Ардха Чандрасана

═════════

             Когда Илья выходит из дома, то видит, что Шейн уже начал без него. Тот стоит на пирсе, широко расставив ноги вдоль коврика: левая нога выпрямлена, отставлена назад и развёрнута ступнёй наружу, а правая согнута так глубоко, что бедро почти параллельно доскам. Правое колено застыло ровно над пяткой, а пальцы ноги направлены вперёд — в сторону озера, которое скоро начнёт золотиться закатом. Солнце, уже не палящее, касается его тела тёплыми вечерними лучами.              Нагретый за день воздух сразу обволакивает кожу Ильи — плотный, влажный, с запахом леса и воды. Ветер вдалеке шевелит листву окружающих деревьев — густой ярко-зелёный лес стоит вокруг них стеной, и этот шелест долетает сюда, сливаясь с плеском воды, стрекотом цикад и редкими криками чаек.              Илья ступает на пирс, но Шейн, кажется, даже не слышит, как его шлёпки шоркают по доскам. Или слышит, но не подаёт вида. Скорее второе.              Озеро вокруг как всегда спокойное, зеркальное. За всё время здесь Илья не видел ни одной лодки, хотя Шейн каждый раз о них напоминает, когда Илья тянется к его члену или присасывается к губам.              В такие моменты Илья не чувствует того же страха, только спрашивает себя: боялся бы так Шейн, если бы он был не с Розановым, а с кем-то другим? Илья надеется, что Шейн не задаёт себе этот вопрос.              Вот и сейчас на озере ни души, кроме изредка проплывающих уток.              Но Илья смотрит не на озеро.              Шейн продолжает стоять в той же позе: таз низко опущен — вровень с согнутым коленом, корпус вытянут вертикально, а руки раскинуты в стороны, образуя прямую линию от кончиков пальцев левой руки до кончиков пальцев правой. Его сосредоточенный, серьёзный взгляд устремлён вдаль — поверх пальцев правой руки, но уголки губ подрагивают, выдавая показушность.              Шейн Холландер красуется. Илья совершенно этому не удивлён.              Босые ноги Шейна утопают в тёмно-синем коврике, рядом с которым расстелен такой же, но серого цвета. Илья не торопится его занимать и замирает у деревянного кресла, рассматривая, как натягивается ткань светлых плавательных шорт на мускулистых ягодицах Шейна, когда тот меняет ноги — теперь его левая ступня смотрит вперёд. Лёгкий, чуть шелестящий материал кажется почти невесомым, и при каждом движении он то облегает, то снова опадает, дразняще намекая на то, что под ним. Илья знает: там нет ничего, кроме Шейна. Только тонкая ткань шорт отделяет Илью от вкусного члена, который утром спустил ему в рот прежде, чем его хозяин успел полностью разлепить глаза.              Обычно Шейн просыпается раньше, но сегодня дурацкий сон поднял Илью первым, и он с удовольствием воспользовался возможностью разбудить Шейна минетом.              За ту почти неделю, что они живут в коттедже, Шейн успел загореть — ровный, золотистый оттенок солнечного прикосновения покрывает его плечи, спину, ноги и всё остальное, кроме того, что скрыто неприлично короткими шортами. В выпаде на левую ногу они натянулись на правом бедре так, что Илья видит полоску нетронутой загаром кожи и каждую линию мышц — идеальный рельеф, переходящий из бедра в ягодицу.              Шейн меняет положение рук: тянет их вверх и назад, сильнее прогибаясь в спине, и его чёрная майка задирается, оголяя гладкий живот и бока. Совсем немного — аккурат столько, чтобы захотеть увидеть больше. Его ровное, но вызывающе глубокое дыхание сквозь приоткрытые губы Илья слышит даже отсюда. Маленький провокатор.              Илья машинально касается кармана собственных шорт, проверяя — там, под молнией, приятно тяжелеют несколько пакетиков смазки и презервативы. Но Шейн пока об этом не знает.              Растянувшись в улыбке, Илья скидывает шлёпки меж двух кресел, на которых лежит по пушистому серому полотенцу, и остаётся в чёрных коротких шортах и белой футболке.              Шейн оборачивается, будто только что заметил его, и Илья подаёт голос:              — Ты начал без меня.              — Ты опоздал.              — Я ходил за напитками. — Он поднимает руку, показывая баночку колы и баночку имбирного эля, и ставит их у кресла.              — Хорошо. Только не пей колу во время занятия.              Илья фыркает и идёт к своему коврику, решив не подкалывать, хотя очень хочется. Шейна спасает только то, что он сам не замечает, как его забота граничит с занудством.              С каждым шагом Ильи пирс чуть покачивается под ногами: деревянный настил выступает на несколько метров в воду. Шейн, всё ещё удерживающий позу, балансирует, подстраиваясь под эти движения.              От досок, нагретых дневным солнцем, исходит приятный запах мокрого дерева, напоминающий аромат русской бани. Илья улыбается чему-то своему и становится на коврик — лицом к озеру, спиной к дому.              Плавно опуская руки, Шейн шумно выдыхает. Его лёгкая, полупрозрачная майка скользит вниз по животу.              — Я готов, тренер, — по-русски говорит Илья, перекатываясь босыми ногами по мягкому коврику.              Шейн выпрямляется, сводит стопы вместе и вытягивает руки вдоль тела.              — Так. Просто… повторяй за мной. И дыши.              — Очень интересно, да? — усмехается Илья.              — Заткнись. Ты собираешься заниматься или комментировать?              — Комментировать.              Шейн закатывает глаза, пытаясь изобразить неодобрение легкомысленного настроя, но получается плохо — его взгляд заметно теплеет. Он очень рад, что Илья согласился присоединиться к нему в йоге, пусть и на один вечер. Это многое для него значит.              Илья замечает, как дрогнули ноздри Шейна, когда тот глубоко вдыхает, настраиваясь.              На очередном вдохе Шейн поднимает руки — медленно и плавно, точно балерина — и тянется к небу, чуть прогибаясь назад. Илья повторяет за ним, но без всей этой грации.              — Это Урдхва Хастасана, если хочешь знать, — добавляет Шейн с гордостью человека, который выучил название и хочет его применить.              — Не хочу, блядь. Давай без этой хуйни.              — Окей. Что ж… Смотри, тут главное не переусердствовать, — наставляет Шейн, глядя вверх, на кончики своих пальцев. Волнение от того, что Илья рядом в этот момент, заставляет его голос дрожать. — Просто… ну, тянись, как будто…              — Как будто что?              — Как будто хочешь достать что-то с верхней полки. Но не падай. — Шейн морщится, недовольный своим объяснением.              — Гениально.              — Розанов. — Шейн строго смотрит на Илью, но солнце бьёт в лицо, и глаза щурятся, отчего кажется, что он улыбается.              — Я хороший ученик. — Илья делает новый вдох и показательно увеличивает прогиб в спине, чуть закинув голову. Смотрит на свои руки, предзакатное небо и перистые облака. На выдохе, повторяя за Шейном, наклоняется вперёд, и позвоночник отзывается лёгким хрустом.              Они сгибаются, складываясь корпусом к ногам, и мир переворачивается. Теперь Илья видит доски пирса, свои босые ступни, утопающие во вспененном коврике, тени от их тел и, если повернуть голову, Шейна.              Искоса они наблюдают друг за другом.              Шейн замечает, как выгорели на солнце золотисто-каштановые кудри Ильи — стали совсем светлыми. Цепочка с распятием выскользнула из-под футболки и повисла на переносице, покачиваясь в такт дыханию. Шейн вдыхает глубже, чем следовало бы.              — Я бы сказал: тянись к небу, как будто хочешь дотянуться до моего хуя.              — Боже, ты невыносим.              Ореховые глаза задорно блестят, и Шейн понимает, что серьёзного настроя от Розанова он не добьётся.              — Но тебе это нравится.              Шейн качает головой, утыкаясь лицом в колени, но Илья всё равно видит, как дёргаются уголки его губ в ответ.              Наверное, не стоило предлагать заниматься вместе, но Шейну очень хотелось разделить этот опыт с Ильёй.              Йога и медитация появились в его жизни ещё в то время, когда перенести их бостонские встречи из гостиничных номеров в пентхаус Розанова казалось чем-то неправильным — слишком интимным, слишком похожим на то, что всё это на самом деле значит больше, чем просто околоматчевый секс.              Гостиничные номера были безопасными. Стерильными. Одноразовыми. В них не было ничего, что принадлежало бы кому-то из них, и их легко было покидать, сделав вид, что между ними ничего нет, хоть Шейн и чувствовал себя разбитым и пустым, уходя. Что это просто совпадение: просто тело одного хоккеиста захотело тело другого.              В дом Розанова же всегда было страшно приходить — Шейн боялся, что однажды просто не сможет уйти оттуда. Захочет остаться. Поэтому он скачал первое попавшееся приложение с банальным названием «Йога для начинающих» и начал первые практики: в своих монреальских апартаментах, в коттедже и даже в гостиничных номерах между матчами. Со временем нанял личного тренера.              Йога была попыткой заткнуть ту часть мозга, которая постоянно думала об Илье. Сосредоточиться на себе, на своём дыхании, на своём балансе. На том, чтобы не упасть. Казалось, что это работает.              Но сейчас, глядя на Илью в перевёрнутом положении на своём пирсе, Шейн понимает, что йога не научила его не думать о Розанове.              Она просто научила дышать ровнее, когда мысли о нём становились невыносимыми.              И уж точно он не мог представить, что однажды Илья Розанов — причина, по которой он вообще начал эту практику — будет старательно пыхтеть в Уттанасане рядом, умудряясь пялиться на его задницу со своей чертовски сексуальной, довольной ухмылкой.              Волосы Шейна впервые собраны в короткий хвостик на затылке или, точнее, пытаются быть собранными. Не все пряди отросли достаточно, чтобы подобраться резинкой: на висках и над лбом топорщатся тёмные клочки. Илья не может оторвать взгляд от этого милого, беспомощного пучка — с каким удовольствием он сдёрнул бы резинку, запустил пальцы в отросшие волосы и растрепал их окончательно!              В этом положении шорты Шейна натянулись на ягодицах до предела, обрисовав каждую линию мышц, а майка задралась, собравшись в складки у лопаток и обнажив загорелую спину с сексуальными ямочками на пояснице, красиво подсвеченными закатным солнцем. Илья облизывается — они такие открытые, будто Шейн нарочно оголил их, зная, как Илья обожает эти впадинки. Глубокие, идеально круглые — они, блядь, созданы для его больших пальцев, чтобы удерживать Холландера на месте, пока Илья входит в него сзади и трахает, наполняя их по́том Шейна, пока сам Шейн задыхается от кайфа…              — Смотри в себя.              — Что, блядь?              — Не на меня. В себя. Внутрь. Йога же.              — Я могу посмотреть внутрь тебя.              Шейн издаёт фыркающий звук: полусмех-полустон. Надо было всё-таки довести Розанова до разрядки днём, а не позволять ему увиливать! Сам Шейн успел кончить за двоих и теперь расплачивается: вместо того, чтобы сосредоточиться на позах, Розанов отвлекается на пошлые комментарии, а Шейн вынужден сдерживаться, чтобы не подыграть. Каждое слово Розанова пробирает до дрожи, и концентрация летит к хуям!              Он никогда не был против грязных словечек. Они всегда его чертовски заводят, но вместе с тем сильно смущают, и требуется много сил, чтобы перебороть стеснение и просто наслаждаться. А сейчас, когда так важно не потерять баланс, они ещё и отвлекают.              — Дыши, — строго напоминает Шейн, возвращаясь к роли тренера.              Следуя команде, Илья поворачивает голову к своим ногам и дышит. Смотрит на пальцы. Поигрывает ими, приподняв над серым ковриком. Мечтает, как пристраивается сзади Шейна и, прислоняясь головкой члена к его обтянутому шортами заду, дрочит; как кончает прямо на светлую ткань, и сперма не впитывается, а стекает густыми тяжёлыми каплями вниз — до самого края короткой штанины. И дальше: по задней поверхности бедра. И ниже, заливая мягкие волоски… Сперма точно добралась бы до щиколотки! Мощный выброс легко бы протёк по тонким, редким волоскам Шейна.              От этой фантазии скука и дискомфорт из-за растяжения мышц отступают на задний план. Илье резко становится жарко, бросает в пот. Член наконец встаёт — впервые за день. Он упирается в собственный живот, отчего Илью посещает до охуения возбуждающая мысль.              Интересно, Шейн достаточно гибкий, чтобы себе отсосать?              Илья вспоминает порно, которое когда-то смотрел.              