Сказ о царевиче прекрасном и страже вечномолодом

Жизнь Арсения началась с его смерти. Родился он слабым, немощным и даже дня не прожил, как душа почти покинула тело хрупкое. Но матушка его не желала, чтобы долгожданный первенец умер так споро. И взмолилась она, прося о помощи Ягу Виевну. Сквозь рыдания с трудом слова слышались, но стражница границы между миром мертвых и миром живых вняла мольбе, вернула жизнь в хрупкое тело да здоровье его оправила. Матушка его прижимала к себе едва дышащего малыша и слезно благодарила Ягу Виевну за помощь, но остановила ее излияния словестные Яга и усмехнулась тихо: – Не трать слова попусту… Спасла твое дитя я не просто так. Жить он будет долго и, уж если повезет, счастливо. Но судьба ему другая уготована. Не быть ему частью Яви… – остановилась она на мгновенье, проведя ладонью костлявой по бледному лбу младенца – Когда подойдет срок, я заберу его. Он станет моим учеником и однажды сменит меня на посту… Он станет стражем границы… Такова плата за его жизнь. Не успела шокированная мать спасенного младенца и слова молвить, как старуха исчезла, оставив после себя лишь запах трав и лиса дремучего. С того мгновенья каждый день был для несчастной матери был как последний. Арсений рос спокойным ребенком. Пока остальные дети носились по полям и лугам, в речке плескались, да родителям дорогим в труде им посильном помогали, Арсюша медленно изучал мир необычный. Все выпрашивал у матушки он, почему все в мире так странно, а главное, все спрашивал, почему он на людей так не похож. Почему кожа бледная под солнцем не темнеет, почему руки его холодные, а ее руки горячи, словно солнечный свет. Чем больше становился Арсений, тем больше он понимал, как от других людей отличается. Все вокруг его хворым считали и боялись, а он смотрел на мир своими голубыми холодными глазами и чувствовал, что мир этот для него чужой. Когда ему 7 лет стукнуло, срок, отведенный на жизнь в Яви подошёл к концу. В один холодный вечер в хрупком теле проснулись силы потусторонние. Матушка его, в поле работая, длань повредила, а сын дорогой, заметив это, почему-то коснулся ладони ее, и боль в один миг отступила. Запереживала матушка его, усадила на лавку да начала спрашивать, почему он вдруг решил, что это поможет. А Арсений, посмотрел на нее глазами своими невозможными и тихо промолвил, что правильно так было. В один миг в избе теплой вдруг холодом повеяло, а несчастная женщина ощутила давно забытый запах трав лесных и обернулась. – Неужели все? Неужели срок подошел к концу? Он ведь дитя еще… – Не нам спорить с судьбою… Его время пришло. Прости меня. Знаю я, как больно тебе с сыном расставаться, да сделать ничего не могу. Учить его надо… Без учения он опасен станет для люда… – старушка горестно вдохнула, ведь опечаленную мать и вправду жалко было, а затем взгляд перевела на спокойного ребенка, – Пойдешь со мной, дитя? Ты ведь хотел знать, почему так от матери своей да от другого люда отличаешься? Арсений с интересом рассматривал костлявую старушку, а после кивнул. В одно мгновенье все закончилось. В избе вновь стало тепло, а старушка вновь исчезла, но в этот раз вместе с дитем ее. Мать несчастная не могла горя своего сдержать. В тишине избы раздавались лишь рыдания. Знала она, что такова цена за жизнь ее сына, знала, что однажды вернется Яга Виевна за платой своей, но не готова была она эту плату отдать… Не сейчас. Быть может потом… Или же вовсе никогда. А жизнь Арсения с момента того сильно поменялась. До сил пор с горестью вспоминал он оставленный дом и несчастную матушку, но теперь отчетливо осознавал, что не может он жить среди людей. Здесь, на границе двух миров, он наконец-то ощутил себя спокойно. Странная изба на курьих ногах стала для него новым домом, а требовательная наставница заменила мать. Он учился и трудился, не покладая рук. Хотел поскорее науки постичь магические, все силы на это тратил, а Яга только посмеивалась, зная, что впереди у дитя нетерпеливого еще вечность для того, чтобы постичь все тайны учения. Шло время, Арсений рос и становился всё краше, но дни его