Умение обращаться с ядами

Зачем Джейс привёл его сюда? Последний раз Виктор был на вечеринке… Когда? Наверное, школьный выпускной можно назвать вечеринкой — хотя Виктор не называл. Испытанием, издевательством, даже пыткой — да. Он скрывался на балконе, жевал что-то пересоленное, пережидал, пока отгремит раздражающая музыка, со столов исчезнет большая часть блюд, закончится один, второй, третий (да сколько можно) медленный танец. И он сможет уйти незамеченным. Не слишком рано. Надо было удостовериться, что алкоголь в бумажных упаковках от сока выпит тоже, до капли. Что обезумевшим от дешёвой выпивки и близости настоящей взрослой жизни почти-бывшим одноклассникам плевать, куда там этот ботаник крадётся вдоль стенки. И тогда — прокрасться, выскользнуть на свежий воздух и исчезнуть из их жизней навсегда. На такой вечеринке Виктор был однажды — и вот опять. Зачем Джейс привёл его за собой в этот распухший звуками, ароматами, телами зал? Зачем Виктор согласился последовать за ним? Потому что это Джейс, а за Джейсом он готов следовать куда угодно, хоть в клуб, хоть в пекло преисподней, хоть на сцену — постоять в сторонке, щурясь от выгрызающего сетчатку света, пока партнёр презентует их очередное творение? Постоять в сторонке, у барной стойки, пока он завоёвывает танцпол, пока ему отдают его без боя. Днём в лаборатории он смотрел так проникновенно, рассказывал что-то про неформальное празднование очередного научного прорыва, про «отдохнуть и повеселиться», и глаза его блестели восторгом — Виктор не умел отказывать, когда он так смотрел. Виктор не умел ему больше отказывать в принципе. Как ему отказать, этим глазам, этим губам, этому голосу? Хотелось соглашаться сразу, не дослушав — Джейс никогда не предложил бы ничего опасного, неприятного, хоть сколько-нибудь разочаровывающего. Ну, кроме этой вечеринки. Только что здесь неприятного? Расти в Зауне было неприятно, мягко говоря. Опасно и разочаровывающе. А ночная жизнь Пилтовера мало чем отличается от жизни дневной: блестящая. Слегка раздражающая. Громкая, яркая, чересчур. Но выносимая. Выносимее лет, проведённых в Зауне, уж точно. Логичным было это предположить. Даже доказать уравнениями на бумаге. Значит, и пару часов у барной стойки выдержать Виктор сможет. «Отдохнуть и повеселиться», выпить чего-нибудь крепкого — только бы не спрятанного в упаковке от сока. Чего-нибудь взрослого. И выдержать этот разочаровывающий вечер, как взрослый, бросая ободряющие улыбки на танцпол, Джейсу. Чтобы тот отдыхал и веселился по-настоящему. Первый коктейль действительно оказался взрослым. Обжигающим горло, согревающим грудь, возвращающимся в голову летним маревом над горячей мостовой. Как Виктор и хотел. Трусливо, может — сбежать в дрожащий мираж собственного сознания от громкой музыки, извивающихся тел, их скорости. Замедлить движение мира. Но кто его осудит? Здесь так принято — сбегать. В соприкосновения бёдер, в крепкий алкоголь, в — Виктор был уверен — лёгкие заунские наркотики. Где-то в кабинках туалета. Разве предосудительно не выделяться? Он и так выделялся, постоянно — и никогда этого не выбирал. Провались оно всё. Не быть сегодня особенным — тоже способ эскапизма. Второй коктейль. Зачем всё-таки Джейс позвал его с собой? Знал ведь, что Виктор не танцует — не танцевал бы, если бы и мог. Пожалел напарника, работающего сутки напролёт, не разгибая спины? Не мог отдыхать и веселиться в полной мере, зная, что Виктор где-то там, в лаборатории, один, ломает голову над новой деталью