в таком виде.       — А в каком виде я должна сидеть? — Она наклонила голову, и волосы упали на лицо, скрывая его.       Порой она думала, что к ней придут без приглашения, застанут с рукой меж бедер… Заменят ее руку на другую, большую, тяжелую… Дейнора предпочла бы, чтобы тут был ее дядя, но его не было. Был лишь крайне раздосадованный Дейрон.       Дейрон открыл глаза, уставился на нее своими жалостливыми голубыми глазами и смотрел на нее долго, очень долго. Потом протянул руку и коснулся ее волос. Пальцы его дрожали.       — Ты даже не представляешь, какая красивая, не осознаешь, как… Пекло! — Он устало отдернул руку, откинул голову.       — Если ты хочешь, то поцелуй, я не против. — Это казалось логичным и естественным сейчас.       — Дейнора… — Он вновь закрыл глаза, и в голосе его была мольба: — Не надо. Пожалуйста. Кира ждет ребенка. Я не могу…       — Но ты ведь хочешь? Ты сам сказал, что я красивая. Мне нравится Дейлла, и я ее целую. Разве так не должно быть? — Она положила ладонь ему на грудь, почувствовала, как сердце колотится под тканью. Пальцы ее скользнули выше, к шее, сжимаясь на горле, но лишь на мгновение. — Поцелуй меня, Дейрон, — прошептала она. — Как тогда. В галерее.       — Ведьма. Боги, как я ненавижу себя, — сказал он, но его рука уже легла на ее талию, скользнула ниже, сжала ткань.       — Я хочу, чтобы ты забыл о Кире. О ребенке. Об отце. Хочу, чтобы ты думал только обо мне. — Она коснулась губами его губ — легко, почти невесомо.       Он замер на мгновение. А потом сдался.       Его губы накрыли ее, он слабо простонал, вцепившись в ее волосы, прижимая ее сильнее. Это было не так, как в галерее. Теперь было жарко, влажно, он не стесняясь сжимал ее, заставляя ее мысленно ликовать: «Сожми сильнее».       Будто читая ее мысли, он сжал ее талию, притянул ближе, и она почувствовала, как он твердеет под тканью штанов.       Она хотела, чтобы на месте Дейрона был другой. Высокий, широкоплечий, со светло-фиалковыми глазами и суровым лицом. Но тут был лишь Дейрон, и она брала то, что могла взять.       Пальцы его впились в ягодицы сквозь тонкую ткань ночной рубашки, сжали, приподняли, и она охнула ему в рот от неожиданности. Он усадил ее на себя, на бедра, и ткань ночного платья задралась, оголив ее ноги.       — Боги, — выдохнул он, отрываясь от ее губ, — Боги наказали меня. Женили раньше, чем я встретил тебя.       Она не поняла, что он имел в виду. Да и думать сейчас не хотелось вовсе. Он был таким грустным, ее кузен, и то, что теперь он задыхался под ней, Дейнору радовало. Теперь он не грустил.       Ей нравилось.       Нравилось, как он пахнет — вином, потом, чем-то сладким, приторным. Нравилось, как его пальцы сжимают ее ягодицы, как прохладный воздух касается оголенных бедер. Нравилось, что он не спрашивает разрешения. Не останавливается. Не говорит, что это неправильно. Наконец-то.       Она провела руками по его плечам, сжала их и почувствовала, как он вздрагивает, как мышцы напрягаются под ее пальцами. Он застонал тихо, сдавленно и прикусил ее нижнюю губу, не больно, но чувствительно.       — Кузина, — прошептал он, уткнувшись лицом в ее шею. Губы его скользили по коже горячие, влажные, оставляя за собой дорожку мурашек.       Дейнора не отвечала. Запрокинула голову, закрыла глаза, чувствуя, как его язык выписывает узоры на ее шее, на ключицах, прикусывает и тут же зализывает. Внизу живота снова разгорался огонь. Он хотел ее.       О близости она знала лишь из книг, но когда он вдавился своим пахом — твердый и горячий, Дейнора знала: так и должно быть. Не умом, но телом. Бедра ее сами собой прижались плотнее, и он выдохнул сдавленно, беспомощно открыл рот, глубоко дыша.       — Блять, не хватало еще тебя обрюхатить, — как-то неловко и горько-весело прошептал он.       По его лицу пробежала судорога — борьба между желанием и тем, что он называл «правильным», но правильность проигрывала. Она всегда проигрывала, когда в игру вступала плоть.       Ее платье задралось еще выше, почти до талии, и Дейрон судорожно гладил ее голые ягодицы, что-то бормоча между поцелуями.       Она взяла его лицо в ладони, провела пальцами по шраму, по едва заметной светлой щетине, по губам — влажным, припухшим от ее укусов. Посмотрела на него — усталого, пьяного, несчастного и почувствовала что-то, похожее на любовь. Или на жалость. Или на то и другое вместе. Бедный кузен так страдал, это лишь малое, что она могла ему дать, ведь так?       