Недостаточно

«Он исчез, сэр». Презрительный фырканье. «Обследуйте периметр. Не дайте ему сбежать». Кивнув, они все разошлись в поисках следа, подсказки, чего угодно . Тадзима очень хорошо умел прятаться, а Буцума, конечно же, очень хорошо умел находить. К счастью для Тадзимы, он не очень-то стремится к этому, по крайней мере, когда рядом его люди. Наткнуться на раненого и одинокого Тадзиму – это просто удача, правда. Ему не стоит упускать свой шанс. Он видел, куда тот ушёл, и, честно говоря, не стоило бы показывать это другим Сенджу. Их присутствие помешало бы ему получить то, чего он действительно хотел. Убить его можно будет позже. Может быть, когда он насытится. Он игнорирует мысль, что думал об этом снова и снова с самого детства. Всегда будет следующий раз, потому что Тадзима никогда не переставал удивлять его чем-то новым. (Двое детей, сэкономленные за несколько минут, — это еще не все; один из них подтолкнул его к себе, сказав, что он слишком похож на Сенджу, чтобы какой-нибудь Учиха мог его спутать. Один ребенок и так был достаточно рискованным. Тем не менее, у него всегда было что-то новое, что Буцума мог открыть для себя и полюбить, и это каждый раз его сокрушало.) Он гордился своими детьми, но никогда не позволял их происхождению выйти наружу. У его Итамы, по крайней мере, были очень сильные гены Сенджу, даже несмотря на его красный глаз и кожное заболевание, о котором его клан любил распространять слухи. Им уже давно следовало бы знать, что в роду Буцумы есть история альбинизма и других недугов, им лучше не разглашать свои мысли, иначе Буцуме придётся об этом рассказать. Они были близки к тому, чтобы проявить неуважение к его семье и верности его жене, а он никогда не терпел такого неуважения к своей чести. В любом случае, шансы Итамы когда-либо развить Шаринган были практически нулевыми, ведь он был внебрачным сыном, и в его крови было столько крови Сенджу, что это противоречило родословной Учиха. А другой ребенок… Ну, ему бы не помешало постараться выжить. Он, кажется, больше похож на Учиха, хотя и выглядит слабым, так что остается только надеяться. Если всё пойдёт по плану, его Тадзима родит ему ещё много милых детей и хорошо их воспитает. Теперь он был женат, и не мог появиться с необъяснимым ребёнком, как это было в молодости — его жена чуть не устроила скандал из-за этого, но, отрезвив себя сильной чакрой мальчика, сдалась и солгала ради него, совершив эту ошибку — согласившись взять ребёнка. Ей было всё равно, с кем он спит, лишь бы у неё была такая же свобода. Проблемы с родословной, по крайней мере, никогда не были проблемой в её отношении к женщинам. Однажды, однажды, он мечтал бы забрать их всех подальше от сурового мира, вырастить своих детей и должным образом позаботиться о Тадзиме. Вряд ли дело доходило до чего-то большего, чем эти бездумные интрижки; Тадзима очень любил часто предаваться своему желанию играть — будь то заниматься сексом или участвовать в более интимных делах. Если бы только, если бы только его Тадзима не был Учихой… Ах, но тогда это было бы совсем не весело. Пока он размышлял, он медленно разрабатывал план. Его люди искали в совершенно неверных направлениях, и он демонстративно не корректировал направление их поисков. И когда время поджимало, они послушно следовали его указаниям, чтобы найти подходящую поляну. Теперь они были недалеко от границы между кланом Сенджу и кланом Учиха. С наступлением ночи, когда они разбили лагерь, его предвкушение нарастало до такой степени, что ему было мучительно сдерживать себя, чтобы не сорваться на своих людей и не убежать в сторону Тадзимы. С наступлением ночи его мысли обращаются в другом направлении, возвращаясь к тому, как выглядел Тадзима, убегая. Идеальная попа, которой он дразнил Тадзиму, когда тот отчаянно пытался убежать, — он хотел ослепить своих соплеменников, чтобы те тоже увидели это зрелище, и гнев нарастал в его груди, прежде чем он смог его подавить. Представление этих восхитительных бедер, раздвинутых перед ним, помогало смягчить его ревность, хотя опьяняющий образ чистого отчаяния, которое он вызывал, и кожа под пальцами, разогретая от грубых ласк, заставляли его бороться с самообладанием. Однако он справляется, как всегда, ведь ему не придётся долго ждать. Над ними сгущается тьма, и он, не теряя времени, оставляет на своем месте клона и исчезает. Он пробудет там всего пару часов, вернувшись до рассвета. Этого должно быть достаточно. Легко было продолжить поиски с того места, где закончился след, в направлении, которое его люди искали лишь мгновение, обманутые более многообещающими ложными следами. Он был следопытом по натуре, хотя всегда найдутся кланы, подобные Абураме, которые будут более искусны, но он смог различить небольшие следы, оставленные Тадзимой. Пройдя дальше, он увидел кровь на земле и