Если чувства лечат, то мой случай официально признан безнадёжным

***

Замок Хогвартс после войны казался Гермионе Грейнджер декорацией к пьесе, которую забыли отменить. Стены были восстановлены, портреты вернулись на свои места, но воздух всё еще горчил пеплом. Для семикурсников, вернувшихся доучиваться, этот год должен был стать «вторым шансом», но для Гермионы он стал началом конца. Первый приступ случился на Зельеварении. Слизерин и Гриффиндор делили кабинет, как старые враги, вынужденные сидеть в одной клетке. Профессор Слизнорт, сияя оптимизмом, рассуждал о свойствах Напитка Живой Смерти. — Обратите внимание на то, как сок дремоносных бобов взаимодействует с основой, — вещал он, проходя мимо котлов. — Мисс Грейнджер, вы, как всегда, безупречны. Гермиона едва заметно кивнула, помешивая варево. Она чувствовала себя странно. В горле застрял сухой, колючий комок, который не проглатывался даже после глотка воды. Ей казалось, что она проглотила рыболовный крючок. Простудилась? — Конечно, она безупречна, — раздался за спиной ленивый, растягивающий гласные голос, от которого у Гермионы по спине пробежал холод. — Грейнджер настолько предсказуема, что даже её котел боится ошибиться. Драко Малфой стоял за соседним столом. Он выглядел... иначе. Исчезла подростковая заносчивость, сменившись ледяным безразличием. Черный костюм, идеально уложенные платиновые волосы и глаза цвета штормового неба, в которых не отражалось ничего, кроме усталости. Гермиона резко обернулась. Она хотела ответить — едко, логично, поставить его на место, как делала сотни раз. — Малфой, если бы ты уделял столько же внимания своему... — она осеклась. Вместо хлесткой фразы из груди вырвался резкий, лающий кашель. Горло обожгло огнем. Гермиона прижала ладонь к губам, пытаясь подавить новый спазм. В легких будто расправила крылья крупная птица, царапая когтями нежную ткань. — Грейнджер? Ты что, заразилась драконьей оспой? — Малфой приподнял бровь, в его глазах мелькнула тень насмешки, смешанная с чем-то похожим на брезгливость. Она не ответила. Схватив сумку, Гермиона выбежала из кабинета, игнорируя обеспокоенный окрик Слизнорта. Она бежала по холодным коридорам подземелий, пока не ввалилась в заброшенный туалет Плаксы Миртл. Её вырвало кашлем. Она согнулась пополам, упираясь руками в холодный кафель раковины. Из глаз брызнули слезы. Это не было похоже на обычную болезнь. Казалось, её легкие превратились в костер. На дно серой, треснувшей раковины упало нечто белое. Гермиона замерла, задержав дыхание. Среди капель алой, пугающе яркой крови лежал лепесток. Идеально чистый, если не считать кровавых разводов. Плотный, восковой, цвета свежевыпавшего снега. Белая камелия. — О-о-о, у нас тут кто-то влюбился! — пронзительный голос Миртл заставил Гермиону вздрогнуть. Привидение выплыло из кабинки, зависнув над раковиной. — Как это романтично... и как смертельно! Ты скоро будешь такая же, как я, Грейнджер. Холодная и синяя. — Замолчи, Миртл, — прохрипела Гермиона. Голос звучал так, будто она долго кричала на ветру. Она дрожащими пальцами взяла лепесток. Ханахаки. Древнее магическое проклятие, которое считалось скорее легендой, чем медицинским фактом. Болезнь безответной любви. Растение, питающееся чувствами и магией хозяина, прорастающее сквозь плоть, пока цветы не заполнят легкие целиком. «Это невозможно», — пронеслось в её голове. — «Я — Гермиона Грейнджер. Я логична. Я рациональна. Я не могу умирать из-за... из-за него». Она посмотрела в зеркало. Бледная кожа, растрепанные волосы и расширенные от ужаса зрачки. Она вспомнила взгляд Малфоя минуту назад. Холодный. Пустой. Презрительный. В груди снова шевельнулось. Легкое, почти нежное щекотание, которое через секунду обернулось острой болью. Гермиона открыла кран, смывая кровь и лепесток в канализацию. Она не пойдет в больничное крыло. Мадам Помфри тут же доложит директору. Она выпрямилась, поправила мантию и тщательно вытерла губы. «Я найду решение», — пообещала она своему отражению. — «В библиотеке тысячи книг. Магия всегда имеет противоядие. Я просто должна найти формулу, которая убьет это растение, не убивая меня». Но глубоко внутри, там, где под ребрами уже начали сплетаться первые тонкие корни, она знала: у любви нет формулы.

***

Библиотека Хогвартса всегда была для Гермионы храмом, но сегодня она казалась склепом. Запах старой бумаги и пергамента, который раньше успокаивал, теперь душил, смешиваясь с едва уловимым, приторно-сладким ароматом цветов, исходящим от её собственного дыхания. Она сидела в самом дальнем углу секции «Магические недуги и проклятия», заваленная фолиантами. Руки дрожали, когда она перелистывала хрустящие страницы «Запретных уз и их последствий».

«Ханахаки (от яп. 花吐き病) — редкое магическое состояние, возникающее при экстремальном подавлении сильных чувств. Растение-паразит пускает корни в сердечной сумке, используя магическое ядро носителя как удобрение. Цветы в легких — лишь симптом. Настоящая причина — отказ сердца принять безответность».

