Не отталкивай меня

В Хёнджине почти два метра роста и столько же наглости. (Если наглость вообще можно измерять метрами) Он без приглашения заваливается в квартиру Минхо, изрядно задолбавшегося на работе за день, и беспардонно шарится по полкам в кухне, шурша упаковками со всевозможными снэками, пока сам старший (всего на два года! На целых ДВА года, Хёнджин) разводит в пиале краску, которую ему впихнули в руки едва эта «шпала» перешагнула порог скромной обители Ли. В Хёнджине почти два метра роста, но веса на порядок от нормы меньше, хотя тот и не выглядит дрыщем в своих обтягивающих одеждах: крепкий, поджарый, как какая-нибудь борзая, и с прекрасно проработанными мышцами, которыми не упускает момента посветить — потягиваясь или сбрасывая излюбленную олимпийку на турниках, оставаясь в одной борцовке и демонстрируя рельеф проработанной груди и стальные бицепсы (Минхо трогал — подтверждает) — неизменно проверяя устойчивость нервной системы окружающих. (У старшего давно иммунитет, но нет-нет и что-то ёкнет в груди от таких перформансов) В Хёнджине почти два метра роста приправленных сарказмом с щепоткой хамоватости и кривой усмешкой на уголок пухлых губ. Взрывной характер и острый язык. Он весь как сложная головоломка, как свернувшийся, пряча своё мягкое пузико, в защитный клубок ёж (хотя Минхо иногда кажется, что ёж тот — противотанковый), огрызающийся и демонстрирующий зубы. У Хвана сбиты костяшки и ссадина на скуле, но Ли обещал себе больше не читать младшему нотации, поэтому лишь поджимает губы, кивая на табурет перед собой. — Садись. У Хёнджина хитрый прищур, а изо рта торчит палочка последнего чупа-чупса, свиснутого у Ли из конфетницы, но тому не жаль — всё равно покупались для младшего по причине, что курить у себя Минхо не разрешает. Даже в форточку. Даже на балконе. Но беспокойные пальцы и рот занять чем-то было нужно. Сошлись на конфетах. Хван вынимает карамельный шарик изо рта с пошлым чпоком, звучащим совершенно оглушающе для сосредоточенного на однородности цвета и консистенции краски старшего. Нагло хмыкает, замечая, как вздрагивает Ли, и бросает лениво: — Закончились. — Так купи. — Мы договаривались о другом. Хёнджин плюхается на подготовленное место, спиной к старшему, а тот еле сдерживается, чтобы не провести ладонью по короткому ёжику на затылке. Хочется в душ и спать, а наглаживая чужой затылок можно конкретно так потерять ход времени… Поэтому лучше скорее со всем этим закончить. — Может снимешь кофту? — Чтобы потом ходить в пятнах, как леопард? Неа. Давай так. — У леопардов не бывает розовых пятен, балбес, — вздыхает Ли. — Я не буду её отстирывать, если заляпаю. — Ну ты и штаны мне не отстирывал, — звучит насмешливо, но вместе с тем скручивает низ живота тугим узлом. И Минхо мог бы справится с нахлынувшими воспоминаниями, но Хван добивает. — Хотя заляпал, — а потом контрольным. — Я ночую у тебя сегодня. Утверждение, не вопрос. Потому что в Хёнджине всё еще почти два метра роста и столько же наглости. Кисточка касается бритого затылка, окрашивая осветленные волосы в розовый. Ответ Хёнджину не нужен, но Минхо выдыхает: — Хорошо. …ведь кроме наглости и напускной колючести, в Хёнджине два метра тепла и чистой нежности, что так компактно засыпают на второй половине единственной кровати в доме Минхо, каждые выходные…

***

…в Хёнджине два метра тепла и чистой нежности, и всё еще сильные руки, которые сейчас припечатывают запястья старшего к подушке, когда Хван внезапно седлает бёдра Минхо, почему-то отказываясь компактно засыпать на второй половине единственной кровати, хотя время уже к полуночи. Лунный свет, что падает на Хвана через окно, заостряет и без того хищные черты лица, делая его нагловатую ухмылку на уголок губ еще опаснее, но Ли даже не вздрагивает, спокойно глядя в прищуренные глаза. Правда вот кулон (обычная безделушка, когда-то давно подаренная младшему самим Минхо), болтающийся на серебряной цепочке на крепкой шее, бликует, отвлекая, и взгляд всё время норовит соскользнуть туда, где все тем же лунным светом выгодно оттеняется крепкая грудь, заставляя задуматься о том, когда же Хёнджин успел остаться без майки? И всё же. — Хёнджин… — Тшшш. Минхо послушно замолкает, зачарованный чужим шипением над ухом, прохладным кончиком носа в собственную скулу и жарким выдохом в уголок губ. Хотя понимает, что это опасно — так ослаблять бдительность. И получает подтверждение своим мыслям, когда Хван перехватывает оба запястья одной ладонью, упираясь локтем в матрас, а второй рукой принимается скользить вниз. Прохладные кончики пальцев оставляют обжигающие фантомные следы по краю уха, несильно оттягивая мочку с серьгой-гвоздиком, очерчивают острый угол челюсти, замирая на подбородке, и срываются дальше по адамову яблоку к разлёту ключиц, оттягивая ворот майки, до сухого треска хлопковой ткани, заставляя пульс подскочить, а дыхание сбиться. …вообще обычно Минхо спит без одежды, но смущать Хёнджина он не собирался. …однако вновь спровоцировал. В Хёнджине почти два метра обжигающей страсти, и старший не уверен, что выдержит сегодняшний напор. Хотя, как будто бы у него был выбор после двусмысленных фраз и взглядов. После собственных подрагивающих пальцев, проводящих по короткому ёжику цвета фуксии, а не розовому (ну подумаешь, передержали), старательно игнорируя хитрый взгляд, дергающийся чужой кадык и перекатываемую во рту палочку чупа-чупса уже без конфеты. Словно она способна их удержать от… Хван прижимает к кровати старшего, укладываясь сверху, утыкается носом в местечко под ухом и дышит шумно, пока свободная ладонь пробирается под майку, задирая ту почти до подбородка. Пересчитывает рёбра и всей пятерней накрывает грудь, ощущая участившееся сердцебиение. Урчит довольно, когда Ли под ним выгибается, выдыхает с нервным всхлипом. Играет горошиной соска, перекатывая между пальцами и Минхо чувствует, как расплываются губы Хвана в улыбке, пока он продолжает прижиматься ими к шее, едва старший под ним начинает ёрзать… В Хёнджине почти два метра соблазна… Хван вновь приподнимается на локте и слишком демонстративно облизывает собственную ладонь, проводя языком по длинным узловатым пальцам. И Минхо уверен, что его зрачки сейчас практически полностью затопили радужку, но бежать к зеркалу, чтобы в этом убедиться, совершенно некогда. Тем более, что ладонь, скользнувшая под резинку его домашних штанов, так требовательно обхватила его ствол… И Ли почти не стыдно: реакция его организма законна, учитывая все, что вытворял с ним до этого Хёнджин. Но Минхо всё еще сомневается. И всё еще думает, что не должен так реагировать, хотя не может не: большой палец размазывает проступившее предсемя по головке, а собственные бёдра нетерпеливо толкаются в кулак, когда выдержка Ли капитулирует под аккомпанемент игривого смешка, стоит Хёнджину сжать ладонь требовательнее, задавая ритм… Минхо шумно выдыхает сквозь зубы и жмурится, до проступающих слёз, задыхаясь от нехватки воздуха и переполняющих ощущений, но в Хёнджине, несмотря на недобор веса, центнер напора и тонна властности, пригвождающие к матрасу коротким: — Посмотри на меня. И Ли слушается безоговорочно, распахивая глаза и моментально сгорая: взгляд Хёнджина по ощущениям способен плавить металл, разве можно ждать стойкости от сердца старшего? И хватает пяти секунд зрительного контакта и пары движений, чтобы громко всхлипнуть и крупно затрястись в чужих руках, чувствуя, как напряженные бёдра расслабляются с каждой каплей извергающегося семени. Хёнджин отпускает чужие запястья, пока Ли промаргивается, не в силах даже смахнуть слёзы с ресниц, и спускается по кровати, чтобы стянуть дурацкие штаны, стирая учиненный беспорядок. А когда с «уборкой» покончено, то штаны летят на пол, получая себе в компанию и дурацкую майку, о которую без зазрения совести вытер руку Хёнджин. Потому что она его неимоверно бесит. Хван уходит в ванную минут на десять, пока Минхо пытается осознать себя в пространстве и времени, но в голове старшего абсолютно никаких мыслей: только приятная нега и усталость, качающая на мягких волнах подступившей сонливости. Ли не сопротивляется, когда Хёнджин сдвигает его по кровати и укладывает набок, прижимаясь со спины, и как-то на периферии понимает, что младший теперь тоже полностью раздет. Понимает и тут же теряет нить рассуждения, стоит ладони Хёнджина устроится на его груди, ловя пальцами мерный ритм сердца, а губами прижаться к выпирающему позвонку. — Спокойной ночи.

