Ненависть — наш единственный путь.

Прошло два года с момента заключения мирного договора между кланом Учиха и кланом Сенджу. Сегодня отмечалась годовщина мира, поэтому они устроили совместный летний фестиваль в честь нового мира. Дети, одетые в цвета обоих кланов, бегали и играли вместе среди толпы. На всех лицах, которые он видел, сияли широкие улыбки. Мир, о котором никто не смел и мечтать, кроме его сына и старшего сына его заклятого врага. Тадзима спокойно ел, сидя на одной из скамеек в ларьке, где он купил свой восхитительный якитори, когда его взгляд упал на фигуру Сенджу Буцумы, идущего с одним из членов своего клана. Если он правильно помнил, это была его племянница Тока. Даже спустя два года он никогда не видел этого человека в такой свободной одежде; из-за свободно застегнутого кимоно у него даже виднелась грудь, подумал он рассеянно. Проходя мимо него, теперь уже достаточно близко, чтобы хорошо его видеть, и ничуть не глядя на него, он полностью обнажил свою левую грудную мышцу, ничем не защищенную. То, что он ел, вытекло на пол вдоль нижней части его рта. Он явно не соображал, вскочил со скамейки и сердито направился к мужчине. Тот быстро подбежал к ним и остановился, поставив их обоих посреди дороги. Буцума и его племянница бросили на него вопросительный взгляд, но прежде чем они успели спросить, что случилось или чего он хочет, Тадзима резко распахнул кимоно. На виду у всех. Окружающие были слишком потрясены, чтобы что-либо сказать. Родители инстинктивно закрывали глаза детям руками. Сенджу Буцума теперь был в своем фудоси, кимоно было распахнуто и висело на руке, обнажая всю переднюю часть тела и половину спины, но ягодицы все еще были прикрыты. Слава богам за эту маленькую милость, подумал мужчина. У Тоуки от удивления отвисла челюсть, она была слишком ошеломлена, чтобы реагировать. Ее взгляд быстро метался между ними, она не знала, что делать: смеяться над затруднительным положением дяди или помочь ему. Но любопытство взяло верх, и она решила не вмешиваться и отступить в безопасное место. Двое мужчин даже не заметили ее отступления, слишком занятые тем, что смотрят друг на друга. Точно зная, что вывело его из себя, Буцума позволил Тадзиме испепелить его взглядом, не желая вступать с ним в драку, чтобы вернуть себе достоинство, которое было утрачено всего несколько секунд назад. После того, что показалось вечностью, Тадзима наконец оторвал взгляд от его груди и посмотрел ему прямо в глаза, шаринган которых яростно пылал. «Это твоя метка души?» — спрашивает Тадзима, кипя от гнева, разглядывая замысловатую мандалу. Точно такую же, как у него на правой икре. Ту, которую он всю жизнь показывал миру в надежде найти вторую половину своей души. «И что?» — он попытался сказать как можно спокойнее, но чувствовал, как пульсирует вена на лбу, предупреждая о надвигающейся головной боли. С Тадзимой будет трудно, и иметь дело с ним будет сложнее, чем с тысячей диких зверей. «Я искал тебя годами, сука!!» — закричал он так, чтобы все услышали. «Почему ты мне не сказала? Я показывал свою ногу всему миру десятилетиями, и всё это совершенно напрасно!! Ты знаешь, как мне холодно зимой в этих чёртовых коротких штанах?» «Тогда тебе не следовало их надевать», — бесстрастно ответил он, даже не пытаясь ответить на гнев Тадзимы. «Ты что, издеваешься?! Ты знал и ничего не сделал?» "Да." «Какого хрена, почему?» — его голос дрожал, он едва сдерживал слезы. За все годы борьбы с ним он ни разу не видел его побежденным и несчастным. Но это его не тронет. Он вздохнул, устав от этого разговора. «Разве случилось бы что-нибудь хорошее, если бы я рассказал тебе, когда наши кланы воевали?» Он убрал руки Тадзимы из кимоно и оделся. Тадзима отступил на шаг назад. Тадзима попытался ответить, но не придумал ничего умного. Он слабо пробормотал, не глядя на собеседника: «Мы родственные души». «Тадзима, мне плевать на родственные души. Ты, может быть, и мой, но это ничего не значит. Твоя родственная душа — это то, кем ты сам выбираешь быть. И даже до того, как я узнал, что это ты, я тебя ненавидел. Ты — то, что я не выбирал. Я никогда не понимал, почему или как кто-то может идеально нам подходить, если мы ни разу не встречались и не разговаривали, прежде чем это узнать». Его слова так сильно потрясли Тадзиму, что он громко ахнул. «Так говорить нельзя!» «Могу, и делаю это прямо сейчас». Он прошел мимо Тадзимы, не желая больше говорить об этом. Он не заметил, как Тадзима прикусил губы и бросил на него в спину ненавистный взгляд, полный красного гнева. «Тогда я тебе покажу. Ты увидишь, Буцума. Однажды ты встанешь на одно колено и скажешь мне, что все это время ошибался. И скажешь: „Я же говорил“, и отвернешься, как только что сделал», — услышал он решительные слова Буцумы, в которых исчезла вся его слабость. Он даже не удосужился обернуться, чтобы ответить. «В твоём сне, Учиха». «Значит, это свидание», — сказал он тоном, напоминавшим ему его насмешку на поле боя. Свидание, полное обещаний, мучительной и медленной смерти. Свидание, в котором нет и следа мира и слабости. В конце концов, они умеют только причинять друг другу боль. Родственные души или нет, как они могут быть чем-то большим, чем врагами?