все также проходили в учении. Пока девицы юные да молодцы красные на гуляньях время праздно проводили, он все книги сложные читал на границе миров и лишь в Купалу отвлекался, чтобы за людьми понаблюдать. Так проходили года. Время не меняло юношу. Спустя множество лет он все также сохранил свою красоту и молодость. Яга Виевна была горда учеником. И в один прекрасный день усадила его за стол рязной. – Знаешь ли ты, почему я именно тебя взяла в ученики? – Потому что... Я был похож на вас? – Арсений несмело посмотрел на наставницу, ища в ее словах подвох, – Вы сами говорили, что я... Другой уродился. Что от люда простого отличаюсь... – Но ты ведь так и не узнал, почему... – она мягко усмехнулась. – Так расскажите. Расскажите, прошу. – Что ж... Когда-то давно твоя матушка пришла ко мне за помощью. Ты умирал... Душа твоя почти оборвала связи с хрупким телом, и твоя мать умоляла спасти тебя. И я выполнила просьбу. Ты остался жив. Но за всё есть своя цена... И твоей ценой стала судьба. Когда подошел срок твоей жизни в Яви, раскрылись силы твои, и я забрала тебя на учение, чтобы однажды ты сменил меня на посту. – Сменить вас? – юноша непонимающе вскинул брови аккуратные, смотря на Ягу Виевну. – Да. Моя служба к концу подошла. Теперь твой черед, дорогой. Я передала тебе все свои знания и теперь могу уйти на покой... Удачи тебе, Арсений. Теперь ты страж границ... Не успел юноша вопрос задать, как Яга Виевна растворилась в воздухе, и он один остался. Сначала все это казалось сном страшным. Будто сейчас он очнется ото сна, и все будет как раньше. Но время шло, а он все также был один... Чтобы скоротать дни он подолгу слушал сказки Баяна, что жалел неопытного юношу и скрашивал его будни, порой проводил время в компании добрых навок, вплетающих цветы в темные волосы и рассказывающих необычные истории о людях и о любви. Но даже это не могло скрасить одиночества юноши. Дни все повторялись. На границе было тихо. Ни птица не пролетит, ни зверь не прошмыгнет, ни молодец добрый не пройдет. Скучал Арсений. Как вдруг среди множества повторяющихся дней в избу постучались. Открыл Арсений, а на пороге молодец в кафтане расписном да с ножнами, усыпанными каменьями драгоценными. Красив он, широкоплеч, высок. Глаза зеленые весельем блещут, да на устах улыбка играет. Арсений взглядом гостя пожирает, чувствуя, как сердце в груди трепещет от взгляда одного, а гость, вежливо улыбаясь, о помощи просит: – Пустите, хозяин радушный, в дом ваш гостеприимный... Помощь мне нужна ваша. Нужно мне на сторону ту пройти. – Проходите, гостем дорогим будете... – молвит Арсений по привычке, пока взгляд все по лицу красивому блуждает. Пускает Арсений гостя в избу, ощущая, как тянет к незнакомцу все его существо. И все делает, как Яга учила. Кашу горячую подает да молоко парное. Баню топит и не замечает, как взгляд внимательный за ним следит, как молодец, нервно полы кафтана комкает в руках, наблюдая за ним. – Банька, гость дорогой, затоплена. Для вас специально... – тихо, на гостя взгляд не поднимая, молвит Арсений, как вдруг чувствует пальцы горячие на подбородке своем. Взгляд послушно на него поднимает и видит, как молодец мягко усмехается. – Не гоже стражу границы этой кротким таким быть... – тихо шепчет гость, пальцем нежным по бледным устам проводя, – А знаете... Вы хозяин радушный... И каши вкусной отведать позволили, и молоком парным напоили... Быть может не оставите гостя в одиночестве да составите компанию мне в баньке растопленной? Арсений, потерявший связь с миром реальным еще когда палец нежный уста гладил, бездумно кивает и не сразу понимает, куда ведет его наглец. А гость ведет его к бане, беззастенчиво кафтан, рубаху да портки стягивая, и затем глядит на хозяина, насмешливо спрашивая: – Будете ли вы, хозяин дорогой, одежу свою снимать или придется мне постараться? Арсений краснеет словно маков цвет, но послушно одежду снимает, чувствуя взгляд жадный на себе, а затем смешливо заявляет: – Наглеете вы, молодец... В баньку меня с собой зовете, а я даже имени вашего не знаю. – Антон меня звать. А вас