***

Минхо выбирается из крепких объятий ранним утром, стараясь не потревожить чужой сон. И долго стоит под прохладным душем, гипнотизируя взглядом трещину на кафельной плитке, пока пытается разобраться с хаосом в собственной голове. …Он вновь поддался своим желаниям, хотя вроде как сам проводил между ними черту. Неоднократно. …Он вновь поддался своим желаниям, хотя мог сказать Хвану «нет» и тот бы остановился, но предпочёл рассыпаться под его пальцами, задыхаясь от таких обжигающих ласк. Желанных и необходимых. …Он вновь поддался и оправдание, что в Хенджине почти два метра наглости, больше не звучит убедительно. И никогда не звучало, если быть до конца честным. Минхо стоит под душем и думает, что со всем этим пора уже что-то делать… Но сделает ли?..

***

… Последний блинчик не хочет переворачиваться, постоянно прилипая к сковородке и Минхо уже порядком раздражается, когда Хенджин появляется в проходе на кухню. Ли невольно засматривается на то, как двигаются мышцы под медовой кожей, когда младший сонно потягивается, смачно зевая. Скользит взглядом по крепкому торсу, застревая на выпирающих тазовых косточках. Цепляется за поросль кудрявых тёмных волос уходящих под резинку спортивных штанов, которые Хван все-таки додумался нацепить (с него сталось бы выйти и без), и тёмные соски на широкой груди. Крепкая шея, острые углы челюсти и невероятно мягкие губы, растянутые в нежной улыбке… В Хенджине всё ещё почти два метра роста и столько же хищной грации, и Минхо совершенно не понимает, как он при всех этих параметрах умудряется вызывать ещё и совершенно неконтролируемый приступ умиления своим очаровательно припухшим после сна лицом, напоминающим пельмешек из какого-то мультика, что попадался ему на ютубе… Ли спешит вернуть своё внимание к готовке, пока его разглядывание не стало слишком очевидным. …Хван промаргивается, сгоняя остатки сна, и фокусирует взгляд на старшем, что яростно скребет лопаточкой по сковородке, поджав губы. Проходит вглубь кухни, попутно щелкая кнопкой чайника, и останавливается за спиной Ли, неизменно вторгаясь в чужое личное пространство. Оставляя пару жалких сантиметров между ними. …как будто они способны удержать их от… — Дай я, — тонкие длинные пальцы Хенджина скользят по предплечьям Минхо, заставляя того вздрогнуть и разжать ладони, что позволяет Хвану перехватить лопаточку и ловко перевернуть слегка подгоревший блин. — О чем таком задумался, что едва не спалил нам завтрак? Интонация Хенджина игриво-дразнящая, а движения вальяжно-ленивые: настолько обыденные и рутинные, невероятно хорошо вписывающиеся в утреннюю атмосферу, что всё это настолько иррационально раздражает Минхо, доводя до точки кипения. Хенджин тянется губами к плечу Ли, но тот отшатывается слишком резко, чтобы это было случайностью. Хенджин хмурится. Не то чтобы он был сильно удивлён, но… — Не важно, — голос Минхо звучит хрипло и раздражённо. — Садись за стол, будем завтракать. Хёнджин окидывает Ли внимательным прищуром, но никак не комментирует, усаживаясь за стол. Завтрак проходит практически в тишине, если не считать восхищенных писков и благодарных мычаний, которые издаёт Хван, сметая с тарелки очередной блинчик и шумно сёрбая горячий чай, умудряясь при этом пританцовывать всеми своими двумя метрами беспечности на хлипкой табуретке. Минхо же кусок в горло не лезет. Он превращает несчастные блины на своей тарелке в состояние кашицы, измельчая их ножом и вилкой, и совершенно не обращает на это внимание, хотя тому же Хёнджину он бы отвесил подзатыльник за такое варварское отношение к еде. Но он — не Хёнджин. А потому продолжает рефлексию, блуждая в собственных мыслях, и всё больше загоняется: понимание собственной слабости не в первый раз бьёт его наотмашь неоспоримыми фактами. И хотя уже не больно, но каждый раз настолько остро и точно, что до сих пор подкашивает колени. Но хуже от того, что он прекрасно знает, что на коленях готовы стоять перед ним. Однако… — Закажем на вечер доставку? Простой вопрос звучит оглушающе для тишины, воцарившейся в кухне, стоило Ли отложить приборы, уставившись в одну точку, а Хвану устать молча играться с ручкой кружки. И он же является спусковым крючком, поднимая в груди раздражение и возвращая Минхо в реальность: вот стол, вот он, вот Хёнджин, в котором всё еще два метра наглости, который смотрит с ленцой во взгляде и выглядит всё еще расслабленно и правильно на маленькой кухоньке в девять утра субботы. И это всё… — В своём общежитии можешь делать что угодно. Звучит грубее, чем могло бы, но Минхо уже достаточно накручен, чтобы обратить на это внимание. Хёнджин выгибает бровь. — Прогоняешь? — Напоминаю. — Не надоело? — Хван впивается в Ли тяжелым взглядом, сбрасывая маску беспечности. Смотрит так пронзительно, что Минхо малодушно хочется от этого взгляда спрятаться. Но он лишь воинственно вскидывает подбородок, подбадривая себя. — А тебе? Хёнджин прикрывает глаза, поджимая губы. — Безумно. Но я уже говорил тебе… — Не надо, — обрывает старший, резко поднимаясь из-за стола. — Мы всё уже обсудили. Припечатывает, принимаясь собирать грязную посуду, чтобы хоть как-то скрыть дрожь в пальцах из-за нарастающего напряжения. Они действительно обсуждали. И не один раз. И ни к чему не пришли. Хотя Ли всегда утверждает обратное. — Почему ты мне не веришь? — прилетает в спину, когда Минхо разворачивается к раковине принимаясь намывать тарелки. Голос Хёнджина тихий и спокойный, но в самом вопросе столько невысказанной горечи, что собственные губы кривит от фантомного привкуса. Минхо шумно выдыхет. — А почему должен? — Я же говорил… — И мне говорили. И что вышло. — Не сравнивай. — Но ты будешь, — Минхо сжимает в руках губку, наблюдая как пузырящаяся пена от моющего средства покрывает руки. Добавляет тише. — Когда-нибудь обязательно начнёшь. — Ты не можешь знать наверняка. — А что если я и не хочу узнавать? — Минхо бросает губку, споласкивая руки, и разворачивается к Хёнджину, упираясь бёдрами в мойку. — Что если я не хочу через это вновь проходить? — Я ведь не собираюсь так поступать. — А как собираешься? Как сейчас? — с губ старшего срывается истеричный смешок. — Приходить, когда вздумается? Делать, что захочется? — Прекрати, — жестко отрезает Хван. — Я уже говорил, что хочу остаться, — обводит рукой пространство между ними, — но каждый раз мы проходим через это. — Потому что на самом деле ты не хочешь, — Минхо стискивает пальцами столешницу позади себя. — Для тебя всё это развлечение. Любопытство. Интерес, — вскидывает подбородок, щуря глаза. Выдыхает. — И вопрос времени, когда тебе это надоест. Глаза Хвана распахиваются. Он неверяще трясет головой и, кажется, впервые на памяти старшего выглядит настолько ошарашенным от того, что слышит. — Ты не можешь так говорить, — Хёнджин прижимает ладони к глазам, стискивая зубы. Хрипит. — Не можешь. — Уже сказал. Младший убирает ладони от лица и смотрит на Ли так, будто видит впервые. — Ты не можешь цепляться за свой негативный опыт постоянно. — Я не хочу собирать себя по кусочкам после. — Так зачем сейчас делаешь всё, чтобы это стало правдой? — Какая тебе разница? Если ты и так каждый раз уходишь, оставляя меня в неизвестности, вернёшься ли? — Минхо дёргает плечом. — Я не вижу ни одной причины для тебя, чтобы что-то поменялось. Ведь это удобно, правда? — ещё один истеричный смешок срывается с губ. — Зная, что я не откажу. Открою дверь, оставлю на ночь. А даже если нет — тебе есть куда пойти. Уверен, что у тебя достаточно вариантов. Можешь ими сейчас воспользоваться. А у меня еще есть дела. Минхо напряженно выдыхает и разворачивается к раковине, ставя точку в разговоре. Включает воду, возвращаясь к мытью посуды. Ловит краем уха скрип ножек стула и сразу же напрягается: в голове гнетущая пустота и очередной виток их разговора он не выдержит. Однако Хёнджин молча уходит с кухни. …А хлопок входной двери звучит оглушающе.