Девушка — гибкая как кошка — лежала на спине, задрав ноги, и ласкала себя языком между ног. Тогда этот трюк показался ему нереально красивым и горячим. В исполнении парней было уже не так сексуально, но тоже прикольно, особенно если их при этом ещё и трахали в зад.              Илья сразу представляет это: Шейн сгибается к паху, чтобы взять в рот свой член. Сначала кончиком языка лижет головку. Потом, согнувшись ещё сильнее, обхватывает её слюнявыми губами. Смакует, стонет вокруг собственной плоти от пиздатых ощущений и самой мысли: он берёт себя в рот.              Облизав головку, высосав весь предэякулят, Шейн заглатывает ствол так глубоко, насколько позволяет гибкость — и начинает трахать свой рот. Втянув щёки, снова и снова насаживается под чавкающие звуки и стоны, от которых ему становится ещё стыднее, пока удовольствие не накрывает с головой и он не кончает себе в рот: хуй дёргается, выталкивая на язык его вкусную сперму.              Бля-я-ядь…              — Тянет? — уточняет Шейн, услышав стон Ильи.              — Заднюю поверхность? Тянет.              — Хорошо. Ещё глубже можешь?              Голос у Холландера хриплый. Илья уверен: он уже потёк.              — Глубже. Конечно. Мне нравится, когда ты просишь глубже. — Согнув колени, Илья касается грудью бёдер и следом пытается выпрямить ноги, пока заднюю поверхность бёдер не начинает тянуть до боли. Растопыренными пальцами упирается в коврик.              Шейн молчит несколько секунд. Слышен только плеск воды и ленивое, полусонное кряканье уток. Илья уже думает, что тот проигнорировал его игривый тон, но Шейн, хихикнув, выдыхает, будто сдерживался всё это время:              — Илья, блядь…              Уголки губ Ильи ползут вверх.              — Задерживаемся на пять вдохов, — пыхтит Шейн, тоже углубляя позу. Начинает размеренно дышать — вдох, выдох — и Илья повторяет за ним, синхронизируя дыхание.              Они дышат в унисон — вдох Шейна совпадает с вдохом Ильи, а выдох — с выдохом, словно их лёгкие теперь одно целое.              Пятый вдох. Затем выдох.              Наконец, они медленно выпрямляются — позвонок за позвонком, поднимая голову последней.              На секунду темнеет в глазах. Илья жмурится, чувствуя лёгкое головокружение. Вытягивает руки над головой, повторяя за Шейном.              Илья смотрит вверх. Шейн тянется к небу вместе с ним. Странное чувство, с которым Илья сегодня проснулся, снова одолевает его. Он закрывает глаза.              Летний вечер очередного дня с Шейном. Впереди этих дней столько, что ещё даже рано вести обратный отсчёт.              Они здесь одни. Без переписок, которые потом придётся удалять. Без закрытых поз. Без запрета на взгляды и жесты.              Сейчас смотреть друг на друга можно в упор, касаться — сколько хочешь.              Илья может сделать всего один шаг и воплотить в реальность то, о чём мечтал несколько минут назад.              Но он не хочет этого — возбуждение пропало так же внезапно, как и появилось.              Внутри будто нет для этого места. И это так странно, что начинает его пугать.              Он и на эту йогу с трудом заставил себя согласиться. Но Шейн был такой розовый, когда просил составить ему компанию, что Илья просто не мог не поддержать его. Казалось, тот расплачется, если получит отказ.              — Хорошо? — тихо спрашивает Шейн.              Илья открывает глаза и опускает руки, расслабляясь. Переводит взгляд на Шейна в полуметре от себя. Тот смотрит прямо на него — его руки давно повисли вдоль тела — и тепло, по-домашнему лениво улыбается. Как улыбается человек, которому хорошо.              Всё, блядь, охуенно.              — Ещё бы.              Солнце становится всё ниже и ниже: скоро прямо на глазах оно коснётся горизонта и за считанные минуты скроется. Но сейчас его лучи падают на Шейна сбоку, подсвечивая профиль — до охуения красивый, с точёной линией подбородка и прямым носом.              На скулах и шее рассыпались — как какая-то приправа — веснушки, которые летом становятся ярче. Илья знает почти каждую — он считал их однажды, пока Шейн спал. Добрался уже до сорока трёх, но над ключицей сбился, когда тот пошевелился и проснулся. Илья сильно расстроился, но Шейну в своём занятии не признался. И, скорее всего, никогда не признается.              Если бы кто-то сказал ему в шестнадцать лет, что он будет лежать и пересчитывать веснушки на лице другого мужика, Илья бы поржал и назвал того долбоёбом. Но сейчас, в двадцать семь, Илья серьёзно настроен досчитать их до конца. Когда-нибудь. У него впереди много времени для этого.              Илья опускает взгляд на открытую шею Шейна и видит, как бьётся его пульс под тонкой кожей. Шейн уже отдышался после наклона, и биение вроде бы ровное, но частота всё равно выше, чем должна быть в покое. Это не от йоги. Илья знает эту частоту.              Всё вокруг залито золотом. Облизанные, припухшие губы Шейна приоткрыты — он кусал их, пока тянулся вниз. Глядя на его нижнюю губу, полнее верхней, на крошечную трещинку, которую он зализывал сегодня утром под громкие стоны Шейна, наплевав на запрет поцелуев с нечищенными зубами, Илья понимает, что, блядь, задыхается.              — Мы только начали, — предупреждает Шейн и качает головой, пресекая всё то, что мог бы задумать Розанов, но сам не узнаёт своего голоса.              То, как он на него смотрит, пугает Шейна пониманием: ни озеро, ни закат, ни их дом Илья сейчас не видит.              Шейн сглатывает — кадык дёргается, и Илья моргает, просыпаясь. Его взгляд смещается с губ Шейна на шею.              Уголки губ Ильи подрагивают, готовые вот-вот разойтись в привычную ухмылку.              Но ухмылка не появляется. Илья только медленно приоткрывает рот и отвечает — сипло, точно сейчас заплачет:              — Ты такой красивый.              У Шейна подкашиваются колени, но совершенно магическим образом он находит в себе силы добавить нотку твёрдости в голос:              — Ты тоже. Продолжаем. — И разворачивается лицом к озеру.              Он очень хочет ответить на всё то, о чём кричали глаза Ильи, но сейчас для него нет ничего важнее, чем закончить эту практику.              — В следующей позе ногу нужно поставить ровно. Колено над пяткой, не в сторону. Прямо. — Шейн делает правой ногой шаг назад.              Его голос звучит спокойно, но Илья готов поклясться, что видел, как дрогнули пальцы, когда он поправлял край шорт перед тем, как сделать этот шаг.              Шейн опускает правое колено на коврик. Его левая нога сгибается, он замирает в этой позе — на правом колене — и в голове Ильи возникает совершенно нелепая, невозможная в этот момент ситуация: озеро, пирс на закате, Холландер с кольцом и Илья, говорящий «да». Глупость, конечно, — с чего бы сейчас? — но внутри Ильи что-то ёкает.              Шейн не оборачивается. Уставившись прямо перед собой широко раскрытыми глазами, просто ждёт.              Илья повторяет за ним, но делает это более неуклюже. Пирс колеблется от его движений, и в этом есть что-то неловкое. Словно он волнуется вместе с ним.              — Это такая скука, Холландер, — максимально непринуждённо вздыхает Илья. Отгоняет картинку, которая чуть не размазала его по коврику.              Шейн лишь невозмутимо поднимает руки, складывает ладони над головой и тянется. Илья делает так же. И очень медленно выдыхает через рот.              — Не заламывай поясницу. Прогиб должен быть в груди. Смотри. — Шейн разводит плечи в стороны, сильнее раскрывая грудную клетку. Илья смотрит на него из-за своего плеча.              Вспыхнувший закат бьёт прямо в грудь Шейна, ткань растягивается, и взгляд Ильи замирает на тёмных очертаниях ареол.              Из-за солнца его майка просвечивает — Шейн знает это по тому, как Розанов смотрит на него. Его блуждающий по телу взгляд Шейн ощущает слишком отчётливо, будто Илья не смотрит, а трогает. Медленно. Везде. Одновременно.              Илья прогибается сильнее и ведёт взглядом по пояснице Шейна и ниже, задерживаясь на ягодицах. И Шейн физически чувствует, как пальцы Розанова проводят по коже над копчиком, проникают в межъягодичную ложбинку и скользят глубже — туда, где, блядь, этим охуенным пальцам самое место.              Шейн не успевает осудить себя за то, что ему самому это нравится, как его бёдра вздрагивают, колено качается на коврике, и он почти теряет равновесие, хотя стоит в этой позе дохуя-сотый раз. Он надеется, что Розанов этого не заметил.              Но Илья замечает. И это, и то, как горят щёки Шейна, как твердеют соски и как сбивается дыхание — что, в общем-то, обычное состояние для тренировки. Если бы не одно «но».              Это не из-за тренировки.              Дрожь Шейна запускает цепную реакцию: Илья гортанно стонет и дёргает тазом, трахнув воздух, что провоцирует в Шейне новую волну дрожи.              Шейн хотел бы обернуться, прямо посмотреть в эти наглые глаза и сказать что-нибудь остроумное, чтобы разрядить напряжение, но может только прятать лицо за собственным плечом и молиться, чтобы член, которому было мало утром кончить два раза, не пробил ткань раньше времени. Чтобы он, блядь, не выдал, насколько Шейн… управляемый. Зависимый. Послушный.              И как ему нравится, что Илья задерживается взглядом на его открытой подмышке.              Шейн тянется назад, сильнее раскрывая подмышечные впадины.              Член Ильи отзывается сильной пульсацией. Не слишком густые, тёмные волоски в подмышке Шейна в медном свете заката кажутся золотисто-рыжими на концах, а у корней — почти чёрными, и этот контраст сводит Илью с ума.              На сколько хватило бы Холландера на спор простоять в этой позе, прижмись Илья губами к тонкой, нежной коже над волосками? Скорее всего, его даже не спасла бы врождённая тяга к соперничеству — он бы сразу дёрнулся, теряя позу. Со стоном, от которого ему стало бы стыдно.              Фантазия такая яркая, что Илья сглатывает, вспомнив невыносимо сексуальный запах Шейна, который появляется именно там, в складках тела, где никто не трогает, кроме Ильи. Солоноватый, с лёгкой кислинкой, но вместе с тем с едва уловимой сладостью, которая всегда проступает у Шейна, когда он перевозбуждён. Когда он уже течёт. Будто его кожа сама начинает выделять предэякулят.              Илья хочет уткнуться — зарыться — носом в эту тёплую, пахнущую Шейном впадину, и вдохнуть так глубоко, чтобы запах Шейна остался в лёгких на всю ночь. Хочет довести его до того, чтобы он сам просил «ещё» и «срань господня, не останавливайся». Чтобы потерял контроль именно от этого — от языка Ильи в подмышке, от того, как его лижут и посасывают там. И чтобы Шейн бурно кончил без единого прикосновения к члену — просто от того, что Илья доставляет ему удовольствие в этой маленькой, запретной зоне.              В таком состоянии Холландер бы даже не вспомнил ни о каких лодках. Что, если бы их и правда заметили? Уже завтра они могли бы увидеть новости о себе.              — Тяни руки вверх, — стараясь говорить ровно, направляет Шейн. — Но не просто вверх, а… ну, из таза. Как будто тебя кто-то тянет за запястья.              — Кто же?              — Не придирайся.              — Я просто уточняю.              Илья может сделать это прямо сейчас: прервать йогу, прижать Холландера к пирсу, задрать его руку и вцепиться зубами в подмышку, вдыхая и вылизывая, пока Шейн не задрожит, захлёбываясь именем своего мужчины. Тем более, Шейн уже сам предугадывает мысли Ильи.              Но Илья только выдыхает сквозь зубы по-русски «сука» и послушно тянется. Рано или поздно он это, блядь, сделает.              Он продолжает держать позу. Чувствует, как вытягивается позвоночник, как раскрывается грудная клетка и как Шейн пытается делать вид, что погружён в растяжку. Холландер нихуя не расслаблен. Илья готов спорить на что угодно: Шейн кожей чувствовал, куда именно Илья смотрел, и ему это пиздец как нравилось.              — Держи равновесие, — на тон ниже обычного говорит Шейн. — Чувствуешь, пирс качается?              — Чувствую.              — Подстройся под него. Не борись.              Илья угукает и закрывает глаза. Покачивание досок и плеск воды становятся ощутимее. Лёгкий ветер гладит его кожу, мгновенно остужая испарину, и приносит с собой запах озера, леса и Шейна — и Илья вспоминает, что в сегодняшнем сне тот никак не пах.              Илья открывает глаза. Шейн смотрит на него в упор.              