Гермиона судорожно сглотнула. Под кожей на груди что-то кольнуло, словно тонкая игла пронзила мышцу. — Логика, Грейнджер. Думай, — прошептала она, впиваясь ногтями в ладони. — Это просто сложная трансфигурация материи. Должен быть контрзаклятый состав. Она открыла блокнот и начала чертить схему, как если бы это было домашнее задание. Формула выходила неутешительной. При текущей прогрессии у неё оставалось не больше трех месяцев. — Лечение: взаимность или хирургическое вмешательство, — прочитала она вслух. — Хирургия влечет за собой полное выжигание эмоционального спектра. Пациент теряет способность любить, чувствовать глубокую привязанность и... Она осеклась. Мадам Пинс прошла мимо, подозрительно взглянув на груду книг. Гермиона прикрыла страницу рукой. Стать пустой оболочкой? Перестать чувствовать боль, но вместе с ней потерять и вкус жизни? Это было бы логично. Это было бы спасением. Но мысль о том, что она забудет, почему её сердце замирает при звуке шагов в коридоре, казалась страшнее смерти.

***

— Гермиона, ты вообще ешь? — Рон с беспокойством заглянул ей в лицо, отодвигая тарелку с почками. — Ты бледная как Кровавый Барон. Гарри, сидевший напротив, нахмурился, поправляя очки. Он всегда видел слишком много. — Ты плохо спишь, Гермиона. Если это из-за подготовки к ЖАБА, тебе нужно сделать перерыв. Макгонагалл поймет. Гермиона заставила себя улыбнуться. Эта улыбка была похожа на трещину на фарфоре. — Просто... много дел в библиотеке, мальчики. Проект по защите прав домовиков требует времени. В этот момент двери Большого зала распахнулись, и вошли слизеринцы. Драко шел впереди, не глядя по сторонам. Он что-то негромко сказал Блейзу Забини, и тот коротко хохотнул. Малфой едва заметно усмехнулся — кончики его губ дрогнули в той самой манере, которую Гермиона тайно изучала годами. В груди резко похолодало. Она почувствовала, как стебель в её горле дернулся, расправляя шипы. Она закашлялась, уткнувшись в салфетку. — Опять этот кашель, — Рон потянулся, чтобы похлопать её по спине, но она резко отпрянула. — Не надо! Мне... мне просто нужно на воздух. Она вскочила, бросив салфетку на стол. Гарри успел заметить на белой ткани маленькое, ярко-красное пятно, но промолчал, его взгляд стал тяжелым и тревожным. Гермиона почти бежала к выходу, чувствуя, как лепестки заполняют рот. Она не могла дышать. Каждая секунда пребывания в одном помещении с ним была для её легких ядом.

***

Она думала, что на Астрономической башне будет одна. Ночь была холодной, ветер кусал лицо, обещая скорый снег. Гермиона прижалась к парапету, и её наконец прорвало. Кашель был долгим и мучительным. Она согнулась, задыхаясь, пока на каменный пол не упали три распустившихся цветка камелии, густо залитых кровью. Они выглядели омерзительно красивыми в лунном свете. — Решила заняться садоводством, Грейнджер? Голос прозвучал из тени колонны. Гермиона резко выпрямилась, размазывая кровь по подбородку рукавом мантии. Драко Малфой стоял там, прислонившись к стене, с зажженной сигаретой в руке (маггловская привычка, которую он приобрел после войны). — Уходи, Малфой, — прохрипела она, пытаясь загородить собой цветы на полу. — И пропустить такое зрелище? — он сделал шаг вперед, и свет луны упал на его лицо. Он выглядел злым. — Ты выглядишь ужасно. Даже для героини войны. Он подошел ближе, игнорируя её протесты, и его взгляд упал на окровавленные камелии у её ног. На мгновение его лицо дрогнуло — маска безразличия дала трещину. Он знал, что это такое. Любой чистокровный знал старые легенды о «цветочном проклятии». — Ханахаки? — его голос стал тихим, почти шепотом. — Серьезно? Золотая девочка умирает от неразделенной любви? Кто этот несчастный? Уизел? Или очкастый наконец решил сменить амплуа? Он усмехнулся, но в этой усмешке не было радости — только яд. — Как это... жалко. Умирать из-за кого-то, кто даже не смотрит в твою сторону. Ты всегда была слишком эмоциональной, Грейнджер. Это тебя и погубит. — Тебе... — она запнулась, чувствуя, как новый бутон расцветает где-то за ключицей, — тебе никогда не понять, что значит чувствовать что-то сильнее, чем привязанность к собственному отражению в зеркале. — О, я прекрасно понимаю, — он подошел вплотную, так что она почувствовала запах его парфюма: кедр, холодный металл и капля мяты. Запах, который стал для неё триггером боли. — Я понимаю, что ты делаешь выбор в пользу слабости. Ты могла бы вырезать это, но ты предпочитаешь задыхаться. Он бросил окурок и раздавил его подошвой дорогого ботинка прямо рядом с одним из лепестков. — Спокойной ночи, Грейнджер. Постарайся не запачкать башню слишком сильно. Когда он ушел, Гермиона медленно опустилась на колени. Она собрала окровавленные цветы в ладони и сжала их в кулак. Они всё еще пахли им. «Я не могу его ненавидеть», — подумала она, и это была самая страшная правда в её жизни. — «Даже если он сам станет тем, кто затянет петлю из стеблей на моей шее».