***

Хёнджин выныривает из мыслей, когда вторая сигарета обжигает его пальцы, сгорая до фильтра. Он шипит, удивлённо переводя взгляд на дорожку пепла возле ног, и совершенно не помнит, как прикурил её. Как вообще добрался до магазина возле своей общаги: мысли, что роились в его голове, сожрали из памяти дорогу практически в час пешего пути. Но так и не оставили ему никакого понимания. Конечно, можно было бы поступить как прежде, ведь такой разговор между ними происходил не в первый раз. Но сегодня Хёнджин чувствовал себя особенно опустошённым. И особенно хотел действовать. Можно было бы сбросить напряжение на турниках, забуриться в клуб, который он не очень-то любил, и наконец-то сделать то, о чём ему постоянно говорил Минхо — снять кого-то, но от самой мысли было противно и неприятно горчило на языке. В горле стоял комок, грозившийся выйти на асфальт желчью, тёмным нефтяным сгустком, отравляющим душу. Почему всегда заканчивалось именно так? Всегда по одному маршруту: с ударом под дых, резким холодом в голосе и удушливым шлейфом недоверия в каждой брошенной фразе. С обязательным расталкиванием берегов и разрастанием пропасти, через которую с каждым разом становилось сложнее докричаться. Хотя он пытался. Ведь его никогда не прогоняли. Он всегда уходил сам. Прогуляться, продышаться, выкричать всю боль и злость на окраине города в полуразрушенной промзоне. Скурить полпачки или пачку, разбить пару кирпичей и прогнивших досок, чтобы потом, отдышавшись, вновь вернуться. Нацепить свою наглую ухмылку, придумать идиотский повод и появиться на пороге квартиры. Потому что впускают. Хёнджин прокручивал в голове разные сценарии раз за разом, но ему никогда не удавалось сойти с этих грёбаных рельсов. Один сценарий. Один итог. Один… Как ещё доказать Минхо, что его слова — это не мимолётная шутка? Как выковырять его из панциря недоверия, хотя он раз за разом старался продемонстрировать свою серьёзность? Хёнджин тяжело вздыхает. Отправляет в урну бычок и поднимается с бордюра, отряхивая джинсы. Минхо думает, что у него есть куда возвращаться, кроме общаги? Ну, значит, не останется и её.

***

Хлопок входной двери воспринимается слишком громко. Нет, Хёнджин не делал это специально, и вряд ли он вообще хлопнул дверью хотя бы в треть своей силы, но Минхо этот звук оглушил. Оглушил, заставив сначала дёрнуться, а потом сползти по шкафчику вниз, сжимаясь в комок на полу кухни. Такой разговор происходил не впервые, но сегодня всё словно ощущалось иначе. То ли Хёнджин выглядел более отчаявшимся, то ли сам Минхо слишком остро реагировал, но слова, вылетающие из его рта, звучали злее. Жёстче. Обречённее. И Минхо понимал, что просто так в этот раз они не разберутся. Он жалел, действительно жалел, что наговорил всё это. А ещё боялся. Боялся вновь пережить всё то, что уже когда-то происходило. Когда он уехал на учёбу в другой город, собираясь сосредоточиться исключительно на получении знаний и никак не заморачиваться на отношения, по классике жанра он влюбился. В парня. Это было ошарашивающим, обезоруживающим и непонятным. Он пытался дистанцироваться. Пытался отстраниться и переключиться, но, словно назло его действиям, им постоянно доставались совместные проекты. Они ходили вместе на одни и те же консультации и даже частенько тусили в одной компании. Потому что учёба учёбой, но совсем отказываться от студенческой жизни Минхо не хотел. А когда на одной из вечеринок с алкоголем и глупыми играми типа «правда или действие» им выпало задание поцеловаться, то Минхо решил, что гори оно всё огнём, и потянулся с поцелуем первым. Так сказать, решил закрыть гештальт. Может, тогда бы его отпустило. Но, как выяснилось секундами позже, — нет. Потому что ему ответили. Ответили губами, взаимной симпатией, отношениями и съездом в одну квартиру. Несколькими годами под одной крышей, компромиссами и помощью в исследовании собственного влечения. Минхо был счастлив. Действительно счастлив, потому что у них были общие друзья, которые приняли их спокойно. Общий быт, который они налаживали. Совпавшие интересы, разнообразные свидания и моменты проявления нежности. Стабильный секс и долгие разговоры по вечерам. До того момента, пока однажды не начали пропадать из дома где-то ещё. Это произошло на последнем курсе и поначалу не вызывало подозрений — у них были разные подработки и места стажировки, и это было нормально. На сообщения отвечали, о поздних возвращениях предупреждали. Выходные всё так же планировались и проводились совместно. Однако чем ближе была сдача диплома, тем холоднее становилось общение. Минхо списывал всё на стресс, пытался предложить помощь, после того как пару раз его парень проводил в библиотеке целые ночи, но от его помощи отмахивались. Потом стали огрызаться. А затем просто игнорировать. И в итоге ему сообщили, что их история просто подошла к концу. Что дороги расходятся, выпуск близится и в новом городе Минхо парню уже не нужен. И вообще отношения с парнем не нужны, и он хочет начать всё сначала. Да, было классно и удобно, но лучше порознь. Чувства остыли, забота душит, и влюблённость не переросла во что-то большее. Пора заканчивать. Это сообщили настолько будничным тоном, что тянуло в ответ истерично рассмеяться. Но Минхо сдержался. Не стал устраивать сцен, собрал вещи и съехал к другу. А после выпуска просто вернулся в свой город. Разбитый, сломанный. Родная квартира встретила тишиной и пылью — жильцы как-то слишком удачно съехали месяц назад, а он отчего-то не торопился сдавать её. Как чувствовал. Минхо поднимается с пола, упираясь руками в мойку. Делает пару глубоких вдохов, пытаясь совладать с эмоциями. Чувство того, что сегодня всё иначе, не проходит. И ему это не нравится. Пугает. Минхо хочет вернуть себе контроль. И он знает способ. Вода включается, а Минхо берётся за губку, замирая взглядом на кране…

