Железное правосудие

Бушующие волны закатного моря яростно били в каменные стены одной из башен замка Пайка, будто стремились до конца разрушить древнее сооружение. Сырые башни, изъеденные ветром и солью, дрожали под ударами стихии, но упрямо держались - так же, как держался их хозяин. За тусклыми, грязно-серыми оконными рамами свирепствовала гроза. Небо разрывалось молниями, ветер выл в бойницах, и море поднималось чёрными хребтами. Погода была не для плаваний - но разве мог оскорблённый капитан остаться в башне и выть от горя, как покинутая соленая девка? И в без того глупой пустой голове, мысли путались. В ушах стоял гул - тяжёлый, как шторм за стенами. Он вновь и вновь возвращался к одному и тому же: как? почему? чем тот лучше? Чем он сам заслужил подобное предательство? А может он просто умнее? Но, быть может, ни боль, ни горечь не терзали его по-настоящему? Позор - вот что жгло сильнее солёной воды на ране, и резче ветра. И ни одна волна, сколь бы яростной она ни была, не смоет его с лица Виктариона. Хотя, даже в этом он был неуверен.  Виктарион тяжело выдохнул и медленно потер ладони - сухие, жёсткие, покрытые старыми шрамами. Когда-то этими руками он тискал её в объятиях, поднимал, словно трофей, гладил неуклюже, но бережно, по-своему любил и оберегал. А теперь в них жила только тяжесть. Когда он узнал о случившемся, ярость ослепила его. Он хотел этими же руками сомкнуть пальцы на горле Эурона - сдавить, услышать хруст, почувствовать, как жизнь покидает брата. Отомстить. Смыть бесчестие кровью, как и подобает сыну Железных островов. Но боги… проклятые боги. Всегда именно они становятся между ним и тем, что он считает справедливостью. Он не умел размышлять долго и тонко - мысли его были прямы, как топор. Удар - ответ. Кровь - за кровь. Но это… это было не поле боя. Здесь не было врага перед лицом, только жгучее знание, от которого невозможно уклониться. Как жить дальше с таким грузом? Зная, что родной брат посмел осквернить то, что принадлежало ему. Посеял своё грязное семя в женщине, которую Виктарион называл своей. В груди у него клокотало не столько горе, сколько унижение. Его предали - не только как мужчину, но как капитана, как воина, как брата. Он резко поднялся с деревянного стула; тот жалобно скрипнул под его тяжёлым весом. Раз уж боги не позволили ему собственными руками свершить месть, он решил - будет иначе. Умнее. Мудрее. Не брат ответит за бесчестье. Ответит она. Этой мыслью Виктарион пытался усмирить ярость, как укрощают взбесившегося коня - грубо, силой, почти не понимая, что делают. Он резко распахнул дверь и с грохотом захлопнул её за собой. Пустой каменный коридор встретил его холодом и гулким эхом шагов. Факелы дрожали от сквозняка, тени метались по стенам, будто шептались за его спиной. Он шёл быстро, тяжело ступая, нарочно громко - словно хотел заглушить этим топотом собственные мысли. Но те не отставали. До порта было недалеко, а в таком шаге - и вовсе одно мгновение. Солёный ветер ударил ему в лицо, пропитанный запахом водорослей, смолы и мокрой верёвки. Толпа уже собралась. Зеваки, матросы, старые капитаны, мальчишки с доков - все, кому было нечем заняться, пришли посмотреть, как железный капитан будет вершить своё «правосудие». На Железных островах чужая беда - лучшее развлечение. Виктарион шёл сквозь людские ряды, не замедляя шага. Он толкал плечами, отшвыривал тех, кто не успевал расступиться. Люди отскакивали в стороны, но шёпот оставался. — Олень… — Рогоносец… — Братец-то его ловчее вышел… Кто-то хихикал, прикрывая рот ладонью. Кто-то смотрел настороженно, будто ожидал, что он сейчас выхватит топор и начнёт рубить без разбора. А кто-то улыбался открыто, предвкушая зрелище - радуясь, что шлюху накажут так, как велит железный обычай. Слова впивались в