Прекрасная Дама

О, Святая, как ласковы свечи,

Как отрадны Твои черты!

А.А. Блок «Вхожу я в темные храмы…»

      Кагами сидела на скамейке в прихожей своих апартаментов. У нее с Феликсом была просторная квартира; она сочетала в себе японские и истинно английские традиции, представляя «занимательный образец культуры», как говорила Кагами. В квартире всегда было много цветов; всегда было чисто, свежо и светло, очень светло; они не выносили темноту и мрачность. Она сидела на скамейке в широкой прихожей, положив ногу на ногу, и сосредоточенно смотрела на свое отражение в большом зеркале напротив. Становилось жарко в бордовом пальто. На одной ее ноге уже был надет аккуратный сапог с маленьким каблучком; на ноге же, перекинутой через колено, сапожок еще не был застегнут. Рука Кагами так и замерла, взявшись за молнию. Она смотрела себе в глаза сурово, прямо, строго. Кагами никогда не колебалась, не колебалась и сейчас. Просто что-то останавливало ее руку. Просто хотелось остановиться и… нет, просто остановиться. На мгновение. Она собиралась в тюрьму. Собиралась навестить свою мать. Человека, который принес ей больше зла, чем добра. Но все же ее мать. Когда связь Томоэ с новой владелицей камня чудес Бабочки была раскрыта, Томоэ не удалось избежать наказание второй раз. И вот настал тот один день в месяце, когда Кагами навещала ее. Эти встречи не были приятными; Томоэ с отвращением косилась на обручальное кольцо на пальце Кагами, с желчью спрашивала о здоровье Феликса. Пыталась убедить Кагами в том, что она должна продолжить ее дело; должна продолжить бороться за камни чудес Божьей Коровки и Черного Кота, чтобы построить «идеальный мир». Кагами терпеливо переносила ее грубости и упреки. Иногда ей за всю встречу не удавалось сказать ни одного слова: она просто смотрела на мать, разговаривающую, кажется, с ней, но на самом деле- с самой собой. Кагами не помнила, чтобы когда-нибудь, даже в хорошие дни, у них был разговор по душам. Нет, Томоэ никогда не видела в ней отдельного человека. Кагами была для нее лишь отражением, глиной, из которой можно слепить все, что захочется. Тяжело было смотреть на мать и понимать, что счастье было так возможно, так близко- но они его упустили. Что ее мать могла бы стать хорошей матерью- но не захотела. Что они бы могли все жить дружно, что она, Кагами, могла бы испытать материнскую ласку. Правда, у нее появилась другая мама- мама Феликса, Амели, и Амели любила ее, Кагами, и часто дарила ей то необходимое материнское тепло, по которому она изголодалась. Это утешало ее, но тем больнее было чувствовать холод и каменность собственной матери. — Что-то случилось? — раздался вдруг голос Феликса, вошедшего в прихожую. На нем было серое пальто, он уже оделся, но забыл телефон в комнате и вышел за ним. Кагами вздрогнула и сказала: — Нет. Взгляд Феликса потускнел. Он подошел к Кагами и опустился перед ней на одно колено, как Рыцарь опускается перед Прекрасной Дамой. Кагами с удивлением следила за ним. Феликс бережно одной рукой взял ее сапог, другой- молнию на нем. Но вдруг он поднял на нее полный глубокой печали взгляд. — Ты уверена, что хочешь идти? — спросил он мягко. — Это мой долг, — твердо сказала Кагами, сомкнув на мгновенье веки. — Кагами, — сказал Феликс с болью в голосе, — Разве это долг? Она не хочет меняться… А ты тратишь свои силы. Или ты считаешь это долгом, потому что она тебе так сказала? — Нет, — печально улыбнулась ему Кагами, — Это дочерний долг, который я хочу выполнить. Честно хочу- сама. Феликс печально улыбнулся, гордясь за Кагами. — Что ж, тогда, — в его гордой улыбке скользнула искорка, — тогда- вперед, — он застегнул молнию на ее сапоге. Кагами тепло улыбнулась ему и поднялась. Черное платье ее под красным пальто расправилось и заструилось. Феликс почему-то не вставал. Взгляд его грустно заблуждал по паркету. Кагами, накинув на плечи красный шарф, недоумевающе взглянула на Феликса. — Что ты? — сказала она, подойдя к нему. — Я просто думаю… — сказал Феликс, взглянув на сапоги Кагами, на черное платье, волнующееся над ними, — Думаю  о том, как ты благородна, моя королева, — он взял подол ее платья и поцеловал его. — Феликс… Он бережно взял ее руку и бережно поцеловал ее, так бережно, будто Кагами создана из хрусталя и может разбиться от одного неверного прикосновения. Обручальные кольца на их пальцах блеснули золотом. Кагами улыбнулась. В теплоте ее улыбки скользнула светлая печаль, в морщинках, которые эта улыбка собрала, заискрилась нежность. Кагами взяла руку Феликса и подняла его с колена. Она весело заглянула в его глаза, и они загорелись Кагами в ответ. — Я буду ждать тебя, как всегда, в холле. — сказал он. — А потом мы пойдем на репетицию, — продолжила Кагами, — Ты не забыл движения? — она усмехнулась, положила руку ему на спину, пальцами другой руки переплелась с его пальцами. Она вовлекла его в танец, в небрежный вальс в этой широкой и светлой прихожей. Маринетт и другие друзья ставили спектакль, и Кагами с Феликсом участвовали в нем. Особенно доволен был Феликс— он без ума от театров. Он беззвучно, тепло смеялся тому, что они танцуют так, без музыки, так просто, едва следуя такту. Она улыбалась тому, как смеялся он, и груз на ее плечах будто таял, таял, и она чувствовала такую бесконечную лёгкость, такое бесконечное счастье. Они перенесли много страданий. Сердца их не раз сжималось от боли или— от ненависти. Но сейчас они чувствовали, чувствовали, что вознаграждены. За всю боль их вознаградили самым настоящим счастьем. Они встретили самую настоящую любовь.