нахмурился. Казалось, раны Тадзимы вновь открылись от спешки. Он делает вид, что никуда не спешит, делает вид, что беспокойство его не тревожит. Буцума успокаивает свои опасения, зная о сильных сторонах Тадзимы. Он был силен — даже слишком силен, если подумать о его невероятных способностях к гендзюцу и скорости. С ним все будет в порядке, а если нет, Буцума позаботится о том, чтобы залечить самые тяжелые раны, прежде чем уйти. Помимо беспокойства, есть определенное удовлетворение от осознания того, что он сам стал причиной этих ран, что он наверняка нанесет еще больше, прежде чем уйдет. Мысль о Тадзиме, лежащем на грязном полу, изуродованном и окровавленном, и о том, как пристально он смотрит на него... Тревога сменяется томлением попробовать кровь, капающую из раны на боку, впиться пальцами в рану и заставить мужчину подчиниться, когда тот закричит. Обхватить руками тонкую шею и крепко сжать ее, и Буцума поймет, что день, когда один из них наконец убьет другого, будет самым славным днем, поймет, что другой обнимет его крепко и будет трахать безжизненное тело, будет смотреть в его стеклянные глаза и улыбаться. Ах, изуродованное тело Тадзимы было бы таким мучительно прекрасным. Ему хочется медленно и методично вытащить свои внутренности, выстроить их в ряд и посчитать сантиметры, залезть в грудь и схватить душу, которая держала его вместе, разорвать её на части и обхватить его неподвижное сердце ладонью. Крепко обнять его, даже когда кости будут торчать наружу и проникать в него. Буцума не пожалеет, что покинул этот мир таким образом, когда их кишки будут переплетены и разорваны с каждым толчком внутрь него. Звуки, которые он извлекает из своих прекрасных губ, очень приятны: от жалких стонов до удивленных вздохов и тихих вздохов. В Тадзиме все идеально. Неземной в движениях, очаровательный в душе, добрый и безжалостный в чистом виде. Скоро он наконец-то сможет снова заполучить эту сладость. Тропа приводит его к скальному выступу, усеянному целым множеством ловушек. Всё это явно указывает на Тадзиму, и он почти удивляется, как ему удалось так быстро провернуть такую сложную операцию, будучи раненым; но ведь он дал ему фору, сбил его людей с пути. Он бы подумал, что должен был обойти это место, что ему следовало бы это сделать, если бы он был кем-то другим, но это… это был вызов для него, испытание Буцумы, его достоинства, его решимости. Ах, как же он добр, что не позволил ему увидеть ловушку до того, как она сработает. С почти безумной ухмылкой на лице он бросается в ловушку, не задумываясь о том, как потом объяснить полученные травмы. Если понадобится, то и нападение животного, но он сомневался, что это потребуется. Они слишком хорошо знали друг друга, такая ловушка — даже так хорошо спланированная — не прольёт кровь. По крайней мере, немного. Один шаг. Два. Что-то не так. Слишком легко, слишком легко, и в следующее мгновение он уворачивается от воздуха, тонкая струйка крови течет по его щеке. С отточенной грацией развеивая гендзюцу, он сталкивается с множеством кунаев и тесаком, который опускается вниз, и едва успевает дернуться в сторону и увернуться. Ах, значит, он уже был близко. Улыбка на его лице становится шире, и он затягивает бандану чуть туже. Уворачиваясь от ловушек и обезвреживая их, он одновременно следит за Тадзимой и его надоедливыми иллюзиями. Это было захватывающе; скоро у него появится шанс отплатить ему тем же. Где же он может прятаться? Когда он его найдет, то вернет все в десятикратном размере. Руки скользнут по его бокам и впятся в раны, он встретится с ним взглядом, а затем поцелует слова, слетевшие с его губ, почувствует металлический привкус на зубах и полевые цветы в горле. Он схватит его упругие ягодицы, будет разминать их, пока не почувствует дразнящее давление, и прижмет к стене, пока не останется места для мыслей, смешивая боль и удовольствие. Даже в эти мысли он резко уворачивается от шквала сенбонов и радостно смеется, когда в сторону места его приземления летят 10 кунаев, все с разных сторон. Единственный путь был вниз, поэтому он зарылся поближе к земле, а затем ускорился, стараясь держаться как можно ближе к земле и траве. Его загнали обратно в самую гущу простой ловушки. Тадзима понимал, что у него заканчиваются припасы, поэтому ему оставалось только продолжать двигаться вперед. Сначала мгновение, потом два. После пореза на боку и двух импульсивных пожаров он замечает участок леса, который выглядит неправильно: не те растения среди не тех растений, почва имеет неправильную консистенцию. Там он замечает пустой вход в пещеру, сосредотачивается на нём сильнее, и, высвободив значительную часть чакры, перед ним появляется ухмыляющийся Тадзима. «Правда, дорогая?» — спрашивает Тадзима. «Что тут скажешь? Кажется, ты на меня влияешь», — дерзко замечает он, и Тадзима фыркает. И