как, хозяин? – Арсений... Имя странное, чужеземное на языке правильно вертится, а взгляд по телу красивому бегает. В бане привычно жарко, но Арсению кажется, что сгорит он сейчас только от стыда. Щеки полыхают ярким огнем, пальцы на ногах стыдливо поджимаются, а Антон насмешливо за ним наблюдает, подмечая, что юнец совсем неопытный, словно птенчик, недавно выпавший из гнезда и мир не познавший, а потом голову посещает мысль шальная. Рука горячая нежданно оказывается на чужом бледном бедре, а жаркий шепот, вгоняет Арсения в еще большую краску. Антон нежно поглаживает бледную кожу и шепчет: – Позвольте вас, Арсений, отблагодарить за помощь вашу... Вы столько сделали, что я не могу просто слова благодарности промолвить... Позволите мне, молю... Вам понравится, птенчик мой. А пока Арсений с собой справляется, наглец на пол досчатый опускается и мягко языком мажет по бедру молочному, из-под ресниц поглядывая на юнца. Арсений теряется мгновенно, грудь резко вздымается, а Антон тем временем решает, что медлить не будет и проводит языком по головке, заставляя Арсения проскулить невольно. Хозяин окончательно теряется, стонет тихо, пока член, колом стоящий, медленно погружается в горячий рот, заставляя птенчика неопытного губы нервно кусать и молить о пощаде. И не думает юноша, что может так звонко стонать, пока гость умело его ласкает, заставляя глаза красивущие закатываться от удовольствия. Арсений, совершенно неопытный в делах любовных, неуверено кудрей русых касается, зарываясь пальцами тонкими в пряди, а Антон лишь хмыкает тихо, продолжая доводить хозяина до предела. Конец внезапно наступает, Арсений звонко стонет, ощущая истому нежную и внезапную усталость, а Антон усмехается тихо и отстраняется, поднимаясь и легко юношу на руки подхватывая. Об одежде не думая, в избу идет, где на печь теплую кладет еще слишком расслабленного Арсения и нависает над ним, тихо замечая: – Птенчик мой... Вы так добры ко мне. И накормили, и баньку затопили... По правилам, если помню я верно, вы должны меня на печи уложить, но... Не оставите же вы гостя дорогого в одиночестве? Арсений смотрит потеряно, еще от сладостной истомы не отойдя. Грудь все также резко вздымается , сердце колотится словно птичка в клетке. Но юноша, осмелев, тихо спрашивает: – Чего же вы хотите от меня, гость дорогой? Правы вы, должен я вас по заветам наставницы на печи уложить, но зачем вам здесь моя компания... Слова звучат тихо, с заметным страхом перед молодцем и его желаниями. Но Антон лишь усмехается, шепча ему на ухо: – Я лишь хочу отблагодарить вас, птенчик мой, как следует... Вы страж границы этой, и вы исполняете свой долг. Но хочу я вам показать другую грань. Хочу показать, что в жизни есть не только долг, но и удовольствие сладкое... Хочу, чтобы вы, Арсений, не только службой жили, но и другие стороны жизни пробовали. И пока шепот горячий ухо обжигает, пальцы длинные ласкают внизу живота, заставляя юношу напуганно глянуть на него. Но лишь взгляд один заставляет расслабиться, а затем тихо застонать от пальца, внутри внезапно оказавшемся. Новые ощущения заставляют его быстро голову потерять, а Антон умело подготавливает его, шепча горячо и бесстыдно: – Чувствуешь, птенчик мой? Ты такой горячий внутри, такой нежный... Вот подготовлю тебя как следует, и сможешь ты меня целиком принять... Вот тогда познаешь удовольствие нежное... Долго он его готовит, заставляя хозяина молить о чем-то большем. Усмехаясь едва заметно, Антон кивает и отстраняется, а после мягко в губы целует, толкаясь в тело разгорячённое, стоны болезненные ловя в поцелуе, а после отстраняется и шепчет слова нежные: – Тише... Прости, птенчик мой... Знаю, что боль ты сейчас чувствуешь, но ничего поделать с этим не могу, как бы не хотел... Потерпи немного, птенчик... Сейчас привыкнешь немного и боль пройдет. Веришь мне, Арсений? Потерпи... И будет удовольствие сладкое... Обещаю. Арсений кивает судорожно и тянется за поцелуем, неуверенно гостя за шею обнимая, а Антон и рад стараться. Он целует его нежно, отвлекая от ощущений непривычных, а затем толчок первый на пробу