волшебного механизма? Эгоистично. Виктор ему мешает своим нежеланием разделять с ним что-то, кроме исследований? Его яркую, громкую, слегка раздражающую жизнь «человека прогресса»? Джейс постоянно извиняется — только глазами — когда вваливается в лабораторию с перегаром, наутро после очередного приёма. Когда вваливается в неё поздней ночью, с очередного приёма сбежав. Ему кажется, что он забирает всё веселье и весь отдых себе, пока Виктор бьётся над сочетаниями рун, страдает от одиночества? Смешно, просто смешно. И хорошо — можно послать эту горькую улыбку на танцпол. Он как раз смотрит. Очевидно, у них разное представление о многих вещах. Очевидно, они разные — хоть Виктор иногда и забывает об этом, когда в руку ложится нужный инструмент, прежде чем он успевает об этом подумать. Когда широкие горячие ладони ложатся на плечи, начинают массировать шею, прежде чем Виктор осознает боль в затёкших мышцах. Когда эти руки ложатся на талию Мэл Медарды — и они танцуют вместе в неоновом мерцающем свете. Сегодня тут отдыхает половина Пилтовера — и зачем Джейс позвал его? Не выделяться? Или посмотреть, как он обнимается с Мэл? Улыбка застряла полумесяцем где-то в горле, поперёк. Её не вытащить оттуда, не вскрыв скальпелем трахею, не заляпав всё вокруг зловонной, замершей в венах кровью. На Мэл сегодня красное платье — и красный в свете стробоскопов кажется сиреневым. Значит, и кровь Виктора будет сиреневой. Ядовитой, как шиммер. Но скальпеля нет под рукой — и улыбку приходится протолкнуть вниз большим едким глотком спирта. Они разные. Виктор не мог танцевать — и в Мэл не мог бы влюбиться, если бы и захотел. Он вообще не влюблялся. Он гнил любовью. Закупоривал её в себе, как биологическую угрозу, завинчивал болты в крышку, опечатывал — чтобы не вырвалась. Не отравила их работу, их исследования, их совместную мечту. Перспектива излечить Заун, а когда-нибудь, может, и всю Рунтерру гораздо важнее токсичных, губительных чувств. Заун страдает, опасные химикаты разъедают лёгкие его жителей уже сейчас, буквально. Разъедает ли любовь Виктора? Логично предположить, что нет. Можно даже доказать уравнениями на бумаге. А ревность? Разъедает ли ревность? Имеет ли он право ревновать Джейса к Мэл, к тому, как они танцуют, как гармонично двигаются их тела? Как одно. Идеально. Может ли он ревновать руки, которые лежат у неё на талии — вместо того, чтобы подавать инструмент? Или массировать шею? Они похожи своим эгоизмом. Джейсу стало бы спокойнее, приобщись Виктор к его беспорядочной, блестящей пилтоверской жизни. Находи он радость в приёмах и вечеринках. Будь он рядом, постоянно. Виктору тоже хотелось бы держать Джейса рядом — запереть в лаборатории и уничтожить ключ. Аннигилировать дверь. Вместе запечататься внутри, приварить крышку намертво и качаться на поверхности гниющих чувств, раскинув руки в стороны. Как в потоках магии. Сутками, месяцами, столетиями. Касаться друг друга, передавая инструменты, опережая просьбы. Молчать гудением механизмов. Переписываться непереведёнными ещё рунами. Остаться последними людьми на планете — и больше никогда не видеть, как он обнимает Мэл Медарду. Джейс неправ, если думает, что Виктор не желает разделять с ним его жизнь. Виктор ведь и хотел доказать это, придя сюда. Заполнить это слепое пятно. Показать, что он может существовать отдельно от лаборатории, что его бытие не ограничивается стенами Академии, что он умеет носить что-то кроме форменных жилетов и пить что-то кроме горького кофе. Повеселиться