И почему бы…

— И не страшно вам было остаться в замке? — спрашивает Джон в один из тех вечеров, которые они проводят с книгами в каминном зале. — Я же чудовище, могу хребет ударом лапы переломить, а то и… вовсе вас съесть. Последняя фраза, неожиданно для самого Джона, звучит заигрывающе, словно «съесть» — то ли эвфемизм, то ли великая радость для того, кого едят (что-то вроде сладкого к ужину), а то ли вовсе безобидная шутка: ну правда, с чего бы одичавшему за много лет чудовищу есть людей? Может быть, поэтому Пьер, устроившийся в кресле, отвечает расслабленно, с лёгкой улыбкой: — Полагаю, милорд, чтобы меня съесть, вам пришлось бы сначала, как вы говорите, переломить мне хребет. И тогда меня едва ли волновало бы, что происходит с моим бренным телом. — А если бы я съел вас заживо? — вкрадчиво интересуется Джон, придвигаясь ближе к креслу, устраивая морду на подлокотнике. — Или даже проглотил целиком. Вы бы и тогда не испугались? Пьер задумчиво качает ногой, закинутой на подлокотник кресла, в опасной близости от его морды — почти задевая усы. — Наверное, испугался бы. Но, — он фыркает, — в первую очередь я бы так брыкался, что вам всё-таки пришлось бы переломить мне хребет. — И смотрит лукаво поверх книги: — А почему вас это интересует? Вы правда собираетесь меня съесть? Джон, смутившись, отводит взгляд, нервно выпускает и снова прячет когти. Хвост — едва ли ему подвластный — глухо стучит по шкурам, устилающим пол. — Не собираюсь, но… Может быть, мне бы хотелось. Может быть, я уже давно думаю, как мог бы попробовать… — Хорошо, что звери не краснеют, иначе морда давно пылала бы. Плохо, что от этих разговоров пылает кое-что другое, к счастью скрытое шерстью, но если Пьер присмотрится… Пьер, кажется, присматривается, и, отложив книгу, спускается с кресла на пол, и тянет руку… почему-то к животу, щупает его и заключает — чудится ли, недовольно: — Я в вас не влезу, милорд, вы слишком стройны. — Вам кажется! — оскорбляется Джон. И секунду спустя осознаёт: Пьер сказал что?.. Пьер правда задумался, сможет ли… На какие бесстыдства вы провоцируете служителей церкви! Ох и не зря вас зверем обратили! …но тем лишь сподвигли на иной, нечеловеческий разврат. — О, ну если кажется… — Пьер, рассмеявшись, прижимается щекой к его лапе, но прежде чем успевает хоть что-то ещё сказать — Джон шепчет: — Вы пьяны, мессир? За обедом, по случаю холодов, они пили горячее пряное вино, и пусть обед был давно — может, не выветрились ещё винные пары, дурманят голову, рождают не свойственные людям желания? — А если нет, — хитро мурлычет Пьер, глядя снизу вверх, — вы не станете меня есть? Обед был давно, живот пуст, и почему бы… — Я съем вас в любом виде и состоянии, если только пожелаете! — клятвенно обещает Джон. И прижимает уши к голове, когда Пьер легонько щекочет его усатые щёки и медленно ведёт пальцами вниз, по горлу, по груди — словно прослеживая путь, который предстоит. А потом расстёгивает ворот сутаны. — Я желаю. И будьте так любезны, помогите раздеться. Джон раздевал его всего однажды, после того вечера с вином, студенческими песнями и непристойным почти чесанием груди и боков; и может быть, именно тогда, из-за ощутимой тяжести Пьера на животе — почти что в животе, — и пришла эта… фантазия, которую Джон крутил в голове тревожными вечерами, перед сном, чтобы успокоиться? Странно, наверное, успокаиваться таким способом, но стоило вообразить Пьера, калачиком свернувшегося внутри, и останавливался судорожный бег мыслей, унимался бешеный стук сердца, и Джон… Так вот, Джон раздевал его всего однажды, и этого было недостаточно, чтобы разобраться в сложных застёжках одеяния. Поэтому сейчас он бережно, когтями, опасаясь дёрнуть и порвать, расстёгивает и снимает с Пьера обувь, сутану, бельё, наблюдая с невозможно человеческим предвкушением, как обнажается хрупкое тело, привычное скорее к труду умственному, чем физическому. О, что это на вашей груди, родинки? И почему они рождают во мне гораздо больше нежности, чем я ожидал?.. Джон обводит родинки кончиком когтя — Пьер ёжится — и, подумав, осторожно усаживает его, голого, но отнюдь не кажущегося беззащитным, на кресло. И проводит языком по его ступне. — Если вы не передумали, я бы начал с ног, чтобы вы не только чувствовали, но и наблюдали процесс. Пьер кое-как поглаживает его нос пальцами ноги и, рассмеявшись, кивает: — Я не передумал.