А через неделю встретился Хёнджин… Совершенно неожиданно в магазине стройматериалов: Минхо покупал смесители, чтобы обновить на кухне, а Хван торчал в отделе с красками. Они дружили в детстве: Хван приезжал в ту же деревню, что и Минхо, на летние каникулы. А будучи практически единственными детьми на тридцать километров в округе, то и сдружились. Ходили на речку, в поля и леса. Валялись на крыше и воровали соседские персики. Обещали каждое лето встречаться в деревне и всегда-всегда дружить, несмотря на то, что были из разных городов. Между ними же всего-то триста километров расстояние, разве это много? И так и действительно было вплоть до средней школы, а потом Минхо усердно занялся подготовкой к сдаче экзамена, и их контакты потерялись. А теперь вот «сошлись». Хёнджин вытянулся и раскачался, сменил свой приличный хлопковый костюмчик и панамку на драные джинсы, увешанные цепочками, и майку без рукавов. Сделал пирсинг брови, сбрил свои прекрасные волосы и осветлился. Единственное, что осталось неизменным, — это его улыбка. Пухлые губы. И родинка под глазом. Они разговорились у кассы, а потом Хёнджин напросился в гости, сообщив, что поступил в художественный колледж в их городе и теперь живёт тут в общаге. Хёнджин рассказывал обо всём, что произошло с момента, как оборвалось их общение. Занимал эфир, пока Минхо чинил кран, болтал, пока Минхо заваривал чай. Пообещал заходить почаще, ведь теперь он знает, где Минхо живёт. И клятву о дружбе помнит. И даже кулон, подаренный Минхо в последнее лето, когда они виделись, всё ещё хранит. Минхо на это лишь фыркнул, сказав, что совершенно не против. Рядом с Хёнджином ему удалось отвлечься, погрузиться в приятную ностальгию, да и в целом-то жизнь надо было налаживать… А перед уходом младший внезапно сгрёб его в охапку и выдохнул: — Я очень скучал, хён. Минхо убирает последнюю тарелку в шкаф и вешает полотенце на крючок. Оборачивается на кухню, старательно избегая взглядом стула, на котором сидел Хёнджин буквально полчаса назад, и упирается бёдрами в мойку позади себя. Опускает голову, зажмуривается и стискивает ладони в кулаки. Мытьё посуды не очень-то поправило его состояние. Ну ничего. Перемоет всю квартиру, если потребуется. Хёнджин и правда заходил. Сначала нечасто: раз или два в месяц. Приносил доставку или довольствовался домашней стряпнёй Минхо, которой бесконечно пел дифирамбы. Они рубились в приставку, выбирались на фильмы (даже ужастики, которые Хёнджин вообще-то на дух не переносил и постоянно нудел на ухо), гуляли по набережной. Обменивались новостями из их будней: Минхо работал юристом в небольшой фирме, а Хёнджину оставался последний курс обучения. И хотя мало что понимали в сферах друг друга, но слушали с искренним интересом. Переспрашивали и уточняли. В целом-то для Минхо жизнь налаживалась. А однажды Хёнджин заявился на порог в день рождения Минхо с ящиком соджу, острой курочкой и шариками, наполненными гелием, заявив, что они обязательно должны устроить праздник, хотя старший ничего отмечать не планировал. (Потому что это кощунство, хён, не отмечать твою приближающуюся старость, пока я всё ещё во всём цвету!) И Хёнджин при этом светился такой радостью и озорством, что Минхо не нашёл в себе сил выставить его, как обычно, пропуская в квартиру. А позже, достаточно приняв на грудь, выложил Хёнджину всё. И про то, что встречался с парнем, и что жил с ним несколько лет. И как его потом бросили. Хёнджин тогда, конечно, опешил, но слушал внимательно. А потом перетащил Минхо к себе на колени, укутав объятиями, и позволил выплакаться, покачивая, как маленького ребёнка, из стороны в сторону. Но от такой заботы и принятия плакать хотелось лишь сильнее. А чуть позже, когда усталость, слёзы и алкоголь сделали своё дело и Минхо отключился, Хёнджин перенёс старшего в комнату спать. Уложил в кровать, убрался в квартире и ушёл. Минхо думал, что он не вернётся, но младший появился через день как ни в чём не бывало. Принёс снеки, какой-то фильм на диске и вёл себя в целом как обычно. Словно не было того разговора. Но то, что он всё-таки был, подтвердил, бросив фразу, что всегда будет на стороне Минхо. И тот может на него рассчитывать. Минхо закрывает дверцу стиральной машины, выставляя режим на дисплее… Их встречи участились. Хёнджин стал захаживать каждые выходные, оставаясь с ночёвкой. Приносил с собой хаос, смешные истории, запах краски и табака. Собачился с Минхо из-за собственной вредной привычки, но сдался и согласился на чупа-чупсы. А потом пошутил про поцелуи. (Вообще, шуток про «крепкую мужскую дружбу» в их разговорах после того откровения стало чуть больше, но Хёнджин очень тонко чувствовал чужое настроение, чтобы ими не злоупотреблять и не перегибать палку.) Но шутка вышла из-под контроля, когда после просмотра какой-то странной комедии, перебрав соджу, они сидели на полу и глупо хихикали, периодически стараясь лягнуть друг друга. Побеждал в основном Хёнджин, потому что у него ноги длиннее. Но громче всего жаловался тоже он, потому что у Минхо пинки болезненнее. А в целом было хорошо, легко и расслабленно. Они уже собирались отправиться спать, Минхо даже умудрился подняться на ноги и протянуть руку Хёнджину, как тот, ухватившись за его ладонь, внезапно спросил: — А каково это: целоваться с парнем? Минхо подвис на пару секунд, осмысливая вопрос, а потом приподнял бровь и фыркнул: — Так же, как и с девчонкой. И он совершенно не помнит дальнейший разговор и какую-нибудь аргументацию, но факт того, что он оказался на коленях Хёнджина, помнит отчётливо. Как и то, что они целовались. Целовались как умалишённые: сталкивались зубами, глотали воздух рваными вдохами и не могли расцепиться. И целоваться с Хёнджином не было похоже ни на «как с девчонкой», а даже ни на «как с бывшим». Это было чистое удовольствие. Пухлые влажные мягкие губы, проворный язык и тихие стоны, что срывались с этих невероятных губ, дурманили рассудок не хуже выпитого соджу. Минхо совершенно не мог перестать, не мог оторваться, растворяясь в поцелуе, моменте, Хёнджине. Настолько, что не сразу заметил длинные пальцы, которые блуждали по его телу: мяли, гладили и тискали. И он выгибался им навстречу, изголодавшись по ласке. По теплу. По чужому желанию. Но стоило пальцам скользнуть под резинку домашних штанов, а с его собственных губ сорваться томному стону, как в голове загорелась красная лампочка опасности, и он отстранился, тяжело дыша: — Мы должны перестать. — Не отталкивай меня. Минхо смотрел в поплывшие глаза Хёнджина, на его блестящие от слюны губы и пытался совладать с собственными порывами. Но тихий, почти отчаянный шёпот, давящие на тазовые косточки горячие пальцы снесли его защиту, словно лавина. И он позволил. Себе: прижаться к манящим губам. Коснуться чужого возбуждённого члена через ткань спортивок, ощутимо сжимая выпуклость. Прикусить несильно выпирающую в вороте растянутой майки ключицу, смакуя шипение на ухо. Он позволил касаться себя: приспустить штаны и обхватить член чертовски длинными и умелыми пальцами. Соединить оба члена, ощущая ток, бегущий вдоль позвоночника, стоило им притереться ближе. Откинулся назад, упершись руками в чужие колени, и подавался бёдрами вверх, набирая темп. Даже на секунду не мог оторвать собственного взгляда от лица Хёнджина: искажённого чистой похотью, страстью, следящего за ним из-под прикрытых ресниц. Закусывающего губы, чтобы сдержать рвущиеся наружу стоны. И это было настолько горячо, что Минхо не выдержал, кончая первым. И едва не кончил второй раз, когда почувствовал, как горячая сперма Хёнджина пачкает его обмякающий член. И осознание должно было обрушить на него лавину стыда и отвращения к себе, но Хёнджин не позволил ему погрузиться в самокопания, словно прочитав что-то в глазах. Он притянул Минхо в свои объятия, уложил себе на грудь, не обращая внимания на учинённый беспорядок, и выбил все мысли поцелуем в висок, фыркнув: — Думаю, мне придётся одолжить твою одежду. Минхо стоит перед шкафом, сжимая в руках штаны Хёнджина, которые он всё-таки отстирал, но так и не отдал. Как-то всегда забывал. Рядом с Хёнджином было просто невозможно о чём-то помнить. То, что тогда произошло, они не обсуждали. Ни наутро, ни через неделю после, когда Хёнджин завалился к нему в очередной раз как к себе домой. Минхо ворчал, но больше для виду, потому что отказать обезоруживающей улыбке и хитро прищуренным глазам он просто не мог. Был не в силах. Как и оторвать взгляда от Хёнджина, слизывающего своим языком с пальцев соус, в котором уляпался, пока ел крылышки. Так демонстративно. С причмокиванием. А когда заметил разглядывающего Минхо, то ещё и улыбнулся хитро: — Хочешь? Минхо вздрогнул, выходя из оцепенения, и поспешно отказался. От пальцев, соуса или что там ему предлагал Хёнджин. И то, что, кажется, его сердце от этих действий пропустило не один удар, отказался признавать тоже. Глупости. Какие глупости. Хёнджин же ведёт себя как раньше. Вот и он должен. Один раз не… Минхо возвращается на кухню, чтобы умыться и выпить воды. А ведь раньше он и не замечал, как много вещей в его квартире связано с Хёнджином… Но близость между ними была не один раз… Второй произошёл так же спонтанно, под действием алкоголя после празднования успешно закрытой сессии младшим. Минхо тогда расстарался, приготовив Хёнджину вкусный ужин, потому что видел, сколько усилий вкладывал тот в подготовку. Он всё ещё таскался к нему каждые выходные, но уже не оставался с ночёвкой, потому что требовалось возвращаться в общагу и продолжать учить материал. На резонное предложение Минхо спокойно сдать сессию и появиться после, Хёнджин ответил категоричным отказом, потому что ему нужно было делать перерывы и отдыхать. А рядом с Минхо это получается лучше всего. Сам Минхо на это пожал плечами, но каждый раз, закрывая за Хёнджином дверь, под кожей зудело неприятное тревожное чувство, от которого он отмахивался. Сейчас же всё по-другому… Всё иначе. Поэтому он вновь отпустил себя, когда после ужина Хёнджин зажал его у мойки на кухне, перекрыв все пути отступления, хотя отступать не хотелось. Хотелось подаваться навстречу этим блядским длинным пальцам, ловить губами рваные выдохи, находя единственную точку опоры на чужой шее. Хёнджин делал ему слишком хорошо. Слишком правильно. Прекрасно знал, когда изменить темп, как довести до трясущихся ног, заставить видеть звёзды под веками. Что-то шептал на ухо, сжимая свободной рукой талию, обжигал поцелуями шею и ключицы, заставляя скулить и всхлипывать, уткнувшись в чужое плечо. И Минхо растекался талым мороженым, густым соусом на чужих пальцах. Забывал, как дышать, своё имя и себя. Жалил ответными поцелуями-укусами чужие плечи, нетерпеливо лез под чужие спортивки, обхватывая горячий член. Рассыпался на тысячи молекул, когда ловил потемневший взгляд. Когда чувствовал усилившуюся хватку на собственных боках. Когда чувствовал дрожь в чужом теле и слышал приглушённое шипение. От всего этого Минхо сходил с ума. И Хёнджин явно не собирался останавливаться. А спустя пару недель их близость повторилась. Но уже без алкоголя и по обоюдному желанию. И если первые разы они оба полыхали от страсти, то третий раз был пропитан медленной нежностью и трепетом: Хёнджин просто предложил Минхо размять плечи во время просмотра очередного фильма, а уже через двадцать минут прижался губами к шейному позвонку. Стянув с Минхо майку, исследовал губами затылок и плечи. Млел от податливости и смелел с каждым рваным выдохом. Развернув к себе лицом, следил за каждой эмоцией, когда вёл пальцами от ключиц к поджимающемуся животу. Принял правила, когда Минхо задрал голову, подставив шею под горячие поцелуи, стоило Хёнджину потянуться к нему с поцелуем. Минхо не позволил этого, потому что поцелуй означал нечто серьёзное, а он всё ещё надеялся, что это останется только исследованием. Взаимным удовольствием. Моментом слабости. Никаких обещаний, только сброс напряжения. Естественная потребность. И не было смысла отказываться от того, что само шло в руки и не настаивало на большем. Тем более что не было никакой закономерности и стабильности. Ответственности. Лишних переживаний. Только обжигающее желание. Минхо думал, что у него всё под контролем…