делает, ощущая, как чувствительный Арсений стонет в поцелуй. Смелее становится Антон, толкается медленно, размеренно, непрерывно покрывая поцелуями лицо юноши. А Арсений стонет протяжно от каждого толчка, пальцами судорожно за плечи широкие цепляется и молит не останавливаться. Сколько длится удовольствие это он и не знает, лишь ощущает, как в один момент Антон двигаться быстрее начинает, постанывая в плечо хозяина и ладонь большую на чужой член кладя, начиная гладить в такт толчкам, а после вдруг замирает, шепча прямо в уста бледные: – Тш... Не пугайся и не зажимайся, прошу... Не хочу я тебе больно нечаянно сделать... Но Арсений его не слышит, он вновь ощущает жар внизу живота и с протяжным стоном кончает, изгибаясь в пояснице. Судорожно воздух вдыхая, он ощущает, как нутро заполняет горячее что-то, а Антон тихо стонет. Марево от наслаждения неземного спадает постепенно. Антон отстраняется вскоре и рядом ложится, притягивая птенчика своего в объятия жаркие. Тишина сейчас дарит спокойствие и умиротворение. Антон чужие волосы мирно гладит, слушая мирный стук сердца. Арсений сам не знает сколько он на печи лежит в объятьях гостя своего, а после, прерывая безмолвие долгое, тихо спрашивает: – Зачем же тебе, гость мой, потребовалось границу пересечь и в Навь пройти? – Причина этому была одна – также тихо говорит Антон, невольно усмехаясь, – Должен был я в Навь отправится, чтобы девицу одну спасти. Нареченную мою. – хозяин дергается, словно от удара болезненного, а гость, тихо посмеиваясь, прижимает его ближе и шепчет, в ухо целуя, – Тише, не дергайся так, птенчик мой. Должен был я ее спасти. Да и с наречением не спорил... Но стоило глаза твои красивущие увидеть, как обо всем на свете забыл. Зачем мне невеста нареченная, если в тебе, птенчик мой, я суженного своего узнал? Мне теперь никто, кроме тебя не нужен. Арсений смущается, улыбаясь мягко, словно вину ощущая за грешные мысли свои, а после не выдерживает и начинает тихо смеяться. Антон не понимает, что не так и почему юноша прекрасный, вдруг так реагирует. А Арсений сквозь смех замечает: – Верю я тебе, гость дорогой... Но знай, ежели обманешь меня да сбежишь с нареченной своей, то я сил никаких не пожалею, чтоб ее со свету свести и тебя вернуть. Антон с этого заявления лишь смеется и вскоре засыпает спокойно, сжимая в объятиях ставшего родным всего за один вечер юношу. И на день следующий с сожалением уходит, в Навь углубляясь дальше. Арсений вслед ему смотрит, надеясь, что молодец прекрасный справится с испытаниями и вернётся к нему живым... И каждый день Арсений ждет, смотрит в сторону леса дремучего, смотрит и ждет, когда среди деревьев могучих силуэт любимый появится. Не знает он сколько дней проходит, все ждет. И сказки Баюна его не радуют, и навки с мавками, что сплетни людские несут, да истории о любви рассказывают, не смешат. С замиранием сердца ждет возвращения суженого своего, надежду не теряя. Знает он и верит, что справится его Антон с трудностями, что сможет спасти девицу и к нему вернется. И дальше ждать продолжает, все в сторону леса глядя. И вечером одним наконец видит его. Видит своего любимого и, не замечая силуэта тонкого рядом с ним, срывается с места, оказываясь рядом в одно мгновение и всем телом к молодцу своему прижимаясь. Антон все также красив, его тело все также теплое, а под холодной рукой Арсения все также бьется горячее сердце. Жмётся к нему юноша влюбленный, жмется и шепчет: – Я так боялся... Боялся, что не увижу тебя, соколик мой... Боялся, что однажды духи местные вести дурные принесут и... Я так боялся, Антон... Но я верил. Слышишь, соколик мой? Я правда верил, что ты вернешься. Ко мне... Живой и невредимый... – Конечно, птенчик мой... – тихо посмеивается Антон, целуя темные волосы, неуловимо травами пахнущие, – Я ведь обещал вернуться. И вот... Я здесь. Я вернулся к тебе... И не замечают счастливые влюбленные взгляда девицы красной обиженного. Думала она, что наречённый жених ее спасет и в жены возьмёт, что будет она счастлива в тереме светлом, что родит ему детей и наследника обязательно, что