Секс с энграмой.

Ненависть имеет свойство накапливаться статическим электричеством. Ви чувствовал это каждый раз, когда Джонни открывал рот. Каждое слово, каждый жест, каждая тень ухмылки на этом металлическом лице — всё било по одному и тому же больному нерву. Они были слишком близко. Ближе, чем любовники. Ближе, чем сиамские близнецы. Они делили черепную коробку, синапсы, сны. Квартира в Корпо Plaza стоила бешеных денег, но Ви её ненавидел. Слишком стерильно. Слишком чисто. Слишком похоже на клетку с позолотой. Он стоял у панорамного окна, сжимая в руке банку «Пиваски», и смотрел, как неоновые огни расплываются в вечерней мороси. Где-то внизу гудел город — равнодушный, прожорливый, вечный. — Знаешь, в чём твоя проблема? — раздалось с дивана. Ви даже не обернулся. Он уже научился определять настроение Джонни по интонации. Сейчас это был «поучительный» тон. Самый бесячий. — В том, что ты не умеешь молчать? — бросил Ви, не отрывая взгляда от окна. — Ты слишком много берёшь на себя, — продолжил Джонни, игнорируя выпад. — Эти гонки с Ба́ккером? Серьёзно? Ты хоть представляешь, какой это был идиотизм? — Я выиграл. — Ты чудом не рассыпался по асфальту! — Джонни материализовался рядом, возникнув из воздуха справа от Ви. Голограмма слегка мерцала на стыке с реальностью. — Я сидел у тебя в башке и чувствовал каждый грёбаный момент, когда твоя резина теряла сцепление. Думаешь, приятно осознавать, что ты умрёшь из-за чужого эго? Ви резко обернулся. — Моё эго? Ты сейчас серьёзно? Да кто ты такой, чтобы читать мне морали? Легендарный террорист, который полсотни лет назад взорвал полгорода к хренам собачьим? — Я пытаюсь спасти твою задницу! — Джонни шагнул вперёд, сокращая расстояние. — Это моя задница! — Ви ткнул себя пальцем в грудь. — Моя жизнь! И моё грёбаное тело, которое ты, сука, занимаешь, когда я сплю! Тишина повисла между ними такая плотная, что её можно было резать ножом. Джонни медленно поднял руку, провёл пятернёй по своим серебристым волосам — жест, который Ви выучил наизусть за месяцы их сосуществования. Признак того, что Силверхэнд пытается взять себя в руки. — Ладно, — выдохнул Джонни. — Ладно. Ты прав. Это твоё тело. Ви ждал подвоха. Он всегда ждал подвоха. — Но знаешь что? — Джонни посмотрел ему прямо в глаза. В его цифровых зрачках плясали помехи. — Это моя жизнь теперь тоже. И когда ты рискуешь — рискую я. Когда тебе больно — мне тоже хреново. Мы срослись, приятель. Смирись. Он исчез так же внезапно, как появился, оставив Ви одного с пустой банкой в руке и странным чувством, похожим на вину. Ночь наступила незаметно. Ви лежал на кровати, уставившись в потолок, и думал о том, какого чёрта его вообще волнует мнение куска кода с комплексом героя. За окном мигала вывеска какого-то секс-шопа, отбрасывая на стену розовые блики. — Ты чего не спишь? — голос Джонни раздался тихо, почти интимно. Ви не ответил. — Я серьёзно. У тебя пульс сто двадцать, давление подскочило. Я это чувствую, помнишь? — Помню, — буркнул Ви в подушку. Воздух рядом с кроватью заколебался. Джонни материализовался на краю матраса, сел, скрестив ноги. Сегодня он был без обычной куртки — только майка, обтягивающая грудь, и знакомые штаны с прорехами. — Я не затем пришёл, чтобы ссориться, — тихо сказал он. Ви перевернулся на спину, взглянул на него. В розоватом свете неона Джонни выглядел почти живым. Почти настоящим. — А зачем? Джонни пожал плечами. — Не знаю. Посидеть. Помолчать. Ты единственный, с кем я вообще могу поговорить за последние пятьдесят лет. Даже если ты мудак. — Сам мудак, — беззлобно огрызнулся Ви. Несколько минут они молчали. Где-то в соседнем квартале взорвалась машина — судя по звуку, очередные разборки тигров. Ви давно привык к этому саундтреку. — Знаешь, в чём прикол быть энграмой? — нарушил тишину Джонни. — Я могу смотреть на тебя вечно. Ты — единственное реальное, что у меня осталось. И единственное, что я чувствую — это то, что чувствуешь ты. Ви повернул голову. Джонни смотрел на него с выражением, которого Ви никогда раньше не видел. Не насмешка. Не вызов. Что-то другое. Что-то, от чего внутри заворочалось тяжёлое, липкое чувство. — И что я сейчас чувствую? — спросил Ви, сам не зная, зачем. — Злость, — тихо ответил Джонни. — Усталость. Одиночество. И ещё что-то… что ты сам в себе давишь. Давишь так сильно, что у меня самого голова болит. Ви резко сел. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Если бы Джонни был настоящим, Ви чувствовал бы его дыхание. — Ты ничего обо мне не знаешь, — выдохнул он. — Я знаю о тебе больше, чем ты сам, — Джонни даже не отшатнулся. — Я был в твоей голове, Ви. Я видел твои страхи, твои сны, твои воспоминания о том парне, который бросил тебя в детском приюте. И я видел, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу. Ви замер. Сердце пропустило удар. — Что? — Ты думаешь, я слепой? — усмехнулся Джонни, но усмешка вышла грустной. — Я вижу всё, что видишь ты. Включая себя. Я знаю, каким ты меня видишь, Ви. И знаю, что ты чувствуешь, когда я слишком близко. Ви хотел возразить. Хотел послать его подальше, встать, уйти, сделать что угодно, лишь бы не смотреть в эти глаза, в которых сейчас не было ни капли привычного цинизма. Вместо этого он спросил: — И что ты предлагаешь? Джонни медленно поднял руку. Его пальцы зависли в миллиметре от виска Ви — достаточно близко, чтобы почувствовать лёгкое покалывание статики. — Расслабься, — прошептал он. — Доверься мне. Просто закрой глаза. И Ви закрыл.