***

Минхо думал, что у него всё под контролем. Но когда Хёнджин на следующее утро, в очередной раз уплетая приготовленный Минхо завтрак, предложил ему выйти за него, старший отреагировал резко, сухо ответив, что не рассматривает отношения. И не собирается ни с кем сейчас себя связывать. Хёнджин, не ожидавший такой бурной реакции на свою шутку, напрягся, а после долго разглядывал Минхо исподтишка. Но молчал. И помыв посуду, скомканно попрощался, внезапно вспомнив о делах в общаге. Минхо тогда лишь сдержанно кивнул на явное бегство. Потому что ему и самому надо было бы обдумать произошедшее. И свою реакцию тоже.

***

Пролетает ещё пара выходных с Хёнджином, но без возвращения к той ситуации, и Минхо расслабляется: они всё так же обмениваются новостями, шутят шутки, ужинают и смотрят аниме. Ничего не меняется, поэтому предложение сходить на какой-то уличный фестиваль Минхо принимает спокойно. И проводит вечер пятницы с Хёнджином, который втягивает его во все возможные конкурсы и активности, кормит горячими токкпокки и поит лёгким фруктовым пивом. Затаскивает в фотобудку, где они успевают скорчить несколько забавных рожиц, прежде чем Хёнджин прижимается лёгким чмоком к его щеке под очередной щелчок фотоаппарата. И пока Минхо оглушён шумом собственной крови в ушах, Хёнджин забирает напечатанные фото и переплетает их пальцы, чтобы вновь утянуть в очередное веселье. Вечер пятницы заканчивается в квартире старшего, в его кровати. Хёнджином, плотно придвинувшимся грудью к чужой спине, и бессонницей самого Минхо.