так, как веселится Джейс, стать частью его реальности. Маленьким элементом в общей картине его быта вне работы. А потом — может быть — разрастись по этой картине плесенью, медленно пустить корни и в другие её компоненты. Отравить собой безвозвратно. Втянуть партнёра в хранение запрещённых чувств. Но тот опередил Виктора — и чувства его не нуждались ни в карантине, ни в особом содержании. Зачем, ну зачем он пригласил Виктора сюда? Чтобы зло пошутить? Подвергнуть его жизнеспособность унизительному испытанию? Эгоистично. Жестоко. А почему Виктор согласился пойти? Уж не потому ли, что устал изводить себя фантазиями о происходящем на вечеринках? Устал заполнять дыру, оставляемую Талисом в пространстве лаборатории, мыслями о том, с кем он пьёт, на кого смотрит, на чьи талии опускает свои горячие ладони? Эти мысли мешали работать. Грязным ногтем ковыряли пломбы на бочках, помеченных оскалившимся черепом. Ненавязчиво так, нарочито непринуждённо. А нечего хранить в груди биологически опасные отходы. Давно пора их утилизировать — переработать в ещё более упорный труд и ещё более жгучее желание выжить — и позволить Джейсу отличаться. Отдыхать и веселиться. Влюбляться в Мэл Медарду. Любить кого угодно — и не любить Виктора взаимно. У Джейса блестящее от пота лицо. Капли на висках, чуть влажная прядь волос на лбу. И шея — запертая в объятиях изящных рук с дорогим маникюром. Ключ, у кого ключ? Мэл тоже хотела бы уничтожить его, сберечь их совместное одиночество? Можно ли ещё взломать этот замок, подобрать отмычку, сочетание рун — распахнуть эти руки, ворваться между ними, схватить Джейса и увлечь за собой в лабораторию, как он Виктора — сюда? Эгоистичное желание. Глухой едкий голос из запечатанной бочки. Видеть — значит контролировать. Наблюдение — тоже часть эксперимента. И плевать, что субъект и объект исследования поменялись местами, и тезис теперь звучит «насколько будет больно» вместо «как проводит свои вечера человек прогресса». Эксперимент нельзя остановить по прихоти постороннего. А Виктор был здесь — посторонним. Чужим. Сколько бы спиртного ни выпил, сколько бы кривых улыбок ни достал из горла. Неподвижная, дрожащая в себя чёрная дыра в центре вращающейся живой вселенной. Кажется, это четвёртый коктейль. Мир настолько сбавил скорость, что можно читать по губам. Или это начался медленный танец (да сколько можно). Танец, как и коктейль сегодня, четвёртый в жизни Виктора — а он снова наблюдает за ним через запотевшее стекло. Жуёт что-то пересоленное, как слёзы. Кажется, он этого не заказывал. Читать по губам можно — но не когда эти губы соприкасаются в поцелуе. Читать там уже нечего, это не текст, не книга, не инструкция к новому оборудованию. Это — кино. Мерцающие картинки на белой стене, четыре кадра в секунду. Визуальное высказывание, от которого перехватывает дыхание, заканчивается кислород и кажется, что умираешь. Это — катарсис. Зритель раздавлен, зритель аплодирует стоя, зритель ещё долго не оправится от увиденного. Браво создателям! Спасибо за приглашение на закрытый показ. Джейс опять смотрит, и в глазах у него раскаяние. Боги, только не это, Джейс, только не это. Не надо. За этим он пригласил Виктора — чтобы не нести вину в лабораторию, не травиться ей по пути через город? Джейс не умеет обращаться с ядами. Ему удобно выпотрошить эту вину прямо здесь, швырнуть через весь танцпол, избавится поскорее — пусть Виктор разбирается. Он умный, он умеет расшифровывать магические символы, складывать их в слова. Этот