В его тёмных глазах — розоватый закат, отражение Ильи и кое-что ещё. То, от чего у Ильи перехватывает дыхание каждый раз, когда он это видит: неприкрытая, болезненно большая нежность, которую Шейн позволяет себе только наедине. Или во сне.              — Лучше?              — Что?              — Равновесие. Поймал?              Илья кивает в ответ. Хотя на самом деле ему похуй на эти декорации.              Не выходя из позы, Шейн сразу начинает следующее движение. Илья беззвучно матерится: ноги и спина уже гудят, хуй наконец требует того, ради чего он возвращался в дом, а в голове полнейший хаос, не располагающий к расслаблению и концентрации.              — Выпрямляем ноги. Передняя нога должна быть как палка, задняя тоже, — командует Шейн и выпрямляет левую ногу, которая была согнута спереди, перенося на неё вес тела. Правая, стоявшая на колене, отрывается от коврика и, как в замедленной съёмке, изящно взмывает вверх и назад, пока не оказывается выше параллели с пирсом. — И руку вверх, — Шейн поднимает правую руку, вытягивая её в одну линию с левой, упирающейся в коврик.              Илья обречённо вздыхает.              — Эй, я не потерплю вздохов на своей тренировке! — Шейн посмеивается про себя: быстро же Розанов сдался!              — Простите, тренер Шейн. — Надув щёки, Илья начинает принимать ту же позу, в которой уверенно застыл Шейн. Но когда поднимает руку, понимает, что он оказывается к Шейну спиной и не может больше за ним наблюдать, и грузно падает на коврик. — Блядь. Не так.              Илья быстро разворачивается — ногами к озеру, головой к дому. И лицом к паху Шейна. Ухмыляется:              — Так лучше.              Вытянувшись, как и Шейн, в длинную линию от пятки до кончиков пальцев поднятой руки, Илья вдруг заваливается вбок, и Шейн его поправляет:              — Таз открой в сторону. Держи ровно, как будто… чёрт, как будто стоишь между двумя стёклами, — Шейн снова пытался придумать что-то поэтичное, но сдался и просто повторил слова тренера.              Когда Илья послушно выравнивает таз, Шейн прищуривается на его стояк, оттянувший шорты, и резко отворачивается. Блядь, Розанов тоже заметит его эрекцию, когда член вскочит: сетчатая подкладка каменный жезл уже не скроет. Ему пиздец как нужно сосредоточиться, а не отвлекаться на манящую полоску волосков, исчезающую под чёрной резинкой шорт!              — Мой таз всегда открыт для тебя, Хо-лландер, — сдавленно пыхтит Илья, чувствуя, как тянется внутренняя поверхность обоих бёдер. Ощущения привычные, но не самые приятные, да и от скуки уже хочется лечь на коврик и заснуть.              Он не так сильно убивается по растяжке, а тем более, по йоге, как Шейн: ему хватает той гибкости, которую он наработал своей программой тренировок с тяжёлой базой и бегом. Йога — это какая-то хуйня для терпеливых.              Но сейчас Илья думает, что в этой йоге что-то есть. Если, конечно, смотреть на неё с правильного ракурса. А ракурс у него просто пиздец!              Шорты Холландера натянулись в паху и впились прямо в кожу. На его бёдрах Илья видит каждую напряжённую мышцу и то, как подрагивает опорная нога, удерживая равновесие. Тень от солнца приглашающе ложится на промежность Шейна — так и хочется податься вперёд и укусить за ту нежную, чувствительную часть, где проходит линия загара.              — Как называется эта поза?              — Ардха Чандрасана, — обнажённый живот Шейна вздрагивает на каждом слоге.              — Она тебе идёт.              — Пошёл ты. Тяни руку вверх, — в такт своим словам Шейн тянется и сам, раскрывая грудь, и наблюдает за Ильёй. Тот чуть покачивается, но упрямо, не отрывая глаз от его паха, держит позу, хотя явно хочет послать всё в пизду. Или куда-то ещё глубже.              Растяжение в межрёберных мышцах Илья чувствует особенно остро: с каждым вдохом грудная клетка раскрывается сильнее, впуская в себя ещё больше воздуха, который бывает только на закате — с первой прохладой приближающейся ночи.              Верхнюю ногу хочется опустить, но Холландер так пристально следит за ним, что кажется: поддаться этому порыву означало бы проиграть.              — И долго ты так можешь? — растягивая слова, спрашивает Илья.              Его скучающий, ленивый тон Шейн воспринимает на личный счёт. Знакомое чувство азарта, которое всегда разжигает в нём Розанов, тут же наполняет его и выплёскивается через край. Желание доказать, что он лучше заставляет сердце колотиться.              — Дольше тебя, Розанов.              Илья, почувствовав этот игривый настрой, довольно ухмыляется, обнажая неестественно белые ряды вставных зубов.              — Тебе нравится, когда на тебя смотрят.              — Тянись, Розанов.              — Я могу кончить тебе на лицо в этой позе, — он делает паузу, чтобы Шейн успел это представить, — и всё равно уделаю тебя. Я выносливый, ты же знаешь.              — Ты, блядь, и пяти минут не простоишь без своей грязной игры. Тем более… запрещается опускать руку! — Вот так, между делом, Шейн устанавливает правило.              — Хочу. Тебе. Отсосать. — Это чистая правда. Прямо в этой позе Илья попытался бы это сделать, но его любимый честолюбивый засранец захотел поиграть. Илья не может не порадовать его.              Только сможет ли Холландер выстоять, ввязавшись в эту игру? Его подневольный член заметно натянул шорты, стоило его хозяину почуять дух соперничества. А на словах о брызгах на лицо так и вовсе встал торчком. И теперь направленный на Илью стояк упирается в ткань в состоянии такой твёрдости, словно ещё секунда — и он прорвёт её и прыгнет в рот. Илья даже переживает: это, должно быть, больно терпеть…              — Заткнись. Тебе это не поможет, — голос Холландера полон самоуверенности.              — Давай заключим сделку.              Илья знает, как Шейн любит мотивацию. Шейн не собирается делать вид, что это не так, и сразу же отвечает заинтересованным взглядом. Его ноздри с каждым глубоким вдохом раздуваются прямо как у Торо Браво.              — Победитель загадывает желание… Обещаю, что позволю тебе закончить йогу. Потом возьму свой приз.              — Рано празднуешь победу, Розанов! — Шейн торжествующе улыбается: Розанову не обойти его в этом соревновании! Только не когда Шейн занимается йогой несколько лет, а тот впервые встал на коврик. Первенство уже у него в кармане!              Шейн подбирается всем телом, Илья тоже сосредотачивается, и оба замолкают, негласно приняв правила игры.              Шейн не может отказать себе в удовольствии посоревноваться с Розановым, тем более сейчас, когда Илья подписал контракт с «Оттавой», и они не будут так часто встречаться на льду: «Оттава» — команда не того уровня, как бы ни хотелось это отрицать.              Он любит играть против Ильи, как ни против кого другого. Крупный свирепый россиянин не даёт Шейну никаких поблажек ни мастерством, ни одержимостью победы. С Розановым ему приходится — и хочется — выпускать наружу всю агрессию и страсть, выходить за пределы своих возможностей и играть на том уровне, когда приходит понимание: ему никогда не надоест хоккей!              Внезапно бёдра Шейна пробирает мощная дрожь, и он чуть заваливается в сторону.              — Блядь!.. — Он задумался и не следил за временем, но, по ощущениям, кажется, прошло не меньше трёх минут.              — Да-а, Холландер… Я так это люблю. — Опорная нога Ильи тоже часто подрагивает, верхняя так и хочет завалиться в сторону, руки онемели, а хуй ноет, желая получить долгожданную разрядку, но Илья изо всех сил держится. Холландер игнорирует его томный вздох и после волны дрожи лишь выравнивает позу и раскрывает грудь, демонстрируя решимость.              Даже пребывая на грани того, чтобы свалиться на коврик, Шейн выглядит как ёбаная скульптура — в янтарном свете заката, который облизывает его тело с головы до ног — настолько ровно он стоит. И, твою мать, какая же у него охуенная растяжка! Илья часто отмечал это, когда они трахались, но он никогда… блядь, он никогда не пользовался этим. Как он мог допустить такое?..              И то ли от этого вопиющего упущения, то ли от того, что тело уже на пределе, в глазах Ильи всё начинает расплываться. Ему срочно нужно что-то предпринять: долго простоять в этой дебильной позе он не сможет.              Животная жажда победы всегда разгорается в Шейне точно пламя, которое Розанов не только мастерски поддерживает, но и сексуально заряжает своей ухмылкой, детскими издёвками и неприличными жестами, играя на публику.              Вот и сейчас Розанов не был бы Розановым, если бы что-то не выкинул.              Умудряясь не падать, он начинает толкаться тазом в том же плавном, ленивом ритме, в котором любит дразнить Шейна, двигаясь в нём до тех пор, пока Шейн не начинает блеять мат за матом, изнемогая от желания.              Шейн сглатывает сумасшедшее желание прыгнуть на розановский член, которое мучает его с утра, и лишь молча прикрывает глаза, рассчитывая, что его холодная реакция только больше разогреет соперника, и он наебнётся, увлёкшись своей ребяческой провокацией.              По мнению Ильи, закрывать глаза — это читерство. Он прекращает дёргать тазом. Затем осторожно вытягивает шею к бедру перед собой. И дует на него.              Шейн тут же стонет.              По тональности вздоха Илья понимает, как много от него сегодня будет требовать перевозбуждённый Холландер, если Илья проиграет. Или если выиграет. Вряд ли в таком состоянии для Холландера будет иметь значение, кто победил.              Прежде чем Шейн успевает его обматерить, Илья вполголоса произносит:              — Твоя гибкость сводит меня с ума.              В ответ на это Шейн еле заметно извивается, поведя тазом. Илья всё понимает без слов.              Шейну так хорошо от похвалы, что хочется закрыть глаза и застонать: он старался не зря! Теперь он жалеет, что не показывал Илье раньше эту сторону себя.              Изначально йога была местом, где он мог собирать себя заново после их встреч. Когда необходимость в этом отпала, йога осталась привычкой и способом работы над собой, но всё равно показывать это Илье казалось слишком личным.              Он годами занимался один. При Илье — никогда. Стеснялся продемонстрировать вживую, как это выглядит, и всегда уходил на пирс утром, пока тот спал.              Только с каждым разом, оставляя Илью в доме одного, в груди скреблось чувство, что это неправильно: будто не показывая это Илье, он что-то утаивает.              Но сегодняшнее утро всё изменило.              Оно было волшебным. Илья проснулся раньше и не выпускал его из постели: сделал минет, следом ещё один, а после крепко обнимал, не давая встать и начать новый день.              Из-за этого валяния они периодически проваливались в сон. Когда открывали глаза, каждый раз видели друг друга в постели. Время текло неспешно, как замбони по льду. Казалось, они провели так несколько дней, месяцев, лет — и никому из них не хотелось лишать себя этого состояния.              К тому моменту, когда они наконец выбрались из постели, все ограничители, которые сдерживали Шейна, рассыпались. Появилось совершенно безумное желание: открыть Илье всё. Показать каждую часть своей жизни. Чтобы больше не бояться, что он что-то от него утаил, что какая‑то его часть осталась не их.              Но со всем этим волнением Шейн не так сосредоточен, как ему хотелось бы — состязательный кураж ещё больше возбудил его, и теперь он вынужден терпеть болезненное давление неэластичной сетки-подкладки на головку члена.              Они собирались поплескаться в озере после йоги, но Илья, в отличие от Шейна, не стал надевать плавательные шорты, потому что теперь всегда плавает голым, совершенно игнорируя замечания о том, что их могут увидеть. Со стояком ему явно проще справляться — в белоснежных боксёрах и широких спортивных шортах.              Уставившись на белую полоску трусов, выглядывающих из-под штанины, Шейн невольно вспоминает, как охуел, когда увидел Розанова в этом белье: до неприличия тонкая ткань, как плёнка, так плотно очертила его член и мощные бёдра, что казалось — на нём вообще ничего нет.              Наверное сейчас, когда член полностью встал, головка упёрлась в трусы и натянула их, отчего красная налитая плоть стала выглядеть ещё откровеннее. Шейн очень хочет увидеть это своими глазами: дорожки вен, изгибы венчика, складки крайней плоти и мокрый пульсирующий кончик, облепленные белой полупрозрачной тканью.              Он на мгновение прикрывает глаза, представляя член Ильи: горячий и готовый ебать его до слёз.              