***

Они говорят откровенно. Через пару недель после фестиваля, за которые Хёнджин успел вытащить Минхо ещё на пару мероприятий, где они отлично провели время. Без каких-то двусмысленных жестов и вопросов, абсолютно расслабленно и спокойно. То, что и было нужно старшему, загруженному подготовкой и проверкой документации для аудита. Как и сегодня, когда вся рабочая кутерьма закончилась и хотелось просто выдохнуть. Хёнджин ластится под чужой бок, трётся носом о плечо и очень подло массирует затылок уставшего Минхо, усыпляя бдительность, пока горячо выдыхает в шею: — Давай встречаться? Минхо, расслабленный длинными пальцами, романтической комедией, которую выбрал Хёнджин для просмотра, и его же глупыми комментариями по ходу фильма, моментально напрягается. Чувствует, как мышцы деревенеют, несмотря на то что массаж головы продолжается, и выдыхает короткое: — Нет. — Нет? — Нет. Минхо отстраняется от Хёнджина, насколько это возможно, и поворачивается лицом. Младший пытливо изучает его лицо, хмурясь. Но переспрашивает, словно искренне не помня и не понимая: — Почему? — Потому что ты не понимаешь, куда лезешь. Звучит жёстко, твёрдо, с намёком на то, что развивать эту тему Минхо не намерен. И он видит, как в глазах Хёнджина проскальзывает тень боли, но тот не отступает: — А если понимаю? — Нет. Тебе это не нужно. — Если бы было не нужно, я бы не предложил. — Ты всё ещё не понимаешь, о чём ты говоришь. — Я… — Нет, Хёнджин, не понимаешь, — Минхо перебивает. — То, что ты говоришь, — слишком серьёзно. Ответственно. Но для тебя это всего лишь эксперимент. Прелесть новизны ощущений. И привлекает тебя только это. Я, — сглатывает, — не собираюсь становиться твоим испытательным полигоном. Собирать себя по частям, когда ты наиграешься. И не хочу потерять близкого друга после всего этого. Минхо выпаливает это, чувствуя, как кислород заканчивается, когда страх сжимает ледяными ладонями горло. Но лучше рассказать это сейчас, пока они не успели натворить больше, чем уже произошло. Он смотрит в глаза Хёнджина и понимает, что младшему есть чем ответить, но с его губ срывается лишь: — Мне лучше будет вернуться в общагу. И Минхо на это может лишь кивнуть. Так действительно будет лучше. Сегодня уж точно.

***

Минхо заканчивает уборку, усаживается на диван в гостиной и откидывает голову на спинку, уставляясь в потолок. Сама уборка, обычно успокаивающая и приводящая мысли в порядок, в этот раз ни хрена не помогла. Он постоянно натыкался на вещи Хёнджина или на те, что дарили ему воспоминания о нём, а самообладание трещало по швам. И контроль, за который он постоянно трясся, утекал песком сквозь пальцы. Кружка, расписанная Хёнджином на какой-то совместной вылазке на мастер-класс для массовки; фигурка кота, которая «однозначно похожа на тебя, хён, так что я не устоял!»; фотографии на холодильнике с того самого фестиваля… (Но без той самой с поцелуем, потому что хранилась отдельно между книг в спальне.) Финалом стала палочка. Чёртова палочка от последнего чупа-чупса. «Мы договаривались о другом». Моменты продолжают всплывать в памяти, тревожить душу, собираясь в углах глаз острыми хрусталиками. В носу щиплет, и Минхо жмурится, желая избавиться от ощущения рези под сомкнутыми веками. Вероятно, это от света. И пыли много было, да. И это совсем не потому, что тянет напряжённой струной в груди… Минхо переводит взгляд на палочку: Хёнджин тогда, шутя, предлагал более действенный способ заставить бросить вредную привычку, просто целуя каждый раз, как только его потянет курить, но Минхо сказал, что тот просто перекладывает на него ответственность. И регулярно пополнял запас конфет. Надо ли теперь?.. В груди неприятно жжётся, ноет и пульсирует, в такт часам на стене, словно отсчитывая время до детонации или остановки. И Минхо не знает, сколько осталось. И Минхо бы сейчас с удовольствием распался на тысячу маленьких котиков, которых очень любил, но почему-то ещё не завёл ни одного. Потому что у него был Хёнджин и ему хватало? Да, он сравнивал его с борзой, но куда больше Хёнджин походил на хищную дикую кошку. Пантеру или ягуара. Такой же свободолюбивый и сильный. И опасный. Для чувствительного сердца Минхо особенно. И он никогда не признается, но ему до одури нравилось смотреть, как перекатываются под тонкой майкой мышцы Хёнджина, когда они порой выходили на турники. А ещё Хёнджин был похож на сжатую пружину, ту самую в стволе пистолета или автомата, только отвлекись — и она распрямится, амортизирует, придаст инерции, стоит нажать курок. Сломает ствол и ударит сильнее пули, вкрутится по спирали в грудную клетку, цепляясь за всё, чтобы там остаться. Под самыми рёбрами, становясь единым целым, что ни один хирург не вытащит и не вырежет, когда только он успел?.. Минхо понимает, что весь его страх — ледяная клетка, пережиток прошлого, на пороге которой Хёнджин столько раз протягивал руку, но он боялся выйти. Боялся поверить. Боялся довериться. Ведь теперь куда привычней было не ждать, не привязываться, только впускать ненадолго, стараясь не забыть, как ощущается живое тепло. Как чувствуются чужие ладони на собственной коже, как загнанно дышат в висок и вибрируют куда-то в ключицы. Но потом подальше, холоднее, возвращая иллюзорный контроль. Скрипя зубами, не смотря даже в спину, чтобы не поддаться соблазну, не протянуть руку, прошептав обречённое «Останься». Он внутри себя придумывал Хёнджину сотни дел, романтических линий, чтобы было проще. Говорил, что всё от скуки, любопытства. Наиграется — исчезнет, дорвёт с мясом то, что и так изранено. Не примет, когда рассмотрит. Никогда не отталкивал, потому что грелся сам, не останавливал, потому что желал того же, но всегда прятался обратно в раковину, запираясь на четыре замка на одной двери. И не понимал, зачем тот каждый раз возвращался. А теперь не знает, вернётся ли?..

