Паслён

Ту Тайм действительно любил Азура.       Полюбил почти с самого начала их встречи, когда чужая ладонь мягко коснулась чужих волос, чтобы огромный прекрасный цветок украсил его тёмную макушку.       « Он смотрится на тебе лучше, чем в моей клумбе. » — добродушно хихикая добавил Азур, чуть улыбаясь уголками губ. Культист аккуратно коснулся мягких лепестков бутона, затем вновь перевёл всё своё внимание на садовника. С этого момента были и были посажены семена любви, которые с каждой встречей прорастали сильнее и сильнее, пока не превратились в пышный цветок, больше, намного больше, чем тот, который украшал его голову тогда.       Азур и правда хорош в садоводстве, да?       Ни к кому и никогда культист не испытывал таких нежных и тёплых чувств. Всегда отстранённый, нелюдимый Ту Тайм, отдающий всего себя лишь молитвам и ритуалам ради Спавна и второй жизни… Внезапно обнаружил, что общаться с людьми и заниматься чем-то ещё было удивительно приятно. Точнее не с кем либо, а только с Азуром. Тайми менялся, стал более открытым, больше улыбался, думал о своём друге чаще, чем следовало. А когда тот в свою очередь внезапно написал целую поэму и подарил огромный букет цветов, тем самым признавшись в своих чувствах, когда их сердца наконец сплелись в едином танце: тёплым, почти горячим, с нотками сладкого нектара… Тайм понял, что по-настоящему счастлив. Каждая встреча и её кончина сопутствовались улыбкой и поцелуями, каждый тихий разговор по душам впивался в уши и щекотал трепещущее сердце. Он хотел, чтобы это продолжалось вечно. Чтобы они были вечны, и их любовь.       Но культ посчитал иначе. Амарах посчитал иначе. Спавн… Спавн посчитал иначе. Эта вера, эта гниющая дыра, убивающая его тело и дух, не смотря на это была для него всем — спасением, надеждой, смыслом жизни. Так было много лет. Слишком много лет. Промывшиеся мозги культиста не могли допустить даже и мысль о том, чтобы ослушаться.       Спавн, Спавн… Всё ведь во имя великого Спавна! После ритуала его господь точно даст ему вторую жизнь, Азуру, вероятно, тоже. Он оправдает ожидания своих собратьев-культистов, статус лучшего ученика Амараха, исполнит в конце концов свою мечту. Но вместо радости тот чувстовал лишь обжигающую, словно кипящее масло, боль. Он ощущал полный ужас, подступающий ком в горле, а вместе с ним и тошнота. Голова кружилась, мир перед глазами поплыл.       Ту Тайм не знал, как его дрожащее, бренное тело добралось до собственной комнаты. Почти не помнил, как скрестив руки в замочек он слабым дрожащим голосом произносил вечернюю молитву своему богу.       Зато помнил отчётливо как лежал на постели и не мог сомкнуть глаз. Он всё думал. Думал, думал, думал, думал, думал… О Азуре, о культе, о Спавне, о собственной никчёмности.       В какой-то момент воздуха стало катастрофически мало. В какой-то момент он сидя на кровати грубо прошёлся кинжалом по коже, впервые проливая кровь не во имя Спавна, а ради успокоения собственной жалкой души. Алая жидкость тихо, но громко в ушах брюнета, капала на пол, пачкая половицы. Ту Тайм надеялся на покой и прояснение мыслей, надеялся, что наказание и боль станут его спасением, но больная голова лишь подбрасывала тому в голову Азура, запятнанный липкой, противной кровью. И тогда культист понял, что сделал лишь ещё хуже, что собственный разум лишь продолжит свою злую игру. Тошнота с новой силой ударила по парнишке, на этот раз вместе с ярким желанием опустошить желудок, отчего он тотчас рухнул на колени, содрагаясь в плаче, задыхаясь, стараясь не выплевать из себя все внутренности. В тоже время Ту Тайм, словно под гипнозом, судорожно стал молиться Спавну и извиняться: перед своим богом, учителем, перед...             Азуром.       — Сегодня ты пригласил меня на наше особенное место. Что-то подготовил, любовь моя? — Ласково спросил шатен, чуть поворачивая голову набок, в игривом, любопытном жесте.       — Я… Я бы хотел показать тебе кое-что на том цветочном поле. — Не своим голосом проговорил Ту Тайм, до побеления в костяшках сжимая рукоять ножа где-то за спиной. Сердце бешенно колотилось внутри, отдавая своим ритмом прямо в уши, заглушая прочие звуки вокруг.       — Тогда веди меня, паслён. — И тёплые губы коснулись гусиной кожи щеки в мягком поцелуе. Ту Тайм мигом покрылся испариной, обычно он бы подставился под ласки, но сейчас ему просто становилось плохо. Однако выбора не было и он молча прошёл вперёд, смотря себе под ноги. Культист ощущал себя никем иным как палачём, выбравший себе в жертву невинную душу, но Тайм не мог ничего изменить. По крайней мере искренне верил, что иного выхода не могло быть.       Они явились на нужное место. Ту Тайм остановился первым, а вот Азур, невесомо ступая по траве, прошёл вглубь. Парень с почти детским восхищением осмотрелся вокруг, чуть наклоняясь, дабы рассмотреть явление поближе.       — Смотри, паслёны… Они зацвели! — Радостно воскликнул садовник и, выпрямившись, хотел было повернуться к любимому, увидеть его реакцию, узнать его мнение. Но стоило ему повернуться, как на него тут же набросились, сбивая любимую шляпу с непослушных волос. И прежде чем растерянный Азур спросил, что происходит, небольшого размера кинжал с силой вошёл в его грудную клетку, вызывая жгучую боль.       Вот и всё. Пути назад уже не было. Ту Тайм не мог остановиться, он как под чьим-то влиянием агрессивно и беспощадно несколько раз вытаскивал и снова втаскивал свой клинок в тёплую плоть, попутно шепча ритуальные молитвы, пока слабый голос всё же не позвал его по имени:       — Ту… Т-тайм… — Совсем тихо и хрипло прозвучал Азур, совсем не так, как должен звучать его голос обычно. И Ту Тайм посмотрел любимому в глаза в последний раз. Увидел его бледное лицо, с силой приоткрытые очи, струйку крови со рта. Услышал, как тот кряхнел и задыхался под ним от боли и алой жидкости в лёгких. Культист затрясся всем телом от сия зрелеща. Тошно, тошно, тошно, тошно! Он не хотел видеть Азура таким жалким и мерзким как сейчас, истекающим кровью, борящимся за каждый вздох, зная, что всё равно неизбежно помрёт сегодня. Однако жалким и мерзким был лишь сам Ту Тайм, который осмелился посягнуть на самую дорогую для него вещь: их нежную, крепкую любовь.       — П-прости меня… Азур, умоляю… Прости… — Совсем тихо взмолился брюнет, правда уже не своему богу, пока слёзы водопадом стекали с его глаз. Трясущиеся руки уронили окровавленный клинок. Ту Тайм потянулся за ним, не с первого раза поднимая, отвернувшись всего миг. Но в следующий, когда он вновь посмотрел на своего возлюбленного он застыл на месте. Культист увидел мягкую улыбку, стекающую по щеке слезу и пару глаз, смотрящие на него, уже не живые, но с той же нежной любовью, что и раньше. Грудь у того больше не вздымалась.       Ту Тайма охватил настоящий ужас. Он доделал ритуал как в бреду: ничего не видя и не слыша перед собой. Слова с запинками складывались в строчки из священных писаний, вызубренные до посинения ещё в детстве. И только окончив отдавать Спавну почести жалкий грешник позволил себе разрыдаться, упереться своим лбом об чужой, умыть слезами бледную кожу, кратко поцеловать уже холодные губы, обнять мёртвую плоть некогда любимого и близкого ему человека. Тело Азура захоронили под взором старейшины деревни.       — Ты хорошо справился, Ту Тайм, ты действительно любим самим Спавном. Уверен, за твоё послушание и верность наш господь обязательно наградит тебя второй жизнью. — Выслушивал брюнет хвалебные речи своего учителя и лишь кивнул в ответ, сверля взглядом гниющую доску на полу, чувствуя с ней странное, извращённое родство.       —…во имя Спавна. — Молитвы и слова его больше не были наполнены энтузиазмом как раньше. Тело и вовсе будто жило словно отдельно от разума, своей нормальной жизнью: помолиться, заняться делами культа, помолиться, возможно покушать, снова помолиться… Но разум Тайма застрял в том гнусном моменте, в том омерзении, что он совершил над чужим телом. Он ярко помнил любящий взгляд мертвеца… Помнил и не мог позволить себе жить нормально. Не после того, что он сделал.       Сидя в своей комнате в приглушённом свете ламп он в очередной раз лишь глупо пялил в стену, пока вдруг не зашёлся в кашле. Воздух спёрло под чистую, пока лёгкие и горло просто разрывались на части. Чуть успокоившись, его мутный взгляд зацепился за странную вещь, этому месту непринадлежащую. На полу средь небольшой лужицы крови аккуратно лежал лилового цвета паслён.