Она думала об этом, когда он целовал ее шею, — о том, что он ее брат. Двоюродный, не близкий, но все же брат. Одна кровь. Один род. Драконья кровь, которая текла в их жилах, горячая, неспокойная, требующая родства с родством.       «Кира не наша кровь, — подумала Дейнора, и мысль эта пришла неожиданно, но укоренилась сразу, пустила корни в том темном, голодном месте, что жило в ней. — Ее ребенок наполовину чужой. А наш был бы чище. Лучше».       Он не трогал ее больше, чем нужно. Не задирал платье выше, не касался груди, не пытался расстегнуть штаны. Он только направлял, двигал ее бедрами, водя по своему возбуждению, медленно, ритмично, и от этого трения у нее все горело, Дейнора чувствовала влагу меж ног, но он все еще ничего не делал.       — Дейрон, — прошептала она. — Сделай же что-нибудь!       — Тс-с. — Он прижал палец к ее губам, и она послушно замолчала, потому что ей нравилось его слушать.       Больше она и не говорила. Только двигалась, медленно, неумело, как учили его руки. Они лежали на ее бедрах, сжимали, приподнимали, опускали, и она чувствовала, что под тонкой тканью его штанов он твердый и горячий.       «Так вот что они делают в постели, — подумала она, и мысль эта была странно спокойной, почти научной. — Трутся друг о друга? Как животные».       Ей нравилось. Нравилось чувствовать его твердость даже через ткань, нравилось, как он тяжело дышит, как его пальцы впиваются в ее кожу, как он кусает губу, чтобы не застонать. Нравилось, что он смотрит на нее — не на платье, не на волосы, а на нее, на ее лицо, на ее глаза, на то, как она приоткрывает рот, когда движение становится особенно сладким.       — Ты красивая, — повторил он. — Ты не знаешь, какая ты красивая.       Такой хороший. Он хвалил ее, и сердце от этого билось быстрее. Она провела рукой по его груди, расстегнула верхнюю пуговицу туники, потом следующую. Он не останавливал, только смотрел и тяжело дышал.       — Что ты делаешь?       — Хочу тебя видеть, — ответила она, и это было правдой. Она хотела видеть его кожу, его грудь, которая вздымается и опускается. Хотела прижаться к ней щекой, услышать, как бьется сердце.       Дейнора хотела продолжить, но Дейрон убрал ее руки и рывком стянул тунику через голову. Кожа у него белая, гладкая, почти без шрамов. Это даже расстраивало. Но стоило ей провести ладонью по груди, по соскам, как он подался вперед слабо простонав.       — Ты горячий, — сказала она. — Как будто у тебя жар.       — О, я точно болен, — горячо прошептал он.       Она улыбнулась странно, невесело и наклонилась, чтобы поцеловать его. Он ответил — жадно, голодно, и его язык снова оказался у нее во рту.       Дейнора все двигалась на нем медленно, чувствуя, как внутри все сжимается, как мокро, как трудно дышать. Ей хотелось снять с него штаны, прижаться к нему без ткани, почувствовать его кожу к своей коже, но она не знала, как это делается, и боялась спросить.       «Может быть, в другой раз, — подумала она. — Если он придет снова».       — Дейнора, — прошептал он, и голос его сорвался. — Я сейчас…       Она не поняла, что он имел в виду, но почувствовала, как его пальцы впились в ее бедра, как он замер, напрягся, а потом выдохнул — долго, с хрипом, — и обмяк, уронив голову ей на плечо.       Она замерла, не понимая. Внутри у нее все еще горело, пульсировало, требовало продолжения, но он больше не двигался. Только дышал тяжело и часто, и его дыхание обжигало ее ключицы.       — Прости, — сказал он, не поднимая головы. — Прости, я не должен был…       — Почему ты извиняешься? — спросила она, и в голосе ее прозвучало искреннее недоумение.       — Потому что я использовал тебя, — сказал он.       Она смотрела на него долго, очень долго. Потом взяла его лицо в ладони и поцеловала нежно, почти по-матерински.       — Ты не использовал меня, — сказала она. — Я сама хотела.       Глупый, такой взрослый и такой глупый. Дейнора расстроилась, когда он все же аккуратно отстранил ее, вставая, натягивая тунику обратно. На штанах у него было мокрое пятно.       Дейнора вернулась в постель, сидела, притянув ноги к груди, смотря, как кузен пытался прийти в себя, как жадно пил воду, как приглаживал спутанные волосы мокрой ладонью.       — Прошу, об этом тоже не говори, идет?       Кивок. Дейнора понимала: если она хочет, чтобы это повторилось, нужно молчать. Дядю бы наверняка это расстроило.       Дейрон ушел, а она все сидела и думала.       Это она его использовала. Нагло и абсолютно бессовестно. Потому что до одури хотела его отца.