***

Хёнджин сидит на лавочке у дома Минхо и курит. Рядом спортивная сумка и купленная курочка в любимом ресторанчике, а в руках — подписанное заявление о выселении. Он поднял на уши всё начальство общежития, но, так как был на хорошем счету, всё оформили на удивление быстро. Видимо, зачлась помощь при ремонте общежития на втором курсе. Джисон, его друг и сосед по комнате, наслышанный о Минхо, узнав причину суматошных сборов, лишь одобрительно поднял пальцы вверх, пообещав сохранить всё, что Хван не заберёт сейчас. Не то чтобы у него было много барахла, но собрать он решил только необходимое. Хёнджин бросает взгляды на чужое окно, в котором не горит свет, хотя на город уже опустились сумерки. Выпускает дым изо рта, глядя, как тоненькая струйка устремляется вверх… В голове беспокойным роем проносятся мысли: а что, если Минхо действительно всё это не надо? Что если он и правда занят делами. А если он занят другим? Если он просто решил наладить свою личную жизнь с кем-то опытным и надёжным? Они же ведь по факту только друзья… Просто с привилегиями? А привилегии ли это были? Хёнджин трясёт головой. Нет. Минхо его не использовал. Да подставлялся под ласки, позволял себя трогать, как вздумается, кончал с его именем. Отвечал тем же и, казалось, что даже отдавал чуть больше. Реагировал искренне и ярко, что перевозбуждённый мозг Хёнджина заставлял его самого спускать за считанные секунды, стоило заглянуть в тёмные кошачьи глаза. Минхо и правда был похож на кота. Своенравного, гордого, но которого непременно хотелось затискать, несмотря на высокий шанс получить по морде когтистой лапой. И даже не смотря на все эти самые «получания», Минхо хотелось оберегать. О нём Хёнджину хотелось заботиться. Только о нём. И он не может сказать, что это желание возникло в нём только после того, как старший рассказал о своих прежних отношениях. Нет, точно не поэтому. Это началось намного раньше. Может, когда Минхо очень мило злился, когда они были на мастер-классе по лепке из глины. Или когда тот ворковал с бездомными котиками в парке во время их вечерней прогулки: оказалось, что Минхо всегда носил с собой пару пакетиков корма, и у Хёнджина от этого сердце ёкало каждый раз, когда они останавливались у очередного хвостика. Или может, когда он заметил, что Хёнджину нравятся больше клубничные чупа-чупсы, стал пополнять вазочку только ими. Или… В общем, ситуаций, при которых у Хёнджина развивались те самые чувства, было на самом деле великое множество. И не всегда удавалось держать их в узде. Но Хёнджин совершенно не знает, с чего Минхо решил, что у него богатый выбор, когда Хван не смотрел ни на кого, кроме старшего. Ни на одну юбку, ни на одни брюки. Он доставал Джисона бесконечными дифирамбами и с ним же ходил выпустить пар в промзону, после чего собирал свои яйца в кулак, вытирал сопли и вновь возвращался к Минхо. Не мог не. Он помнил их особенно болезненный разговор, когда прямо предложил Минхо встречаться. Когда начал понимать, что хочет быть ближе и дольше. Что хочет врасти глубже. Ему тоже было страшно, но он готов был рискнуть. Однако Минхо не подпустил. Ощетинился сразу, сказал, что Хёнджин не понимает, куда лезет. Что тот наиграется и бросит. Что не хочет быть полигоном для испытаний и не хочет терять друга. И именно за эту мысль зацепился Хёнджин. Не стал настаивать, видя, как лицо старшего становится непроницаемой маской, а в глазах плещется такой ужас, который сравним разве что с волнами при шестибалльном цунами. Не стал давить, вновь отступая на безопасное для Минхо расстояние. Да, было больно. Но они смогут поговорить позже. По крайней мере, пока Минхо видит в нём друга, Хёнджин всё ещё может быть рядом. Ведь его не гонят… — Мяу! Хёнджин подпрыгивает на лавочке от неожиданности, принимаясь крутить головой по сторонам, чтобы отыскать источник звука, как из кустов позади раздаётся снова очень требовательно: — Мяу! — Кис-кис-кис, — Хёнджин обходит лавочку, присаживаясь на корточки. Вглядывается в заросли. — Иди сюда, маленький. Кис-кис-кис. И не проходит и десяти секунд, как из кустов появляется маленький котёнок: тощий, чумазый и едва переставляющий длинными лапами. Трясущийся, словно на виброрежиме, и мяукающий так отчаянно, что сердце сжимается. И Хёнджин не может пройти мимо: протягивает руку, даётся ткнуться в пальцы влажным носом, перебирает шерсть между ушками и вздыхает. Он, конечно, с подачи Минхо знает парочку телефонов приютов, но они уже закрыты. Косится на пакет с купленной курочкой, однако понимает, что котёнку давать такое мясо нельзя. Нужен корм и желательно тот, что специально для котят. Иначе плохо усвоится. Все факты в собственной голове озвучиваются голосом Минхо, и Хёнджин позволяет себе улыбнуться. Все его знания получены от старшего, и тот может им гордиться. Наверное… И пока Хёнджин размышляет, котёнок бодро вскарабкивается через ладонь на его плечо, цепляясь коготками за кожаную куртку, и жмётся к шее, мурча, как трактор. Хёнджин усмехается, почесывая котёнка под подбородком. Ну хоть настоящие коты ему доверяют… Он придерживает ладонью тарахтящий комочек на своём плече, бросает ещё один взгляд на окно Минхо, подхватывает с лавочки свои нехитрые пожитки, пряча в карман толстовки заявление о выселении, и направляется к круглосуточному на углу дома. Котёнка всё ещё надо покормить.

***

Хёнджин стоит перед до боли знакомой дверью уже минут пять и трусит. Маленький кошачий комок сопит под толстовкой прямо напротив сердца, накормленный и самостоятельно сходивший в туалет в ближайшие кусты, откуда весело прискакал обратно, компактно укладываясь в подставленные ладони. Тарахтит, как маленький генератор, рассылая вибрацию по всему телу. Помогая сердцу Хёнджина не заглохнуть. Потому что страшно. Свет в окне так и не появился, хотя Хёнджин провозился с котёнком добрых сорок пять минут, а за самой дверью достаточно тихо. Но Хвану больше некуда идти. По крайней мере сегодня. Ну разве что обратно на лавочку. Он подтягивает ручку сумки повыше на плечо, молясь про себя, чтобы бумажный пакет с курицей, который он убрал к вещам, не потёк жиром и не заляпал его одежду, и всё же жмёт на звонок. Задерживает дыхание, прислушиваясь к звукам внутри квартиры, и едва вздрагивает, когда различает шарканье тапочек за дверью. А спустя пару секунд она открывается. На пороге Минхо — бледный и вымотанный — и Хёнджин, внезапно, оказывается не готов ко встрече лицом к лицу. Столько придумывал и репетировал, но застывает истуканом и не знает, что сказать. Сам Минхо пару раз хлопает глазами, недоуменно смотрит на Хёнджина, а потом замечает сумку на плече и в груди что-то трескается. В голове мелькает странная мысль о том, что тот пришёл попрощаться, заставляя рвано выдохнуть. Они стоят друг напротив друга, не произнося ни слова, словно застыв в пространстве и времени, как пчёлы в янтаре. Внутри Минхо нарастает паника, а глаза Хёнджина, обычно искрящиеся озорством и нежностью, смотрят в ответ настороженно. Изучающе. Отчаянно. Молчание между ними затягивается, давит на голову и грудную клетку с такой силой, что становится практически больно физически. И Хёнджин решается: — Хён, я… — Мяу! Они оба испуганно вздрагивают, а глаза Минхо ещё и распахиваются удивлённо, когда грудь Хёнджина как-то подозрительно начинает шевелиться, а он сам лезет в ворот своей толстовки и извлекает на свет маленького котёнка. Который сонно щурится, хлопая глазами, и дёргает розовым носиком, принюхиваясь. А потом выражает недовольство на всю лестничную клетку. — Мяу! Минхо переводит ошарашенный взгляд с котёнка на Хёнджина и обратно. — Тут такое дело, хён, — бормочет Хёнджин. — Я его только нашёл. У твоего подъезда. И не смог пройти мимо. Я отнесу его завтра в приют, правда. Только разреши нам, — Хван сглатывает. От нервов в горле как будто пустыня. — Можно мы… — Заходи, — хрипло выдыхает Минхо, понимая и без дополнительных объяснений, о чём его просит Хёнджин. Отходит в сторону, освобождая проход, и младший благодарно кивает, тут же прошмыгивая внутрь. А потом замирает в коридоре, вздрагивая от щелчка захлопнувшейся двери. И прежде чем успевает что-то сказать, Минхо обходит его, протягивая руку: — Давай я подержу. — Хёнджин передаёт котёнка, поспешно разуваясь. Стягивает куртку, аккуратно ставит сумку в коридоре и поворачивается, чтобы забрать кроху обратно, но Минхо уже и след простыл. Зато из-за двери ванной раздаётся шум воды и недовольные писки. Ну если Минхо взялся за дело, то он может быть спокоен. Но ответственности за хвостик с себя не снимает, а потому достаёт пакет с курочкой из сумки и относит на кухню, чтобы скорее вернуться в ванну для посильной помощи.