взгляд и есть слова. «Мне жаль», да, Джейс? Мне жаль, что я привёл тебя сюда. Мне жаль, что ты видишь это. Не смотри на меня, я раздет. Я трахаюсь с Мэл, Виктор. Не смотри, пожалуйста. Танцпол кружится вокруг, размазывается. Плывёт. Перед глазами появляются тонкие узловатые пальцы на барной стойке. И заботливо наполненный барменом стакан — как вовремя. Виктор делает всё, о чём Джейс попросит. Даже если взглядом. Даже если отвернуться и не смотреть, как он целуется с Мэл. И простить его за это. Или Виктор придумал эту просьбу, имитировал её реальность — чтобы переложить ответственность на Джейса. Отворачиваться вот так, когда перед тобой извиняются — грубо. Друзья так не делают. Друзья радуются, когда один из них влюбляется в красивую женщину. Друзья наутро спрашивают, как она в постели. Друзья могут завидовать. Не ревновать. Завидовать — не ревновать. Виктор должен хотеть оказаться на месте Джейса. Целовать потрясающе красивую женщину. Сжимать своими узловатыми пальцами её талию сквозь красное платье. Наутро хвастаться тем, что она хороша в постели. Виктор абсолютно точно не должен хотеть оказаться на месте Мэл. Какой это коктейль по счёту? Он абсолютно точно умеет считать до пяти. А дальше цифры превращаются в нерасшифрованные ещё руны. Кто-то что, курит шуримский кальян? От сладковатого дыма горло покрывается плёнкой, и все невыплаканные улыбки поднимаются из отравленных глубин вместе с желчью. Пульсируют в кадыке истерично весёлой музыкой. Невыносимо. Это испытание, издевательство, пытка. Хочется сбежать, вдоль стенки прокрасться в туалет и выблевать там всю гниль — а потом найти у умывальников подростков, толкающих заунскую дурь за горсть гексов. Хотя, малолетние дилеры и наследники богатейших домов Пилтовера в одном помещении? Невозможно. Дилерам будет за сорок, и они будут одеты в дорогие костюмы. А дурь всё ещё будет стоить пригоршню гексов. Одна улыбка всё же выпадает изо рта, царапает губы, растворяется в стакане где-то между кубиками льда. Невыносимо липкая улыбка. И кожа липкая. Яд внутри оказался опаснее, чем Виктор предполагал: на запечатанных крышках выступил конденсат. Надо пересмотреть условия хранения — он пока не представляет, как утилизировать несчастную влюблённость. Ему не оставили инструкций. Он, сам того не желая, оказался среди тех учёных, которые изучали радиацию — прежде, чем опасность постоянного облучения была доказана. Он умирал — по многим причинам. Его разъедали болезни, разъедало само время. И любовь? И ревность, гнилая, отвратительная ревность? От этого тоже умирают? Виктор изобрёл столько причин умирать, что уже просто смешно. Смешно на грани с тошнотой. Как будто, если рассмеяться, вывернет прямо в стакан. Сложно сдержаться. Сдерживаться невыносимо. Фитиль подожжён — и хочется взорваться гадким, отвратительно пьяным смехом. Лопнуть и заляпать всё вокруг чернотой, которую он годами оберегал внутри себя. Оберегал от неё мир. Травился сам — чтобы мир веселился и отдыхал. Чтобы целовался и влюблялся, танцевал медленные танцы и пил сок из винных бутылок. Где-то за стеклом, запотевшим от дыхания. Скажи спасибо, что дышишь. Работай больше, лучше, усерднее — и тебе разрешат вернуться и посмотреть на вечеринку с улицы. И не забывай улыбаться, не забывай смотреть в глаза. Не вынуждай партнёра извиняться. Он не справляется с виной, он не умеет обращаться с ядами. Жалей его, Виктор, жалей. Но не показывай этого, чтобы не задеть. Жалей тайно и желай ему лучшего. Умничка. Если он сейчас