него, но он не подавал вида, не сейчас. Лицо его было каменным. И всё же… он сам не понимал, что чувствует. Растолкав людей, Виктарион вышел к пришвартованным кораблям. Каменный порт тянулся вдоль темной воды; неровные плиты были скользкими от соли и брызг. По краям вбиты толстые деревянные колья, между ними натянуты канаты - грубая ограда, за которой уже собралась толпа. Он остановился. Сердце, казалось, пропустило удар. Она стояла напротив. Люди обступили её плотным кольцом, как хищники раненую добычу. Молодая девушка - когда-то веселая, светлая, с яркой улыбкой - теперь едва держалась на ногах. На щеке темнел синяк, губа была разбита. Простое светло-голубое платье изорвано, ткань висела лохмотьями. Руки, привязанные к колам, уже посинели от туго затянутых верёвок. У Виктариона сжалось горло. Тяжёлый ком поднялся к самому дыханию, и на миг в глазах защипало. Он пытался ожесточиться. Она заслужила. Таковы правила. Такова цена бесчестья. Но мысль эта не приносила облегчения. Он обвёл взглядом толпу - лица, жадные до зрелища, глаза, блестящие от ожидания. И в груди вспыхнула новая волна ярости. — Прочь с дороги! — пророкотал он, голос его был низким, глухим, как удар о борт корабля. Люди расступились. Смех стих, но шёпот всё ещё ползал по рядам, как крысы по трюму. Сквозь толпу протиснулся мальчишка - низкий, веснушчатый, в грязной рубахе. Он с трудом тащил тяжёлую корзину, доверху наполненную округлыми камнями. Запыхавшись, поставил её прямо перед капитаном. — Вот… милорд… — пробормотал он, подняв глаза. Но, встретившись взглядом с Виктарионом, побледнел. И, решив, что рядом с его рукой сейчас небезопасно, поспешно юркнул обратно в толпу. Виктарион стиснул зубы. Медленно наклонился и взял камень - самый верхний, самый крупный. Гул стих окончательно. Теперь все смотрели только на него. А он - только на неё. Тяжёлый, шершавый камень лежал в его ладони. Он ощущал каждую неровность, каждую грань, будто держал не кусок скалы, а собственное сердце. Она не поднимала головы. Шея её была неловко склонена — видно, били. Волосы растрепались, падали на лицо. Лишь из-под спутанных прядей смотрели глаза. И в этом взгляде было больше крика, чем в любом вопле. Назад дороги не было. Виктарион плотно сжал губы, так, что челюсть заныла от напряжения. Зубы скрипнули - коротко, зло. Он замахнулся и швырнул первый камень. Удар пришёлся в плечо. Она тихо застонала - едва слышно, словно звук вырвался сам, помимо воли. Боль, должно быть, была невыносимой. её уже били до этого, и тело её едва держалось. Толпа молчала. Все смотрели, как железный капитан вершит суд. Как он медленно, камень за камнем, ломает не только её - но и себя. Виктарион нагнулся, взял второй камень. Бросил так же резко, уверенно, будто на палубе отдавал приказ к абордажу. Но губы его уже дрогнули. Дрогнули и руки. Он никогда не был уверен в себе до конца - лишь скрывал это за силой. А теперь эта сила трещала. Третий. Пятый. Десятый. Камни глухо ударялись о плоть, о дерево, о верёвки. Каждый звук отдавался у него в груди. Он больше не мог. Горячие слёзы потекли по холодным, обветренным щекам. Он даже не попытался их стереть. Стоял - огромный, тяжёлый, как скала, - и плакал перед всем портом. Вот и всё. Правосудие свершено. Таков обычай. Таков закон. Он должен был чувствовать удовлетворение. Гордость. Должен был доказать брату, что не сломлен. Но внутри не было ничего. Ни торжества. Ни облегчения. Только боль. Обида. Вина. И пустота, шире и холоднее моря. Он смотрел на неё, и плечи его дрожали. Дрожали губы, стучали зубы - не от холода, а от того, что что-то внутри него рвалось и умирало. В тот грязный, пропахший солью порт, вместе с ней, умерло и его сердце. И море, бушующее за спиной, уже не казалось таким жестоким, не таким жестоким как он сам.