***

Ванная комната сама по себе небольшая, а потому он скромно прислоняется к косяку плечом, чтоб не мешаться, но быть на подхвате. Разглядывает напряжённую спину Минхо, который очень осторожно перебирает шёрстку намокшего котёнка, что-то бормоча себе под нос. Хёнджин видит нахмуренное лицо старшего в отражении зеркала и сам чуть расслабляется. Он бесконечно рад, что Минхо оказался дома. И ещё больше рад, что он оказался один. Но вот то, как Минхо выглядел при этом, ему совершенно не нравится. Он не хочет причинять ему боль. И надеется, что принятое им решение пойдёт им на пользу обоим. Даже если медленно. Даже если чуть-чуть. Он готов возвращаться к Минхо снова и снова. Просто потому что хочет быть рядом. Хочет быть ближе. Хочет… — Подай полотенце. То, бордовое на крючке. Хёнджин вздрагивает, выныривая из собственных мыслей, и с запозданием понимает, что банные процедуры уже вроде как закончены. Минхо всё ещё отвернут спиной, но тянет руку, и Хёнджин быстро передаёт необходимое. Минхо осторожно заворачивает котенка в полотенце, обтирает от лишней влаги, а потом вручает мурчащий комок Хёнджину. Их пальцы на короткий миг соприкасаются, и они оба едва вздрагивают, замирая. Касание быстрое и мимолётное, почти обыденное, но внутри каждого взрывается целый водоворот эмоций. Сегодня между ними и правда всё ощущается иначе… Минхо первым берёт себя в руки, отводя взгляд. — Ну, блох у неё не видно. Идите пока в гостиную. Я поищу, из чего можно будет сделать лежанку. Хёнджин молча кивает, принимая котёнка. Мнётся, словно хочет сказать что-то ещё, но отступает, так и не проронив ни слова. Надеется, что они смогут поговорить позже.

***

Через пару минут Минхо возвращается из комнаты, замирая в проходе. Разглядывает Хёнджина, сидящего на диване и воркующего с маленьким котёнком, что теперь лежал поверх полотенца на чужих коленях, отвечая на своём кошачьем. Сердце старшего ёкает в который раз за полчаса, когда он видит, как трепетно и осторожно Хван поглаживает малыша, чьё мурчание раздаётся на всю комнату. И действует так успокаивающе. Минхо видит расслабленное лицо Хёнджина и мягкую улыбку, взгляд, полный тепла и нежности, читает осторожность в каждом касании и так не вовремя вспоминает, что получал всё это сам. Вспоминает, как эти же пальцы с лаской и трепетом касались его кожи, как сжимали страстно, до ярких отметин, а после заглаживали каждую мягкими губами, рассыпая нежные поцелуи. В Хёнджине всё ещё почти два метра нежности… Минхо смаргивает наваждение и прочищает горло, привлекая к себе внимание. Подходит ближе и протягивает коробку из-под обуви, внутри которой маленькое гнездо из старого шарфа. — Вот. Думаю, подойдёт. — Спасибо. Хёнджин переставляет коробку на диван, и Минхо усаживается по другую сторону. Они оба с интересом наблюдают, как котёнок исследует импровизированную лежанку: обнюхивает, пробует на зубок и коготь, а потом, вдоволь накопавшись в складках шарфа, сворачивается в клубок и засыпает. Хёнджин осторожно проводит пальцем по пушистому боку, а Минхо не может оторвать от него взгляд. И готов признаться, что оба — и котёнок, и Хёнджин — невероятно правильно смотрятся на его диване. В его квартире. В его жизни. Им нужно поговорить, и Минхо впервые готов быть инициатором обсуждения того, что между ними. Надеется, что у него ещё есть шанс. Но только он открывает рот, чтобы предложить пойти на кухню, как на всю комнату раздаётся урчание его живота. А следом урчит и живот Хёнджина. Напряжение в комнате рассеивается, они смотрят друг другу в глаза и пытаются не рассмеяться от нелепости ситуации. — Я принёс курочку из нашего ресторанчика. Двойную порцию с твоим любимым соусом, — шепчет Хёнджин. — Мы можем её погреть. Ситуация с совместным ужином для них обычная, но сейчас Минхо видит и чувствует куда больше: Хёнджин вновь проявляет к нему заботу и внимание, даже если сам был ранен. И Минхо обязательно за всё перед ним извинится, но пока просто выдыхает: — Пойдём на кухню.

***

На маленькой кухоньке у Минхо стоит тишина. Между ними распечатанные, но так и не тронутые контейнеры с курочкой, кружки ароматного чая и заявление Хёнджина о выезде из общежития. Хёнджин думал, что не сможет начать разговор, но едва Минхо поставил перед ним кружку и сел напротив, выпалил всё как на духу. Сбивчиво, нервно. Тараторя, словно боялся не успеть. О своём решении, о том, что Минхо может его выставить. И что тогда он снимет квартиру ближе к нему. Что готов ждать сколько угодно, когда Минхо поймёт, что ему можно доверять. О том, что для него это не эксперимент, не развлечение и пришёл он к этой мысли не после первого поцелуя. Точнее, после него желание просто чётче сформулировалось, а до этого висело в голове разобранными детальками пазла как желание защитить, обогреть, раскрасить чужой мир. Заботиться. Поддерживать. Потому что так чувствует. Так хочет. И он постарается понять, если у Минхо есть кто-то другой, а он просто не хотел Хёнджина расстраивать. И он будет рядом всё равно, потому что хочет, чтобы Минхо был счастлив. Не будет ни о чём упоминать и настаивать. Но просит не отталкивать. Минхо разглядывает заявление, разглядывает Хёнджина, нервно покусывающего губу. Глядящего на него исподлобья и как никогда похожего на ту самую пружину, готовую распрямиться в момент. Видит в нём, как в собственном отражении, все страхи и неуверенность. Боязнь потерять. Но вместе с тем решительность, которой ему-то и не хватало. Готовность идти до конца. Но… Минхо допивает чай и поднимается с места, относя кружку в раковину. Он может бесконечно думать, бояться, решать и перерешивать. Прикидывать варианты, просчитывать результат… Но он не хочет делать этого без Хёнджина. За время от хлопка двери утром до звонка в неё же вечером он понял достаточно. Жалеет, что поздно, но надеется наверстать в будущем. Ведь… Минхо поворачивается к Хвану, упираясь бёдрами в край мойки. Смотрит пристально, внимательно. Делает глубокий вдох, а с выдохом произносит: — Поцелуй меня. И у Хёнджина лишь немного дёргается бровь, словно в недоверии, когда он поднимается со своего стула и подходит ближе. А взгляд теплеет многократно, стоит кончикам пальцев скользнуть по щеке старшего. И он касается чужих губ своими, вкладывая в поцелуй всё, что хочет донести. Всё, что не смог сказать словами. Целует осторожно, бережно. Обещающе. И благодарно. Потому что Минхо наконец-то позволил. Они отрываются друг от друга ненадолго. Минхо видит салюты в чужих глазах и не может сдержать улыбки. За собственной спиной по ощущениям крылья, а с плеч свалился груз прошлого. Не исчез полностью, но больше не страшно. Минхо проводит пальцами по ёжику цвета фуксии и прижимается доверчиво, утыкаясь носом в межключичную ямку. Чувствуя, как прячут от всего мира в объятиях сильные руки. Бормочет. — Давай оставим котёнка себе? Он не говорит: останься со мной. Останься тут. Этого не требуется. Хёнджин понимает всё сам. Улыбается. — Конечно.