будет он ее на руках носить и жемчугами заморскими баловать, что будет в любви ей клясться... Но наречённый на нее даже не смотрит. Он странного юношу к себе прижимает бесстыдно, целуя в волосы темные, а после наконец отстраняется, взгляд на нее переводит и тихо произносит: – Прости меня... Я знаю, ты думала, что мы свадьбу сыграем и вместе будем, пока смерть не разлучит нас, но... Я не смогу женится на тебе. Не теперь... У него теперь сердце мое... Он мой суженый и оставить я его боле не способен... Девица обиженно губы поджимает и оставляет их, чувствуя, как зависть к юноше прекрасному сердце рвет на части. А Антон тихо шепчет на ухо птенчка, кожу молочную слегка прикусывая: – Я должен отвезти ее к терему отцевскому, а дальше будь что будет с ней... Но... Я вернусь, слышишь? Вернусь, птенчик мой, обещаю... – Я верю, соколик мой... – Только дождись меня, страж верный. Антон целует его в уста любимые и нехотя отстраняется, уходя вслед за девушкой. Но Арсений знает. Он вернётся. Он обязательно вернется, ведь он обещал ему. И обещание свое Антон исполняет. Он возвращается в избу на границе двух миров и с того момента изба темная светлее становится. Каждый день счастьем светится и улыбки дарит. Арсений знакомит суженного своего с обитателями Нави, со смехом наблюдая, как он с Баюном бесконечно спорит, да навкам и мавкам сказания своего детства рассказывает, любимого к себе прижимая, а по вечерам жарким дарит Арсению наслаждение нежное, шепча слова бесконечной любви. Лишь одно Арсения расстраивает. Руки любимые больше не греют, а холодом обжигают. Но разве велика цена такая за счастье их? Не мог живой остаться на границе с навью, и осознание это все давит на Арсения. Вина душит стража, но он молчит. Молчит до тех пор, пока любимый сам не замечает, что птенчик его смурной какой-то. Замечает и решает расспросить, что печалит так любимого его. Утром ловит его у реки и, на траву усаживая и к себе прижимая, просит нежно: – Птенчик мой родной, расскажи, что тебя тревожит? Чувствую я, что на душе у тебя не спокойно, а помочь как не знаю... Прошу, любимый мой. – Я... – Арсений замирает на мгновение, смотря на Антона, а после тяжело вздыхает и сжимает ладонь холодную , пытаясь тихий едва заметный стук сердца любимого услышать, – Стыдно мне, соколик мой... – Стыдно? За что же? – Я так хотел, чтобы ты со мной на веки остался, что... Не подумал, что это приведет к этому... – К чему? К смерти моей? – Да... Я знаю, что по-другому нельзя, что у всего есть своя цена и что у моего счастья цена такая, но... Мне ужасно стыдно. Стоит подумать, что ты бы мог быть живым, с горячей кровью и сердцем, как стыд меня поедом есть начинает, а червячок сомнений все шепчет, что то моя вина... – Не слушай мысли свои глупые, птенчик любимый... Я сам выбрал такую судьбу... И плату за наше счастье отдал сам. Быть может грустно, что я теперь не могу согревать тебя холодными ночами, но... Поверь мне, любимый, я был готов и большую цену отдать за то, чтобы быть всегда рядом. Разве большая это цена за вечную жизнь с любимым? – Я... Не знаю... – А я знаю, Арсений... Это малая плата за вечность с тобой. Тяжело было принять Арсению тот факт, что Антон прав. Но он вспоминал все чаще, как наставница ему про плату за его жизнь рассказывала, и понимал, что цена за их счастье и правда не высока. Пусть у Антона более не горячая кровь, да и сердце не бьется так, как раньше, но он рядом, он дарит тепло даже без жизни и главное любит его. И больше не скучно Арсению на границе. Каждый день что-то новое ему несет, а любовь все сильнее корни в сердце пускает и распускается прекрасными цветами... И долго сказания будут ходить о царавиче, что вместо жизни в светлом просторном тереме с прекрасной женой ему наречённой выбрал смерть, лишь бы с суженым своим остаться. Долго будут слухи множится, что на границе миров до сих пор можно услышать тихий смех и нежные признания в любви. Будут навки да мавки сказания сказывать да подмечать, что два связанных навеки сердца теперь бьются в унисон и будут биться вместе, пока любовь их жива.