Но не успев дофантазировать, как берёт толстый ствол в рот прямо через боксёры, Шейн теряет баланс. И падает.              Он даже не успевает выругаться — просто шлёпается на задницу и от неожиданности кряхтит: с падением из лёгких выбивает весь воздух.              Илья тут же начинает хохотать, падая на коврик. Шейн пару секунд смотрит перед собой, пытаясь вдохнуть, осознавая случившееся, и с первым вдохом разражается смехом. Сначала сипло, потом громче, запрокидывая голову. И чем дольше ржёт Илья, тем сильнее заходится сам Шейн: смех Ильи всегда действует заразительно.              Но сквозь это глупое веселье Шейн ловит себя на мысли: он впервые за эту поездку слышит, чтобы Илья так свободно смеялся. Кажется, он всё это время будто пропускал забавные моменты.              Странное чувство ускользает от Шейна, так и не сложившись в чёткую мысль, и он одёргивает себя: он опять себе напридумывал, выискивая в поведении Ильи знаки, что ему не так хорошо, как хотелось бы Шейну.              По привычке он всё ещё ищет трещины в их почти идеальных отношениях, но привычка слабеет, ведь Илья наконец подписал контракт с «Оттавой», и Шейн получил то главное «подтверждение», которое он так ждал.              Но всё равно Шейн чувствует, что должен вспомнить: когда в последний раз Илья так громко смеялся? Не слишком ли давно? И вспоминает: это было всего месяц назад, в их прошлую встречу, в Монреале.              Тогда Илья нёс Шейна на руках из душа и уже у кровати наступил на дилдо, который они до этого использовали супер извращённо. Скользкая и жёсткая игрушка оказалась ровно под ступнёй Ильи, и он, стараясь не уронить Шейна мимо постели, скорчил гримасу и покраснел. В итоге завалился вместе с ним на кровать, придавив, чем выдавил из Шейна приглушённое «кхр» — один в один тот же звук, который он издал сейчас, шлёпнувшись на пирсе, — которое Илья не заметил, потому что громко матерился на «ёбаный сука дилдо».              Как раз когда они, обессилев после страстного вечера, улеглись рядом, их и прорвало с этой ситуации.              Вот и сейчас они какое-то время просто ржут, катаясь по коврику, как дети, повторяя тот звук, с которым Шейн упал. Пока пирс под ними шатается сильнее, чем от любого их движения до этого.              Отсмеявшись, Илья со слезами на глазах тычет пальцем в Шейна:              — Ты с таким же звуком впечатываешься в борт!              — Когда ты меня впечатываешь, ты хотел сказать? Это, блядь, ужасно!              — Нет! Мне нравится. Как утка, на которую наступили! — Илья шмыгает носом и вытирает слёзы тыльной стороной ладони.              — Придурок, — ласково отмахивается Шейн, но, не выдержав, фыркает в кулак от этого сравнения. Пиздец — так вот как его вздохи у борта выглядят в глазах Розанова! А он-то думал, что стонет сексуально… точнее, он старался делать это сексуально.              С новым «кряканьем» Илья толкает его в голень, и Шейн отвечает тем же. Ещё минуту они обмениваются ленивыми тычками, лёжа ногами друг к другу, пока наконец не замирают на спинах, глядя в жёлто-оранжевое небо. Звёзды ещё не видны, но скоро зажгутся — как по щелчку.              Дыхание выравнивается, мышцы отпускает, и по телу растекается расслабление. Смех затих и оставил после себя только приятную опустошённость в груди. Шейн поворачивает голову — Илья лежит с закрытыми глазами, сцепив руки в замок на животе, а на его губах застыла усмешка: тот явно уже мысленно примеряет, что именно он стребует за проигрыш.              И тут до Шейна доходит: он проиграл.              Сука! Он проиграл в йоге, которую делает годами, в позе, в которой может простоять хуеву кучу времени и даже не вспотеть! И кому?! Этому наглому русскому, который по приколу встал на коврик и даже не знает названий поз! Да, у Розанова поразительная выносливость, которой Шейн от всей души восхищается, но Шейн… он, блядь…              Шейну не остаётся ничего, кроме как признать: он просто оказался неспособен не думать о члене Розанова всего лишь минут десять. Членовый бесхребетник.              — Ты специально дул на меня. Читер ёбаный, — Шейн надувается, найдя в Розанове виноватого.              Илья открывает глаза и приподнимается на локтях. Лениво поправляет опавший член.              — А ты специально смотрел на меня так, будто хочешь, чтобы я тебя выебал в этой позе. Мистер-Пиздатый-Тренер облажался, думая о хуе, да?              Шейн моргает.              — Я просто потерял равновесие! С кем не бывает.              — Равнове-есие, — хищно тянет Илья. У Шейна по телу пробегают мурашки. — Серьёзно? Холландер, ты врёшь, как ребёнок.              Шейн ни за что не признается Розанову, что упал, фантазируя, как посасывает его член через белые боксёры! Вместо этого он только громко сопит и садится. Растрепавшиеся волосы падают ему на глаза, и он тянется к затылку. Собирает их заново.              Илья наблюдает за его движениями с такой нежной, тёплой улыбкой, что Шейн не выдерживает:              — Тебе нравится это? Что мои волосы отросли.              В глазах Ильи тут же вспыхивает огонь.              — Да!              Шейн смущённо поджимает губы. Ему не верится, что это может так нравиться. Сам он думал, что выглядит неухоженно, и ругал себя за то, что не успел подстричься перед их отъездом. Обычно стилист приходит к нему домой, но сейчас Илья, подписав контракт с «Оттавой» в начале месяца, приехал к нему в Монреаль раньше, чем ожидалось, и они в спешке уехали в коттедж.              — Почему?              — М-м-м… — Илья вертит головой, будто высматривает за фиолетовыми облаками над собой ответ, но в итоге просто пожимает плечами. — Не знаю. Больше тебя.              — О, — Шейн не знает, что сказать, и несколько секунд просто молчит. Глаза начинает щипать, он часто моргает.              — Сейчас ты выглядишь как одуванчик. Особенно по утрам. Но если они отрастут ещё больше, я думаю, тебе будет очень красиво.              — Одюва-ан… чиг? — Шейн на слух повторяет неизвестное слово на русском.              — Ну, растение, которое жёлтое, а потом пушистое.              — А-а, ха-ха, боже! Одуванчик?              — Да, да. Такой же пушистый. — Илья складывает губы трубочкой и дует.              — Ох. Нет. Если я выгляжу так, то это точно мне не подходит.              — Подходит! — Илья хмурится.              Шейну кажется, что в этом споре Илья расплачется, если не добьётся своего.              — Окей. Я… подумаю, чтобы их оставить. Только не называй меня так. Это так несексуально.              — Вау. Ты хочешь быть сексуальным? — игриво уточняет Илья.              — Отстань. Это не то. — Шейн резко встаёт и отряхивается, будто на него что-то налипло. — Давай продолжим.              — Нет, Шейн, — Илья морщится, качает головой и встаёт — всё сразу. Настолько, блядь, его довела эта скука. — С меня хватит йоги. Прости, но я устал.              Слабо размахивая руками, Илья идёт к креслу, громко шлёпая по доскам босыми ногами. Нахуй эту йогу! Из-за неё опять тоска накатила, что захотелось забиться в угол…              Шейн открывает рот. Потом закрывает. И понимает, что, пусть и проиграл, он на самом деле рад, что Илья смог так долго простоять в Ардха Чандрасане. Чуть позже он обязательно его за это похвалит.              А сейчас Шейн провожает Илью взглядом, разворачивается лицом к озеру и делает несколько глубоких вдохов, настраиваясь на продолжение. И с облегчением чувствует: ему больше нечего скрывать.              Илья падает в кресло, откидывается на спинку и обессиленно прикрывает глаза. Снова злится на себя за всплеск нелепых, неуместных чувств. Из головы никак не идёт сегодняшний сон.              В нём они с Шейном трахались на глазах других людей. В ресторане.              Всё как положено: причёсанные парочки, свечи, белые скатерти, фарфоровая посуда и приглушённый свет. И они — прямо на столе в своих джерси. Не в туалете (от чего в реальности Илья бы не отказался), а на виду у всех.              Шейн лежал на спине, положив ноги на плечи Ильи. Задрав джерси «Монреаля», он придерживал его над грудью — чтобы все видели, как Илья лижет его соски и как Шейну это нравится.              Глядя глаза в глаза, Илья входил резко — Шейн громко стонал и открыто кричал обо всём сразу: «Розанов! Мне нужно! Жёстче!»              Илья слушался — ебал так, что со стола летела посуда. Звенели падающие вилки и ножи. Бились бокалы, выплёскивая содержимое на пол.              Красное вино растекалось безвольными лужами, а гости и официанты, замерев, снимали всё на камеры.              Но им двоим было плевать.              С пробуждением эрекции не было. Только это гадкое ощущение в горле — комок, который не проглотить. Илья понимал, о чём этот сон.              Глубоко вдохнув, Илья открывает глаза. Сон всё ещё стоит перед глазами. Он пытается его отогнать, сосредоточившись на движениях Шейна, но увидев, в какой позе тот устроился, Илья только ещё больше злится на себя за то, что отвлёкся на эти долбаные переживания.              Шейн стоит, упираясь руками и ногами в коврик, оттопырив задницу вверх, с ебаническим прогибом в спине. Почти касаясь его головой, он толкается в него руками сильнее и прогибается ещё больше. Илья облизывается, сам не замечая этого.              В этом наклоне Шейн достоин аплодисментов. Его тело образует идеальный треугольник, где вершиной стала та аппетитная часть, упругость которой Илья знает на ощупь. Не отрывая взгляда от ложбинки между ягодицами, куда врезался шов светлых шорт, Илья подхватывает с пирса банку колы и открывает её.              Баночка шипит под пальцами. Шейн на выдохе опускает колени на коврик и прогибается в пояснице. Плавно, как кошка, припадает к нему практически всей передней поверхностью тела — подбородок, грудь, ладони, колени и пальцы ног вжимаются в плоскость. Кроме приподнятых ягодиц.              Илья хмыкает: да это же любимая поза Холландера в сексе! Когда он лежит под Ильёй и дрочит себе.              — Эй, Шейн! Твоя любимая поза, да? — Илья кладёт руку на пах, ловя под пальцами пульсацию набухающего члена.              — Хм, может быть, твоя? — Шейн даже не оборачивается. Только, качнув бёдрами, прогибается сильнее, демонстрируя взгляду Ильи пределы возможностей своего разогретого тела.              Ох, блядь! Делая глоток, Илья вспоминает, как сам стоял в этой позе несколько дней назад…              Илья так и не смог решить для себя: Шейн тогда специально оставил свою дорожную сумку открытой, или так получилось по глупой случайности, но Илья заметил в ней знакомый бархатный мешочек.              Когда Шейн вернулся из гардеробной комнаты, разложив бельё, то обнаружил Илью с дилдо. Илья специально дождался его в этой позе: подперев рукой бок, а второй направив фаллоимитатор в сторону дверного проёма — как пистолет.              Шейн на такое и бровью не повёл, только замер в ожидании. Но на вопрос «Что за хуйня, Шейн? Теперь ты хочешь меня им выебать?» Шейн почему-то удивился. Даже раньше, чем покраснел. Потом несколько секунд бегал глазами по комнате и признался, что «да». Хотя Илье показалось, будто он расстроился.              Но других причин, по которым скучная игрушка оказалась с ними в эту поездку, Илья не нашёл.              Предпосылок к тому, что Шейн захочет её вновь на себе использовать, не было. Он постоянно вспоминал о том разе, когда она оказалась у него в заднице вместе с членом Ильи, причитая, насколько же это было дико. Илью это сначала удивило: зная Шейна, он не ожидал, что тому хватит смелости обсуждать это. Но Шейн всегда умел его поразить.              Изначально Илья был уверен, что его Шейну понравился опыт двойного проникновения, несмотря на все сложности этого процесса, но когда тот во время очередного телефонного разговора снова начал вздыхать, припоминая «это невыносимое, блядь, давление» в сотый раз за месяц, Илья понял: Шейн пытается деликатно донести до него просьбу больше не повторять.              К тому же Илья был морально готов к играм со своей дыркой, хоть и не считал, что станет поклонником подобного.              Проявление внимания к своей заднице ему иногда нравилось (чаще — не очень). Обычно Шейн только мягко ласкал пальцами его вход во время минета и никогда не горел желанием пристроиться сзади, и эти границы их обоих устраивали. Однако вместе с этим Илье хотелось их немного расширить.              Он всегда считал, что такой опыт необходим в любых отношениях, а Шейн ещё и вызывал в нём сильное желание любыми способами стать ещё ближе. Вот Илья сходу и воспользовался предоставленной возможностью потыкать в себя дилдо.              