***

Самым сложным, полагал Джон, будет подавить рвотный рефлекс или не задеть Пьера клыками. Но с этим он справляется на удивление неплохо: может быть, звериное тело приспособлено к заглатыванию крупных кусков пищи лучше человеческого, а если достаточно широко раскрыть пасть и поддерживать лапой, не позволяя опуститься на нижние зубы, то и риска расцарапать почти не остаётся. А вот к тому, что он удивительно ярко почувствует, как ноги Пьера касаются желудка, вскинет голову — беспомощный, поражённый ощущениями — и наткнётся на его ласковый взгляд… — Ну что вы, — мягко улыбается Пьер, лежащий на боку, словно отдыхая после насыщенного дня. — Прошу, продолжайте. И Джон, сглотнув (Пьер опускается глубже, растягивается желудок под его весом), продолжает. Узкие плечи Пьера без проблем проходят в пасть, да и чего было волноваться: прошли же ягодицы, а плечи у него вряд ли сильно шире. И хорошо, что длинные волосы были сразу убраны в косу: слишком поздно сообразил, что пряди могут в зубах запутаться, то-то весело было бы пытаться заплести их когтями, пока голова из пасти торчит! Последними в горло проскальзывают руки. Наконец сомкнув зубы, Джон несколько раз с усилием сглатывает, проталкивая Пьера ниже и ниже (как отчётливо ощущается его спуск, это из-за размеров, да? Или если прислушиваться, то любую еду можно так почувствовать?). И, передвинувшись к креслу, прислонившись спиной, гладит раздувшийся, немного болезненно пульсирующий живот. Это, наверное, отголоски биения сердца? Интересно, а Пьеру хорошо их слышно? Джон почти решается спросить, когда Пьер принимается ворочаться, кажется устраиваясь удобнее, по крайней мере, движения мягкие, а не судорожные, как было бы при панике. Живот, откликаясь на его перемещения, слегка ходит ходуном; Джон наблюдает, прижав уши к голове, вслушивается в ощущения: еда у него в животе не ворочалась, тем более еда настолько крупная, так что опыт специфический. Но — едва ли неприятный, может быть… даже наоборот? Словно в подтверждение, хвост возбуждённо колотит по полу. Удивлённый этой мыслью, Джон задумчиво урчит, и Пьер, нашедший наконец удобную позу (кажется, подтянув колени к груди, голова — в направлении его головы), смеётся. И говорит нарочно громко: — Изнутри ваше урчание ощущается забавно — всё вокруг мелко дрожит. — Рад, что вам нравится, — ворчливо отвечает Джон, стараясь, наоборот, понизить голос: никто не делился, насколько хорошо слышишь речь, когда сидишь внутри говорящего, не оглушить бы! А Пьер… О, это почувствовать не так просто, особенно если никогда не был чуток к происходящему внутри, но Пьер, кажется, гладит желудок. — Мне действительно нравится, милорд. Звери не краснеют, но Джон ведь не совсем зверь — немного человек, а у людей, он когда-то слышал, краснеет не только лицо, но и желудок. Хорошо, что внутри темно и Пьер ни за что, ни за что не узнает, насколько же он смущён.