расплачется, это и правда будет равносильно взрыву. Это обрызгает людей вокруг, смутит их, расстроит. Это хуже, чем оступиться — калеке достаточно подать его палку, и он похромает дальше. А плачущему? Что ему подать? Почему-то люди коллективно решили, что платка недостаточно — и начинают суетиться, заглядывать в лицо, в душу. Потому что им мешают веселиться. Виктор мешает всем, он не умеет отдыхать. И веселиться не научен. Плакать тоже получается плохо: слёзы или застревают в горле, и там их можно проглотить, утопить в смрадной гуще — или вырываются наружу истерикой. Взрывом, граничащим с приступом. Панической атакой от осознания того, что Виктор допустил вопиющее нарушение протокола по сдерживанию биологической угрозы. Похоже, сейчас именно такой случай: музыка воет сиренами. Страшно, потому что впервые в жизни до убежища слишком далеко. Не добежать уже, не спрятаться. Люди вокруг корчатся в предсмертных муках, кричат ужасающе. Отчёт пошёл на секунды. Широкая, горячая ладонь обхватывает плечо. От этого тошнит ещё больше. От осознания непреодолимой близости. От необходимости заталкивать переливающиеся через край рёбер слёзы обратно в грудь, натягивать полумесяц улыбки на губы, калечиться о неё. От жалости к себе. Я просто отвратительный пьяный дурак, Джейс. Прости меня, как я прощаю тебе эти поцелуи. Эту невзаимность. Научи меня испытывать чувства, которые не нужно отправлять на карантин и трусливо запечатывать в бочки. Научи меня любить кого-то другого. Джейс говорит что-то, его губы шевелятся — но Виктор не может разобрать ни слова. Слишком громкая музыка. Слишком блестит на подбородке вишнёвая помада. Слишком много вины в глазах. Она тоже ядовитая, Джейс тоже травится ею. Приходит к Виктору с похмелья поутру, пьяным — ночами и просит научить обращаться с этим токсином. Просит пустую, герметично закрывающуюся бочку — но у Виктора таких не осталось. Все заняты. Джейс наклоняется. Боги, зачем, зачем он наклоняется, приближается этими зацелованными губами? Наваливается всем телом, всем своим запахом, всем жаром своей влажной кожи и тянется к уху, чтобы сказать то, что Виктор не расслышал. Виктора сейчас стошнит слезами, прямо в эту беспокойно вздымающуюся грудь. Стошнит пьяными поцелуями в шею. Языком по помаде на подбородке — чтобы ни грамма Мэл не осталось между ними. И глазами через крепкое плечо, ей в глаза, но без ядовитой вины во взгляде. Вместо неё — превосходство. Пусть она порадуется за своего друга — и наутро спросит, насколько хорош его партнёр в постели. — Давай уйдём отсюда? Губы почти касались уха секунду назад. Дыханием — касались. Липко и хорошо. Джейс неверно истолковал румянец и испарину на лбу. Хотя Виктор и правда напился, как последний дурак. Интоксикация парами из плохо закрытых бочек — и парами алкоголя. Сам себя отравил, сам себя приблизил к смерти. Помешал Джейсу веселиться. Всё испортил. — Хочу уйти. Давай вернёмся в лабораторию? Джейс тянет за рукав, как встревоженный ребёнок. Берёт узловатые пальцы Виктора в свои, вкладывает в них спасательный круг. Ведёт к выходу сквозь звуки, ароматы и чужие тела. Он тоже испугался сирен? Не справился со спиной Виктора, с отсутствием его внимания, его вымученной улыбки? С невозможностью попросить прощения? Виктор ведь всё равно сделает всё, о чём он просит. И простит за поцелуи, за поцелуи не с ним. И пойдёт за ним куда угодно. Тем более — в лабораторию. Может, в этот раз удастся уничтожить ключ и потратить столетия, чтобы обучить его обращению с ядами.