Как он и предполагал, поклонником таких игр он не стал. Но, боже, каким же его Шейн был нежным и обходительным! Илья именно так всё и представлял.              Илья с любовью смотрит на Шейна — тот переходит в какую-то новую позу — и отпивает колу. Следом Шейн снова становится в треугольник: шорты натягиваются, открывая чуть больше, чем стоит открывать, если не хочешь, чтобы Илья потерял способность дышать ровно. Икры напрягаются, с каждым микроскопическим движением перекатываясь под загорелой кожей.              Илья переспал с достаточным количеством женщин, чтобы оценить достоинства мужского тела в сравнении с женским. Женские ноги красивы по-своему — с плавными линиями, гладкой кожей, особенной грацией. Илье всегда они нравились. И нравятся до сих пор.              Он всё так же обращает внимание на девушек. Всё так же смотрит порно. С интересом. Но уже без наслаждения. Да и в голове сразу возникает образ Шейна.              В порно, когда девушка заглатывает, глядя снизу вверх или свесив голову с кровати, всплывает только Шейн. На улице или в фильмах — в любой мини-юбке, облегающем платье и на каблуках — Илья видит задницу, талию и ноги Шейна. Шейн вытесняет все лица и все тела.              Илья словно наконец нашёл деталь пазла, которую искал, и ему больше не нужно сравнивать детальки между собой, подбирая подходящую.              Только этот собранный пазл никто не увидит, кроме него. И это, блядь, обиднее всего.              Шейн тем временем делает левой ногой шаг назад, ставит колено на коврик, принимая позу, которую они делали вместе, только на другую сторону. Позу «предложения руки и сердца». Но не сразу тянет руки вверх — сначала поправляет член, снова натянувший шорты.              Над ухом раздаётся навязчивое жужжание, Илья лениво отмахивается, следя за движениями Шейна. Он видит, как играет на теле рельеф, когда руки складываются у груди, как Шейн напрягается и тянет пальцы к тёмно-сиреневому небу. Майка скользит по плечам — взгляду открывается маленький шрам на левом плече, — и губы Ильи, как живые, сами вспоминают прикосновение к нему.              Изредка Илья ловит себя на том, что ненароком целует этот шрам. Или трогает подушечками пальцев. Или кончиком носа. Невольно. Как тогда: в его первый визит в настоящие апартаменты Шейна в Монреале.              Шейн всегда реагирует на такие прикосновения по-особенному: стонет так тихо, словно не хочет, чтобы его услышали, или невесомо, почти незаметно касается Ильи в ответ.              Илью сотрясает дрожь: тело после физических нагрузок остыло, и под кожу незаметно пробралась прохлада. От сумбурных мыслей башка пиздец как раскалывается. Он допивает колу и ставит пустую банку на пирс. Ебучий сон.              Шейн раскрывается в позу «между стёклами» и тянется к небу, но уже не так долго, как с Ильёй. Спустя пару циклов дыхания опускает руку с ногой и переходит в наклон. Затем выпрямляется. Поднимает руки. Выгибается. И плавно садится на коврик.              Солнце уже село — до полной темноты остаются минуты. В небе зажглись первые звёзды, а у коттеджа включилось уличное освещение.              Вытянув ноги перед собой, Шейн разворачивается лицом к Илье и только сейчас переводит на него взгляд. Его вставший член оказывается на виду — выпуклость в шортах топорщится на несколько дюймов вверх.              За те полчаса, что Шейн дразнил Розанова своей гибкостью, он сильно возбудился под его взглядом. Кроме того, ему очень хотелось угадать, что потребует Илья в качестве приза, поэтому он всё время прокручивал в голове различные варианты.              Они смотрят друг на друга несколько секунд, что кажется Илье дико возбуждающим, потому что они не говорят ни слова.              Наконец Шейн ложится на спину. Сонные утки очень медленно, не издавая ни звука, проплывают за его головой. Три штуки. Илья провожает их взглядом, пока они не скрываются в камышах.              Предночная тишина вытеснила прежние звуки: ни цикад, ни криков чаек. Только где-то у берега лениво квакают лягушки и стрекочут сверчки, а на фоне этого — плеск воды и глубокое дыхание Шейна.              Вдох. Выдох.              Вдох. Выдох.              Вдох. Выдох.              Вдох. Выдох.              Вдох. Выдох.              Всё. Блядь. Охуенно.              Но Илья чувствует, что умрёт, если сейчас же не прикоснётся к Шейну.              Услышав скрип досок, Шейн еле сдерживает улыбку. Несмотря на несколько минут в расслабленной позе, его упрямый член так и не успокоился. Он готов поклясться: взгляд Ильи сейчас направлен именно на него.              Когда Илья вдруг тяжело вздыхает, Шейн открывает глаза. Илья стоит над ним, дрочит под шортами и смотрит сверху вниз с ленивой усмешкой, не обещающей ничего хорошего.              — Привет.              После долгого молчания голос Шейна звучит хрипло. Как и голос Ильи.              — Привет.              — Ты что, хочешь здесь?              Интонация была наивной, но колени Шейна уже сами начали раздвигаться. Улыбка Ильи становится шире, а движения в шортах грубее.              — Нет. Ты хочешь. — Он кивает на стояк Шейна.              Шейн открывает рот, чтобы предложить место получше, сказать, что вспотел и что у них с собой ничего нет, но Илья уже склоняется над ним. В сумраке его зелёно-карие глаза кажутся чёрными, но невероятно притягательными из-за тех игривых искорок, которые заставляют Шейна забыть все отговорки. Он обхватывает ногами ягодицы Ильи и приподнимается на локтях, подставляя губы для поцелуя.              Своими крепкими, уверенными пальцами Илья хватает его за подбородок, фиксируя голову, будто предотвращая попытку побега. Пальцы Ильи гораздо теплее, чем у Шейна, и Шейн стонет от шальной, развратной мысли: они нагрелись от его члена.              Но Илья целует не сразу. Сначала долго всматривается в его лицо — так внимательно, словно до прихода полной темноты ему нужно запомнить все черты. Шейн смущается такому порыву и сам присасывается к его губам.              На язык ложится привкус колы. И, будто почувствовав голод, Шейн яростнее вжимается в губы Ильи, вылизывает его рот своим языком.              Илья думает только о том, как ему нравится, когда Шейн такой нетерпеливый.              Потираясь членом о пах Ильи, Шейн целуется неаккуратно, слюняво и болезненно. Постоянно прикусывает губы. Обычно в поцелуях ведёт Илья, но сегодня, похоже, всё идёт хуй пойми как. Только вот по какой причине Илье, блядь, непонятно.              Озноб отступает — объятия Шейна согревают лучше любого одеяла. Илья опускается на локти, приобнимает его в ответ и зарывается лицом в шею.              — Илья, не надо. Я вспотел, — протестует Шейн, раскрывая шею. Илья тут же целует в неё. — Илья, серьёзно, я весь-м-м…              — Я знаю. Ты вкусно пахнешь.              Илья осыпает поцелуями кожу над ключицами, ямочку между ними. Лижет её. Ведёт языком до подбородка, собирая солоноватый пот — его член наливается кровью до предела. Он чувствует себя ебанутым извращенцем, но кайф, который приходит вместе с этим, так кружит голову, что становится похуй, если Шейн его за это осудит.              Но Шейн не осуждает. Подтвердив самому себе, что Илье не противно, он расслабляется и с огромным облегчением сам целует Илью в шею — всё же им не впервой пренебрегать душем.              Илья мгновенно подхватывает его настрой:              — Подними руки.              Шейн подчиняется, но следом ругает себя за неосмотрительность: это может быть уже перебор. Но несмотря на внутренние метания, он не прикрывается, будто для этого нужна отдельная команда.              Илья берёт его руки в захват, удерживая над головой. Смотрит на открывшуюся впадину с тёмными волосками и подаётся ближе.              Ощутив дыхание Ильи у себя в подмышке, Шейн резко перестаёт дышать.              На секунду Илья останавливается. Наверное, он должен сначала спросить.              Но Шейн не вырывает руки. Не закрывается.              И тогда Илья наклоняется и присасывается к коже над волосками.              Шейн издаёт звук, который Илья никогда от него не слышал. Не привычный стон. Не рык удовольствия. Не сдавленный всхлип.              Это что-то среднее между скулением щенка и срывающимся вздохом, который пытаются запихать обратно в горло. Не дать ему вырваться.              Дрожащий, жалобный звук перетекает в прерывистый стон, в то время как Илья лижет поверх слюнявого поцелуя.              Все звуки, что сейчас льются из Шейна, вырываются против его воли. Он пытается их проглотить, сжимает челюсти, но блядское тело предаёт: стоны превращаются в мокрые, слюнявые всхлипы, когда Илья присасывается, чмокает, проводит языком — уже по волоскам. Глубоко и жадно вдыхает с них запах, вбирая Шейна в себя.              Руки Шейна, зажатые над головой, сжимаются в кулаки. Разжимаются. Пытаются за что-то схватиться. Из горла вырывается незнакомая, пошлая мелодия: смесь стона, всхлипа и плача от переизбытка ощущений.              Шейн краснеет до корней волос, ненавидит себя за эти звуки и жар, разливающийся до груди. Это нельзя продолжать — он чувствует, что ещё немного — и его разорвёт на маленькие кусочки.              Илья рычит, прижимается губами к тёплой подмышке ещё раз — сейчас точно в последний раз, уверен Илья — и Шейн вновь издаёт тот невероятный звук, который тут же тонет в новом стоне. Илья ещё два раза проводит языком по всей длине впадины — от края до края. Оставляя жирные, слюнявые следы, собирает терпкую кислинку, которая останется на нёбе даже после того, как Шейн решится его оттолкнуть…              Тело Шейна выгибается дугой, таз толкается вверх, а член вжимается в стояк Ильи так сильно, что оба морщатся от боли.              — Отъебись! Отъебись! — На лице Шейна ужас. Илья выпускает его запястья, проводит ладонями по рукам вниз — через плечи, через грудь, по рёбрам — и снова утыкается в шею, словно ничего не было.              — Ты же не думал, что я не хочу тебя?              Шейн, уже схватившийся за его плечи, чтобы оттолкнуть, замирает.              — Я не- — он сглатывает. Именно так, блядь, он и думал весь день! А долбаная йога была просто способом завести Розанова и удостовериться в обратном. Ну, помимо прочих причин. — Ты был странный. Всё утро. Что ещё я должен думать.              Грудь Шейна высоко вздымается. Илья приподнимается, быстро снимает свою футболку, бросает в сторону кресел и находит ладонь Шейна. Кладёт её на свою грудь, над сердцем. Накрывает его ладонь своей.              — Прости меня, окей? Я хочу тебя. Всего. Везде. Всегда. Я умираю, как хочу тебя. Умираю.              Шейн не понимает, что Илья сказал в конце — наверное, очередное ласковое обращение на русском — но всё прочее вызывает в нём улыбку. Он подаётся к Илье всем телом, обхватывает его лицо руками. Большим пальцем нежно гладит крупную родинку на щетинистой щеке.              — Дурак. Не говори так.              — Чьто хочу тибя? Ни буду, — Шейн сжимает руками лицо Ильи, и его голос звучит забавно.              — Блядь. Что умираешь.              — Но ето плавда. — В ответ Шейн сильнее сжимает щёки, и Илья сдаётся: — Оке.              Сердито посопев для вида, Шейн опускает руки. Не сводя с Ильи глаз, прикрывает подмышки — вдруг тот решит продолжить свои извращения — и с нескрываемым любопытством напоминает:              — Ты говорил про желание.              — Говорил, — соглашается Илья, задирая майку Шейна до ключиц. Припадает губами к тёплой, безволосой груди, целуя и облизывая её.              Шейну очень интересно, что хочет получить Илья в качестве награды, но приятные ощущения от горячих, влажных движений языка и лёгкого ветерка, ласкающего слюнявую кожу поверх, выбивают из головы все мысли.              Соскам, так раздразнившим его во время йоги, Илья уделяет особое внимание. Посасывает. Прикусывает. Зализывает. Шейн лепечет между ласками:              — Ты… его… ещё… не… назвал…              Втянув сосок в рот, Илья долго трёт его языком. Шейн всхлипывает и зарывается пальцами в волосы Ильи, вжимая его губы в грудь сильнее. Илья в ответ забирается пальцами под штанины Шейна, сжимает его бёдра и грубо кусает за грудь вокруг ареолы. Шейн выгибается и стонет так, что Илья ни за что не поверит, что тот хоть на секунду хотел бы остановиться.              В ночной тишине кажется, что его стон прозвучал слишком громко, и Шейн испуганно прикрывает ладонью рот. Но Илья знает: ему это не поможет. Никогда не помогало.              Илья прекращает терзать соски Шейна и целует ниже: солнечное сплетение, край грудной клетки, пупок. Отрывается только на мгновение — снять свои шорты.              Шейн касается своего соска, проверяя, не откусил ли его Илья.              — Ещё не назвал. — Илья обводит языком пупок, чувствуя, как напрягаются мышцы под ним.              — Чего ты хочешь? — нетерпеливо спрашивает Шейн, когда Илья зубами оттягивает резинку шорт, глубоко вдыхает запах с лобка и, поддев её пальцами, очень медленно стягивает. Шейн приподнимает бёдра, помогая.              — М-м, не уверен, что у тебя получится. — Неправда. Но Илья не может удержаться от соблазна подразнить.              Одежда скользит по коже, обнажая пах. Тонкая, еле видимая ниточка предсемени растягивается от кончика члена к ткани. Рвётся. Падает на живот Шейна маленькой каплей.              — Такой мокрый… — Илье очень нравится то, как Шейн течёт. И нравится из раза в раз заострять на этом внимание — Холландер всегда следом мило скулит, выражая смущение.              Наконец Илья снимает шорты и отбрасывает их куда-то в сторону. Шейн, не раздумывая, скидывает свою майку, бросает туда же.              — Получится, — уверен Шейн. И только потом уточняет: — Что это?              Илья изучающе проводит большим пальцем от основания до головки — член Шейна предельно твёрдый, блядски-мокрый, будто не спускал сегодня ни разу. Под уздечкой он останавливается и поглаживает ствол по губчатой выпуклости, вдавливая и расслабляя палец. Шейн тихо стонет, выгибаясь.              Мысли Ильи скачут, как сумасшедшие.              Можно приказать Шейну дрочить, сидя в шпагате, пока Илья смотрит.              Можно отсосать ему, пока тот стоит в позе, в которой они соревновались.              Или связать его яйца резинкой для волос и трахать, пока он не обмочится.              Или…              Одна идея перекрывает всё.              — Достаточно разогрелся? — спрашивает Илья строгим, командным тоном.              Волна мурашек пробегает по телу Шейна от головы до ног.              — Достаточно для чего? — осторожно уточняет он, но голос заметно дрожит от предвкушения. — Шпагат? Я смогу.              Вместо ответа Илья подхватывает Шейна под бёдра, тянет на себя и задирает — так, что Шейн оказывается на лопатках с ногами, устремлёнными вверх. От неожиданности тот резко выдыхает, схватившись за коврик.              Илья склоняется над ним.              — Хочу, чтобы ты себе отсосал.              Шейн не уверен, что всё правильно расслышал. Но прежде чем он успевает осмыслить эти слова, Илья заворачивает его сильнее — позвоночник выгибается в тугую дугу, колени оказываются у головы, почти касаясь ушей, а член Шейна — перед собственным лицом.              Всё, что Шейн думает о Розанове, крутится у него на языке, но он может только таращиться на свою приближающуюся мокрую головку, которая ещё никогда не была так близко к его рту.              — Ты, долбоёб… Я не могу! — Шейн извивается. Илья кладёт пальцы на его анус и нежно поглаживает.              Острое, детское смущение накрывает Шейна с головой: мало того, что он проиграл, так ещё и оказался в такой позе! Глаза начинают щипать, он зажмуривается и плотнее смыкает губы. Но следом щёки обжигает досада: он теперь не сможет увидеть, как член коснётся губ!              — Не можешь? — тон, с которым Илья это говорит, мало чем отличается от хлёсткого удара плетью. Шейн с ужасом осознаёт, что не только сможет это сделать — теперь он должен это сделать.              Член Розанова упирается в его поясницу. Тот несдержанно толкается, лаская себя через трусы. Одной рукой гладит его дырку. Шейну определённо хочется сдохнуть. От того, как сильно его возбуждает эта ситуация.              Мышцы спины и бёдер натягиваются сильнее, посылая по телу волну жжения и пьянящего удовлетворения. Илья держит его крепко, и Шейн знает: он не отпустит, пока не добьётся своего. Или пока Шейн сам не попросит.              — Блядь. Блядь. Шейн. Почти.              Шейн распахивает глаза. Его член так близко, что кажется: высунь язык, и он коснётся собственной дырочки уретры. Глядя на головку, он рефлекторно смачивает губы.              В ответ на это Илья матерится, и Шейн переводит взгляд с члена вверх, меж своих разведённых ног.              Розанов, стоя на коленях, поддерживает его за бёдра. Его член стоит колом, давит Шейну в поясницу, а глаза горят, будто в них отражается пламя: он безумно возбуждён.              — Тянись! — рычит Илья. — Покажи мне, какой ты гибкий!              Тело Шейна вздрагивает прежде, чем он успевает осмыслить команду.              — Тише, — выдыхает Шейн на автомате. — Нас услышат.              Розанов даже не понимает, какой бред сказал Шейн, и кивает, соглашаясь. Его член начинает пульсировать, готовый взорваться — он резко отстраняет таз, жмурится и часто дышит носом.              Это окончательно лишает Шейна остатков самообладания.              Он позволит Розанову это увидеть.              Шейн медленно подтягивает бёдра ближе к лицу, подхватив себя руками за ягодицы. Мышцы максимально растягиваются. Закидывает ноги за шею, скрещивает стопы за головой. Дрожит, пытаясь удержать позу.              И в тот момент, когда натяжение становится предельным, Шейн чувствует собственный запах и следом — как горячая головка касается его губ, скользит, оставляя влажный след предэякулята. Шейн непроизвольно облизывается.              — Бля-ядь… — хрипит Илья единственное слово, на которое способен.              Шейн зажмуривается. Собственный вкус усиливается на языке.              Однажды он пробовал свою смазку. Было интересно, какая она на вкус, но после стало стыдно настолько, что он зарёкся так делать.              Но отсасывать себе… Шейн даже представить не мог, что такое вообще возможно.              Это так странно. Экстремально дико.              Шейн тянется к себе снова.              — Возьми его, — горячо шепчет Илья одновременно с тем, как Шейн открывает рот и быстро, будто боясь передумать, обхватывает собственный член губами.              Во рту оказывается головка и немного ствола — меньше половины. Почувствовав языком изгибы венчика, Шейн с интересом обводит его. Член тут же откликается, посылая волну удовольствия, и Шейн понимает: его хуй реально, блядь, у него во рту!              Он сам чувствует его жар, твёрдость и гладкость — всё то, что чувствует Розанов, когда сосёт его. Шейн сжимает губы сильнее — член дёргается — и он стонет. Стон выходит сдавленным, искажённым положением тела.              У Ильи темнеет в глазах.              Расфокусированный взгляд Шейна падает на собственные яйца, пальцы Ильи на его дырке и — на лицо Ильи. Тот, не в силах отвести взгляд от движений губ на стволе, дышит громко и часто, словно это он загнут в неестественную позу. На его лице застыло то выражение, когда он вот-вот кончит.              Ещё секунда — и Розанов кончит. Просто глядя на то, как Шейн посасывает головку собственного члена. Кончит, даже не войдя в него.              — Шейн, — голос Ильи хриплый, почти жалкий. — Шейн, хватит…              Илья не собирался заставлять Шейна сосать. Ему просто было интересно: сможет ли тот коснуться себя, дотянуться. Просто проверить. Но увидев, как Шейн дотронулся губами до члена, просто, блядь, свихнулся. Возбуждение накрыло так сильно, что закружилась голова.              Только вот глядя на такого Розанова, Шейн не хочет останавливаться. Он втягивает член в себя и глухо стонет от приятного импульса. По виску стекает то ли пот, то ли слезинка.              — Нет, нет, возьми мой, — молит Илья и дрожащими руками перехватывает ноги Шейна. Торопливо, но осторожно разворачивает его. Член выскальзывает изо рта с влажным чпоком.              Задница и голова Шейна опускаются обратно на коврик. Его мышцы, растянутые до грани, наконец расслабляются, и по позвонкам, бёдрам, пояснице прокатывается волна облегчения.              — Возьми мой… — Илья тянется к Шейну. Хватает его за плечи. Тащит на себя.              Руки Ильи пиздец как дрожат.              Охуевая, Шейн просто смотрит на него. Он никогда не видел на его лице такого нетерпения. Страха. Стыда.              В сумраке Шейн различает очертания белых трусов. Ткань туго натянута там, где член Розанова упирается в неё.              Шейн перехватывает его запястья и тянет вниз раньше, чем успевает подумать.              Илья послушно ложится на спину. Голова оказывается за пределами коврика, но он не тратит время на то, чтобы лечь удобнее, только хватается за резинку трусов. Но в ту же секунду Шейн отталкивает его руки. А в следующую — присасывается к его стволу прямо так. Через трусы.              Илья дёргается, будто его ударило током. Вопрос «Какого хуя Холландер делает» застревает в горле. Он обхватывает его голову руками и толкается тазом вверх, прижимаясь ко рту плотнее.              — Блядский! Какой же ты сука блядский!              Вместо того, чтобы переводить, что скулит Розанов, Шейн несколько раз лижет ствол поверх шершавой ткани. Это не очень ему нравится, и он обхватывает губами головку. Стоны обоих сливаются в один.              С самого утра Шейн только об этом и мечтал. А сейчас — воплощает в реальность. И это чувство: он делает именно то, что хотел, доставляет, блядь, такое удовольствие, что он готов излиться, не прикасаясь к себе!              Собрав во рту слюну, Шейн спускает её по языку на трусы — белая ткань намокает, облепляя розановский член ещё больше.              — Не останавливайся только блядь не останавливайся!              Шейн присасывается к горячему, толстому стволу через влажное пятно. Головка от давления губ безостановочно дёргается, сквозь тонкий хлопок просачивается вкус предэякулята.              — Этот хуй… тебе больше нравится, да?.. — прерывисто усмехается Илья.              В ответ Шейн прикусывает ствол — руки Ильи сильнее сжимаются в его волосах — и снова берёт головку в рот. Смакует, втянув щёки и чавкая. К собственному потрясению Шейну нравятся эти звуки.              Таз Ильи взмывает вверх.              — Сука. Я кончаю…              С членом во рту Шейн удовлетворённо стонет.              Ему до охуения нравятся эти посасывания. Он так погружён в процесс, что не замечает, как сильно требует внимания его собственный член. Шейн уверен: больше никогда он не сможет такое повторить — ни за что не попросит об этом Розанова, а все намёки, что Шейн будет давать, тот опять не поймёт… как не понял тогда с дилдо.              Шейн агрессивно присасывается к члену, надавливает языком на чувствительное место, где головка переходит в ствол, и ловит губами мощную пульсацию — не проходит и двух минут, как Илья кончает.              — Н-н… Н-нх!.. — В мощном оргазме Илья выгибается. Влажная поясница отлепляется от коврика, пальцы в волосах Шейна дрожат, пытаясь не сжать их до боли. Горячие, мощные толчки спермы выстреливают прямо в трусы.              Шейн ловит разрядку губами, чувствуя, как теплеет ткань, пропитываясь эякулятом, как запах Ильи бьёт в нос. Он наслаждается каждой секундой: как Илью трясёт, как его стон перетекает в отчаянные всхлипы. Его собственное возбуждение становится нестерпимым и болезненным от того, что он довёл Розанова до такого состояния. Шейн сильно сжимает бёдра Ильи.              Он не отстраняется — снова посасывает, выжимая из трусов семя, пока Розанов не перестаёт скулить и дрожать.              Руки Ильи выскальзывают из растрёпанного пучка, падают вдоль тела. В ушах ебашат колокола.              Облизываясь, Шейн садится. Кладёт ладонь на мокрые боксёры, облепившие опадающий член, и мнёт, не в силах оторваться. Он смотрит на лицо Ильи, но в темноте уже ничего не различает и расстраивается, не видя того выражения болезненного блаженства, смешанного со стыдом и удивлением, когда Розанов сам не ожидал, что так быстро и сильно кончит.              Илья издаёт слабый, измученный смешок, проводя ладонью по лицу.              — Я… — Шейн сам себе удивляется, но всё же признаётся: — Мечтал об этом ещё когда увидел на тебе эти… трусы.              — Ты ёбаный фетишист, Шейн.              — А ты больной. Заставил меня сосать свой хуй. — Шейн поддевает резинку трусов, аккуратно отлепляет их от мокрого паха и стягивает. — И чуть не кончил от этого.              — Я не заставлял. Ты проиграл, — мурлычет Илья. Он вспоминает, как Шейн отчаянно присосался к своему члену, но комментировать то, что чуть не кончил в трусы как ёбаный школьник, никак не собирается.              — Мудак, — Шейн улыбается.              Он брезгливо откидывает грязные боксёры, тянется за вторым ковриком и пододвигает его вплотную. Илья сразу ложится удобнее, а Шейн забирается на него сверху.              Щёки Ильи всё ещё горят. Губы, искусанные в попытках заткнуть собственные всхлипы, припухли, дыхание только-только выровнялось. По телу разлилась приятная истома после мощной, долгожданной разрядки. Но Илья всматривается в лицо Шейна, находит своё любимое откровенное, беспомощное обожание — и его накрывает новой волной желания.              Впервые с утра он не чувствует той странной отстранённости, которая уносила его мысли далеко отсюда. Не глядя, он кладёт руки на ягодицы Шейна. Тот устраивается на его бёдрах и сразу же прижимается своим членом к мокрому, липкому паху.              Шейн находит своим стволом расслабленный член Ильи, медленно скользит, размазывая остывающую сперму, и замирает, прислушиваясь к своим ощущениям.              — Да. Охуенно. Давай.              — Да? — Шейн плотнее прижимается членом и снова трётся, волнообразно двинув тазом. Головка проходит по волосатому лобку Ильи с тихим, шелестящим звуком. — Тебе нравится?              — Да. Слишком, блядь, нравится.              Шейн довольно рычит и начинает тереться — плавно, с наслаждением, лаская свой ствол о влажный лобок Ильи, о мягкий член.              Он двигается осторожно, касается мимолётно, но ощущения всё равно фантастические, а трение — идеальное. Собственный предэякулят добавляет скольжения, делая каждое движение охуенно гладким. Усталость от йоги размазалась под кожей и теперь смешивается с кайфом, который волнами расходится по всему телу. Пальцы Ильи сжимают его ягодицы сильнее, он начинает подталкивать.              Шейн не различает, как их стволы трутся друг о друга, только чувствует: жадное удовольствие после погони, которую он вёл весь день за членом Ильи.              От плавных, интенсивных движений резинка срывается с растрепавшегося хвостика, скользит по спине, падает куда-то на коврик, и до Шейна доходит, что они голые. Абсолютно голые на его пирсе. На улице, блядь!.. Ночью, но тем не менее…              Ощущения мгновенно становятся дикими, стоны опасными, а возбуждение — особенно острым. Первобытным.              Шейн прижимается сильней, даже не думая прекращать тереться.              Вода гипнотически плещется под настилом, доски пирса тихо поскрипывают под их весом каждый раз, когда он двигает тазом. Густая, безлунная ночь наполняется тяжёлым дыханием.              Влажная прохлада улицы контрастирует с липким жаром между телами и с теплом ладоней Ильи. Он гладит Шейна везде, куда может дотянуться, будто исследуя наощупь сам этот момент — с тихими вздохами, медленными движениями. Без тех резких, жёстких толчков, лишающих дыхания, и разрывающих стонов, выбивающих воздух из лёгких.              — Жаль, что так темно. Я хочу видеть тебя, — шепчет Илья.              — Я тоже, — так же тихо жалуется Шейн.              Он наклоняется ниже, переставляет ладони на грудь Ильи, проводит по ней, наслаждаясь ощущениями мягких волосков, и шумно дышит на грани стона.              Пальцы находят цепочку, поправляют распятие, уложив в ложбинку между грудными мышцами. Член Ильи дёргается, откликаясь то ли на это, то ли на тепло и влажность, и снова тяжелеет под скользким слоем спермы.              Шейн трётся плавно, увлечённо, ощущая Илью каждым дюймом своего члена. Тот проводит ладонями с бёдер выше — по животу, по груди, согревая. Шейн отчётливо чувствует его горячие, шершавые прикосновения и гладит в ответ его руки, прочёсывая пальцами длинные, густые волоски. Впитывает детали, которые в обычное время почти не замечает.              Он всё чаще соскальзывает с члена, трётся о пах. Движения становятся быстрее, заставляя забыть, где заканчивается он и начинается Илья.              Но Илья замедляет его, сжимая руки на бёдрах.              — Мой хороший. Не торопись.              Шейн тихо всхлипывает. Нежность в голосе распаляет ещё больше.              Прохладный воздух касается кожи, холодит влажные места, но там, где тела соприкасаются, жар такой невыносимый, что заставляет потеть. Большой палец Ильи скользит в паховую складку, гладит — Шейн ёрзает, смущаясь. Там влажно, горячо и — Илья точно знает — пахнет так вкусно, что сознание нахуй отлетает. Шейн это тоже знает: Илья постоянно говорит о его запахе и вкусе, смущая до слёз. Но это смущение никогда не мешает ему желать подобных слов ещё больше.              Он хочет, чтобы этот рот не прекращал говорить тот пошлый, провокационный, порой до ужаса бессвязный бред. Хочет, чтобы эти руки вечность гладили его и чтобы Илья не переставал так тихо, блаженно стонать. Но Шейн уже так близко, что сбавить темп кажется непосильной задачей.              Илья практически не видит Шейна — только тёмный силуэт, размытые очертания плеч и головы на фоне ночного неба — и, тяжело дыша, просто смотрит вверх. Звёзды кажутся невероятно яркими и большими, отчего небо выглядит не таким чёрным, как обычно, и кажется красивее, чем когда-либо.              Открытое пространство. Ночная прохлада. Возможность быть услышанными.              Он представляет в тёмном полотне над ними множество серебряных глаз. Молчаливых свидетелей, равнодушных к хоккею, к лиге, к тому, кто они такие.              Здесь, сейчас они просто смотрят, как он трахается с самым желанным человеком в мире, и будут смотреть каждый следующий день.              Лёгкий ветерок поднимает с тел запах пота. Мокрые, неестественно-горячие ладони Шейна гладят его грудь. Пальцы цепляют соски, иногда неосознанно вдавливают их до боли — в те моменты, когда Шейн особенно удачно трётся стволом.              В этой темноте отступают все страхи — остаётся только дыхание, тепло и вес Шейна на его бёдрах. Тот забавно вздрагивает каждый раз, когда слышит шелест листвы. Илья внутренне смеётся, зная: в эти моменты ему кажется, что кто-то стоит в темноте, слушая, как он елозит своим пиздецки-мокрым членом о чужой пах, болтаясь на грани того, чтобы кончить с очередным, плотным движением.              Это очень легко проверить.              Илья гортанно стонет — громче, чем все разы до этого. Шейн вздрагивает — рука отрывается от груди Ильи, устремляется к его лицу, чтобы накрыть рот, заглушить все звуки — и он испуганно бормочет:              — Тихо, Илья, тихо… — его рука опускается на щёку Ильи, гладит, ищет пальцами рот. Илья поворачивает голову, целует кончики пальцев, лижет и обхватывает губами.              Два пальца погружаются в горячий слюнявый рот — Шейн замирает — и Илья не останавливается. Сосёт их, сглатывает солоноватый вкус, старательно-громко хлюпая в темноте.              И всеми клеточками тела Шейну нравится даже это: он сдерживается, чтобы самому не застонать во весь голос, не нарушить табу этой ночи и в очередной, блядь, раз не показать, что согласен на всё, что Илья захочет. Не показать, что всё, что делает Илья, плавит его до состояния похотливо хлюпающей массы.              Но его бёдра дрожат — чувствительное, податливое тело мгновенно выдаёт с потрохами. Илья снова стонет, но уже не специально.              — Любовь моя. Как же я хочу тебя… — Его рука скользит меж ягодиц, средний палец находит плотное колечко мышц, и Шейн особенно громко стонет, когда тот давит на него. Массирует, гладит, активируя тот блядский режим, в котором Шейн хочет лишь одного: ощутить в себе Илью.              — О, боже… — Привстав, Шейн находит своей дыркой ствол, нетерпеливо трётся. Мягко толкается в головку и с сожалением отмечает, что спермы будет недостаточно, чтобы принять в себя.              Илья считывает его желание:              — В шортах смазка и презики. Но я… уже почти.              Шейн сразу привстаёт, тянется в сторону. Он очень рад, что Илья прихватил аптечку, но говорит совсем другое:              — О, так ты планировал выебать меня на коврике, а не заниматься йогой?              — Разве нам не удалось и то, и другое?              Найдя шорты, Шейн быстро достаёт маленький пакетик со смазкой. Наощупь аккуратно надрывает его.              — Тебе — нет. Ты плохой ученик, Розанов.              — Тогда накажи меня, тренер Шейн. — Илья ёрзает на коврике, довольный собой.              Шейн выдавливает прохладный гель на пальцы и, не тратя время, чтобы собраться с духом, запускает руку себе за спину. Он упирается другой рукой в грудь Ильи и быстро подготавливает себя — два пальца смачивают дырку, скользят внутрь, проталкивая гель. Илья не видит деталей, но слышит каждый звук: хлюпанье смазки и тихий стон, когда Холландер заглатывает задницей пальцы, продолжая невесомо тереться головкой о его стояк.              Илья шипит и шлёпает его по бедру.              — Надень презерватив.              Шейн вынимает пальцы, берёт скользкий от спермы член Ильи в руку.              — Что? Нет. — И направляет в себя.              От грубого тона перевозбуждённого Холландера у Ильи перехватывает дыхание.              — Вау. Уверен? Это, блядь, будет быстро.              — Похуй. — Шейн начинает опускаться, и восторженный смешок Ильи перетекает в довольный стон.              Крупная, горячая головка раздвигает его, и из горла Шейна вырывается протяжное мычание. Всё тело дрожит, когда он медленно, плавно садится, вбирая ствол наполовину. Облегчение накрывает с головой — Шейн прикрывает глаза и стонет, не в силах сдержаться:              — Еба-ать… Блядь, да-а…              Илья резко сжимает его бёдра.              — Шейн- — голос срывается. От того, как Холландер самозабвенно принимает в себя хуй, матерясь и дрожа, Илья уже на грани. — Я сейчас.              Шейн останавливается, не сразу понимая, что тот сказал. Сердце под его ладонью колотится так же быстро, как у него самого, и это возвращает его в реальность. Но внизу живота всё уже горит и требует разрядки, и он нетерпеливо дёргается в руках Ильи, насаживаясь сильнее — всем телом спрашивая разрешения двигаться.              В ответ Илья крепче сжимает его бёдра, и Шейн опять замирает. Член внутри пульсирует на грани, Илья всхлипывает — и этот звук проигрывается в голове Шейна снова и снова. Он вспоминает, как несколько минут назад Илья скулил, изливаясь в трусы — насколько сексуально это звучало. Шейн хочет услышать это ещё раз.              Он перехватывает руки Ильи и прижимает их к пирсу за его головой. Медленно, очень медленно садится глубже и ласково выдыхает над его губами:              — Ещё рано, Розанов.              Только что тренер Шейн придумал отличное наказание.              — Ох. — Илья чувствует, как Шейн насаживается до конца, как плотно прижимает его руки к доскам, не давая дёрнуться. — Охуеть. Ты этого хочешь?              — Нет. Ты этого хочешь.              Илья издаёт смешок, который превращается в ломаный стон, когда Шейн чуть подпрыгивает на члене. Даже эта маленькая амплитуда проносится дрожью по всему телу, заставляя мечтать о мгновенной разрядке.              Тело под ним каменеет, бёдра пытаются толкнуться вверх, но Шейн держит крепко — прижимает запястья к холодным доскам, вдавливает таз Ильи в пирс своим весом. Спустя несколько секунд он чуть приподнимается и снова опускается — один раз, второй, третий — и замирает, плотно сев до основания и сразу же крепче перехватив руки. Илья, не дождавшись нового движения, издаёт недовольный рык, дёрнув запястья в захвате.              Шейн повторяет это ещё дважды. Он контролирует темп, глубину, каждую секунду. Едва не теряет равновесие от сопротивления, но удерживается, так и не выпустив руки Ильи. Каждый раз, когда Илья почти добивается своего, почти перехватывает инициативу, Шейн осаживает его резким толчком до упора, сжатием бёдер, шипящим выдохом. Деревянный настил ходит ходуном от каждого толчка.              Он доводит Илью до самой грани — тот не сдаётся, выгибается, пытается толкнуться тазом сильнее, чем позволяет Шейн, сбить его с ритма, заставить двигаться быстрее, но Шейн только плотнее вдавливает его в коврик.              И только на третий раз, когда дыхание Ильи превращается в панические всхлипы, когда тело сотрясает крупная, неконтролируемая дрожь, когда член внутри пульсирует так сильно, что кажется, вот-вот взорвётся, Шейн наклоняется ближе. Его собственный член прижимается к животу Ильи.              Он выпускает из себя ствол наполовину — Илья тут же подхватывает возможность, толкается в него сам. Как Шейн и хотел.              Бёдра Холландера вздрагивают, и Илья уверен: сейчас тот сорвётся в голодный, жёсткий темп, заскачет на его члене, но он замирает над ним, не опускается.              — Дашь мне кончить, Шейн?! — Таз Ильи снова подлетает, загоняя ствол до конца. Шейн пыхтит сквозь сжатые челюсти, сдерживая громкий крик.              — Возьми это. Кончай. Кончи в меня. — Шейн сжимает мышцы ануса, и тело под ним пробивает конвульсиями.              Илья из последних сил толкается ещё раз — хоть наступивший оргазм этого уже не требует — и издаёт обрывистый стон. Тело напрягается, запястья бьются в захвате. Член стреляет долго и мощно — как в первый раз, наполняя Шейна густыми, обжигающими толчками.              По спине Шейна прокатывается волна дрожи, ягодицы и бёдра сводит спазмами, и он сам оказывается на грани — член дёргается, готовый излиться на живот Ильи.              Каждый толчок отдаётся внутри, в простате, прокатывается волнами по низу живота, заставляя мышцы сжиматься и разжиматься в такт. Шейн чувствует, как сперма заливает его изнутри, горячо наполняя до краёв, и это ощущение полноты и принятия делает его собственную эрекцию острой и нестерпимой.              Он не знает, чего хочет больше: чтобы Илья сейчас же поставил его на колени, довёл до разрядки, заставив собственное семя пениться в его дырке, или чтобы этот момент никогда не заканчивался.              Илья не может сдержаться и уходит в скулёж, разрушая тишину ночи, и Шейн, спохватившись, накрывает его рот ладонью. Розанов тут же хватает его бедро свободной рукой, сжимает сильно — до боли, до синяков — пока его стоны беспомощно тонут под пальцами Шейна.              — М-мф!.. М-хм!..              Шейн тоже постанывает: тащится от хныканья под собой, от пульсации внутри и дикого кайфа.              Когда всхлипы Ильи сменяются тяжёлым дыханием, он медленно убирает ладонь со рта, ослабляет хватку.              Шейн наклоняется ниже, чтобы поцеловать, но чувствует только мимолётное горячее дыхание — Илья отворачивается.              — Илья? — Шейн замирает. В темноте лица не разглядеть, но становится ясно, что Илья избегает поцелуя. Не грубо, но явно.              Вместо ответа Илья перехватывает его за ягодицы, поднимает со своего члена — толкает вверх и вперёд, к своей голове. Член выскальзывает с неприличным звуком, Шейн недовольно выдыхает.              Он подползает на коленях выше и чувствует, как сперма начинает вытекать — собравшись тёплой, тяжёлой каплей у входа, шлёпается на живот Ильи. Следом ещё одна. Шейн морщится от этого ощущения и проклинает всё на свете, сжав мышцы. Смущённо тянется к Илье — хочет обхватить лицо и всё-таки поцеловать — но тот перехватывает его руки, сжимает запястья. Илья замирает на секунду, будто берёт время на передышку, протяжно шмыгает носом и настойчиво тянет Шейна на себя, заставляя сесть выше.              Шейн упирается коленями где-то по бокам от его плеч и чувствует горячее прикосновение языка к своему члену.              Два пальца Ильи скользят в его зад, погружаются легко — в смесь спермы и смазки.              Лаская простату, Илья приподнимается и обхватывает ртом мошонку. Громкий стон срывается с губ Шейна от неожиданности и восторга: каждый раз, когда язык Ильи играет с его яйцами, хочется, блядь, кричать от удовольствия!              — Ох! Да, Илья! Так!.. — хрипит Шейн, схватившись за кудри.              Пальцы двигаются внутри отчаянно, сбивчиво, а рот не даёт яйцам ни секунды покоя.              Чувствуя, как маленькие, аккуратные яички напряжённо поджаты к телу, Илья обводит их языком, посасывает кожу с редкими, короткими волосками — пока мошонка под теплом его рта не расслабляется, становится мягче. Одновременно втягивает яйца — жадно, одержимо приближая Шейна к разрядке одним из его самых любимых способов.              Теперь скулит уже Шейн.              Его член лежит горячей тяжестью на лице Ильи, головка касается лба, оставляет влажные следы. Шейн этого не видит, но чувствует каждой клеткой тела, слышит все звуки: как пальцы орудуют в дырке, как губы посасывают яйца и как Илья еле слышно пошмыгивает.              Илья чуть двигает головой, проводит носом по стволу, вдыхает, пока пальцы продолжают глубоко и ритмично трахать задницу, хлюпая остатками спермы внутри. Оторвавшись от мошонки, он быстро проводит языком по члену, по лобку и, широко открыв рот, снова присасывается к обслюнявленным яичкам. Вобрав целиком, перекатывает их во рту.              С таким подходом Шейн долго не выдерживает. Всё накопленное за вечер — йога, поддразнивания, собственный минет, наказание Розанова — накрывает его. Он прижимает голову Ильи ближе к себе, садится на лицо. Яйца напрягаются, подтягиваются вверх, пытаясь выскользнуть изо рта.              — Ах! Твою мать!..              Илья чувствует, как простата напрягается — и начинает сокращаться. Он только сильнее вжимает пальцы и плотнее подаётся ртом к паху, крепче обхватив мошонку.              Горячие, густые струи выстреливают над его лицом — попадают на лоб, путаются в растрепавшихся завитках.              Живот Шейна мелко дрожит, Илья выпускает яички, но не отстраняется от пульсирующего члена — и последние капли стекают на щёки и губы. Он продолжает осторожно двигать пальцами внутри, выжимая из Шейна каждую каплю удовольствия и мычание, пока по собственному лицу стекает тёплая сперма — поверх ещё влажных от слёз щёк.              И только когда Шейн начинает оседать, Илья вытаскивает пальцы.              Шейн слезает с него, ложится рядом, прижавшись ближе. Кладёт руку на бедро, которое испачкано не так сильно, как всё, что выше.              Отдышавшись, первым делом спрашивает:              — Ты в порядке?              Илья всё ещё лежит с закрытыми глазами. Тело тяжёлое, будто только что отыграл три периода в меньшинстве. Ему хочется и смеяться, блядь, и плакать, хотя за вечер он уже успел и то, и другое — и не всё из этого ему понравилось.              Сперма медленно остывает на лобке, на животе, на лбу; лежит на губах — он чувствует её вкус, когда облизывается. Одна капля попала на веко, но у него нет сил стереть её.              Он сейчас не может даже вспомнить как по-английски будет «я умираю». Разрядка была такой сильной, что, казалось, он на мгновение потерял сознание.              Но ему наконец хорошо. Как и должно быть.              Илья кивает.              Потом понимает, что в темноте Шейн этого не увидел, и хрипло говорит:              — Да… Я в порядке.              Всё охуенно.              Илья прокашливается. Шепчет так тихо, что его почти не слышно за плеском воды:              — Спасибо.              Шейн настороженно уточняет:              — За что?              — …За йогу.              — Тебе понравилось?              — Не-а. Но мне понравился ты. Во всех этих… позах. Ты был очень красивый. — Он трёт глаз и принимается стирать сперму со щёк, но только больше её размазывает и бросает это бесполезное занятие.              Шейн медлит, не зная, с чего начать. Он хотел бы поделиться, как расстроен, что не привлёк Илью к этой практике раньше, рассказать, почему решил заниматься йогой, и уговорить на новое занятие — прямо завтра.              — Спасибо, — но в итоге произносит только это, осознав, что ему самому оказалось достаточно услышать всего одно слово, чтобы понять, что на самом деле хотел сказать Илья.              Илья хмыкает.              — Оставь эту скучную йогу себе. Я лучше и дальше просто посмотрю.              — Что? Ты видел?! — Шейна пробирает озноб, хоть он и льнёт к Илье.              — Немного. Из кухни. — Илья закидывает руку ему за голову и прижимает к себе.              Живот Шейна касается холодной спермы — он сразу вспоминает, с какими пошлыми звуками она вытекала из задницы, и морщится:              — Фу.              Илья только крепче обнимает его, толкается носом в лоб и накрывает пальцами влажный, уже прохладный анус. Ненавязчиво, без намёка на продолжение, поглаживает отверстие. Шейн прогибается в пояснице, подставляясь под ласки, и прикрывает глаза. Забывается, наслаждаясь охуенными ощущениями от пальцев на растраханной дырке.              — В этот раз у твоего члена не возникло проблем с ролью главного, да?              — Что? — Шейн не сразу понимает, что Илья имеет в виду, и тот, подсказывая, скользит в его зад пальцем и сгибает его, издавая какой-то мультяшный звук, имитирующий как сдувается воздушный шарик. До Шейна тут же доходит. — Ну ты и козёл! Ты обещал не вспоминать об этом!              — О, так я соврал.              — Тц! — Шейн сразу порывается встать и с досадой ощущает, что Илья не останавливает его.              — Сегодня твоему члену сто-о-олько внимания… — восторженно тянет Илья.              — Об этом, блядь, тоже забудь!              — Эй, помнишь, что я тебе сказал? — привстав, Илья садится рядом. — Когда мы стояли, задрав ногу.              — Это-              — Ш-ш, — Илья кладёт палец на его губы, не давая договорить. Шейн резко напрягается, пытаясь понять: это левая рука или правая.              — Она тебе идёт. Ардха Чандрасана.              Шейн удивлённо распахивает глаза. Он не ждал, что Илья запомнит название позы.              — В следующий раз… когда я увижу, как ты её делаешь, я отсосу тебе. В этой… Ардха Чандрасане. — В эту же секунду Шейн знает, когда он её сделает. — Поплаваем?              — Вода холодная. Мы заболеем. — Шейн звонко шлёпает себя по плечу, прихлопнув присосавшегося комара.              Илья встаёт и тянет Шейна за собой:              — Холландер, вода не холодней, чем днём. Просто солнца нет.              — Без солнца холодней. — Оказавшись на ногах, Шейн рефлекторно сжимает мышцы ануса сильнее, чем следует.              — Как скажешь.              — Мне срочно нужно в душ. Сперма, м-м… — Шейн сглатывает, — ещё там.              В ответ на это Илья довольно мурлычет и, не выпуская его руку, ведёт к дому. Не тратя времени на поиск тапок или одежды, они сходят с пирса. Скрип досок и плеск воды сменяются еле слышным шелестом травы, когда ноги ступают на газон, а плотная темнота всё больше вытесняется светом фонарей.              К запаху пота и свежести канадской ночи прилип терпкий запах спермы, который никак не выветривается из носа Ильи.              — Кстати о сперме, Шейн… Какого чёрта?              — Не понимаю, о чём ты, — на одном выдохе выпаливает Шейн, отмахнувшись от комара.              Каменистая дорожка к крыльцу ощущается холодной — Шейн ёжится, коснувшись её, и тут же ускоряется, таща за собой.              — Я о том, что ты испачкал меня. Мои трусы, волосы. Слил на живот. — Шейн больно сжимает пальцы Ильи. — Я тоже хочу, — Илья говорит это тоном ребёнка, лишённого рождественского подарка.              Голос Шейна звучит холодно:              — Этого не будет.              То, как он следом ухмыляется, в темноте Илья не видит.              Илья издаёт протяжный, разочарованный стон — один в один скулёж пса, у которого отняли игрушку. Руки опускаются на плечи Шейна и подталкивают вперёд, будто признавая поражение.              Но Илья никогда так легко не принимает отказ.              Когда они ступают на крыльцо, Илья, надув губы, смотрит на него, но лицо Шейна уже не выражает ничего, кроме категоричной брезгливости.              На свету Шейн быстро осматривает Илью: его покрасневшие, припухшие глаза щурятся от света, а на волосах, на лице и ниже по телу — до самого паха — растеклись белёсые подтёки. Тот слегка покачивается на ногах с блаженным выражением лица, словно его сознание всё ещё там, на пирсе. И Шейн вдруг вспоминает про полотенца, которые были на креслах.              Шейн мог бы жалеть, что не вспомнил о них раньше.              Но он не жалеет.              Глядя на такого Розанова, Шейн вообще ни о чём не жалеет.             

· — — — ·

      Позже, уже в ванной комнате, смывая шампунь, Шейн мысленно возвращается к виду на крыльце — Розанов в сперме с головы до ног — и ухмыляется, уже не скрывая удовлетворения.              Он подставляет лицо под тропический душ и чувствует, что гордится собой. Благодаря ему Илья знает название хотя бы одной позы в йоге. Всего одной. Но это уже что-то.              Завтра утром, когда Шейн встанет на коврик — не на улице, а в доме — Илья обязательно увидит, как он выполнит её: Ардха Чандрасану.              И плевать, что в утренней практике эту позу не делают. Илья ведь этого не знает.             

═════════