когда он входит в пещеру, Тадзиме остается только следовать за ним. Внутри, в глубине помещения, темно, и его глазам требуется секунда, чтобы привыкнуть к темноте, но когда это происходит, он видит Тадзиму, который, прислонившись к стене, пристально смотрит на него. Его не следует винить за то, как быстро он прижал его к земле, особенно когда его награда издает такой сладкий вздох. Он приподнимает подбородок для настоящего поцелуя. Пусть их губы соприкоснутся — и желание, с которым Тадзима отвечает на поцелуй, не перестает разжигать искры. Раздается сердитый рык, когда он пытается сорвать с них одежду, но ему это немного трудно сделать, так как они так крепко сжаты, что не могут оторвать друг от друга руки достаточно долго, чтобы снять одежду... Когда Тадзима попытался дать отпор, он позволил ему это сделать, лишь разочарованно хмыкнув. Он был в настроении, и всё же... «Не дуйся, я лучше разденусь сейчас, чем буду дрочить, как подростки». «Ах, но наши подростковые годы были довольно веселыми, признай сам. Я бы не отказался вот так свести тебя с ума». Он принялся снимать свою одежду, начиная с брюк, потому что, честно говоря, ему хотелось бы поскорее перейти к главному. «Ой, замолчи. У меня нет терпения», — говорит он, медленно снимая рубашку и выставляя себя напоказ. Движение обнажает более глубокую рану, скрытую за мелкими порезами, туго перевязанную и кровоточащую — не очень хороший знак. Буцума проводит рукой по алой мази, пропитывающей бинты в том месте, где он сам не порезался, и его глаза темнеют. «Кто это сделал?» Насмешливый фырканье. «Ты собираешься сам их выследить?» Он отводит взгляд, с собственническим видом проводя рукой по повязкам: «Если понадобится». Он не ожидал такого смешка, но всё равно был рад ему. «Не стоит беспокоиться, они все мертвы». «Хм, понятно. Но всё же…» С губ Тадзимы сорвался вопросительный стон. «Только мне позволено причинить тебе боль. Боль — это орудие шиноби, но даже несмотря на это, — он делает паузу, чтобы встретиться с ним взглядом, — именно я тебя убью», — говорит он, развязывая бинты и впиваясь пальцами так сильно, что на бедре остаются синяки. Отчаянный вздох Тадзимы завораживает. «А я — ты», — говорит он, глядя на красивую царапину на лице, на свои собственные права на Буцуму, и поднимает руку, чтобы обрамить её. Это успокаивает что-то внутри него, что всегда кричало о желании отметить его, убедиться, что все знают, кому он принадлежит. Такие излишества не могли — не должны были быть допущены, и всё же — они причиняли друг другу боль, лгали и убивали. «Ты чувствуешь этот след, который я на тебе оставил?» — спрашивает он. Буцума поднимает голову, чтобы встретиться с его пронзительным взглядом. «Конечно, дорогая. Это было восхитительно. Ты почти покорила меня своей маленькой уловкой». И, отвечая взаимностью, он впивается руками в еще заживающую рану, испытывая чувство самодовольства, когда слышит тихий стон, который Тадзима, кажется, не может сдержать. Ах, может быть, Буцума немного побалует себя и изрубит его до тех пор, пока тот не закричит. Он мог бы свалить вину на уже убитого врага. «П-пожалуйста», — умоляет Тадзима. «Что, пожалуйста?» — спрашивает он. Он всегда поощрял своего возлюбленного выражать себя и свои желания. В то время как Тадзима всегда был откровенен в вопросах битвы, он всегда немного терял самообладание, когда дело касалось их интимности. «Пожалуйста, прикоснись ко мне, причини мне боль, этого недостаточно, пожалуйста, пожалуйста». Он наклоняется, чтобы поцеловать Буцуму, хотя его собственные штаны сняты лишь наполовину. Такой нетерпеливый, всегда такой жадный до него, он заставляет все внутри сжиматься от желания. «Трахни меня, ах, Буцума…» — прошептал Тадзима, словно это было одно из самых приятных слов, которые когда-либо слышал Буцума. Слеза скатилась по лицу Тадзимы от нахлынувших ощущений, от смешения удовольствия и боли. И правда, как он мог отказать в такой просьбе, если он и так это планировал? Может быть, он будет немного строже в своих планах, чтобы удовлетворить его. Может быть, может быть, этого будет достаточно, чтобы удовлетворить их обоих. Он любит играть с Тадзимой, удовлетворять его потребности и получать то же самое взамен. Любит, когда тот растворяется в объятиях Буцумы, доверяя ему и желая его, даже сквозь мучительную боль. Он заставляет себя отстраниться, и из горла Тадзимы вырывается стон от потери контакта. Буцума тоже не может сдержать своего недовольства, на его лице снова появляется хмурое выражение. Он старался не показывать нейтральное выражение лица, когда оставался наедине с Тадзимой, иногда ему это не удавалось во время ссор, но как бы он ни ненавидел отпускать его даже на мгновение, в долгосрочной перспективе так будет лучше; и эта мысль снова вызывает улыбку на его лице, даже несмотря на потерю контакта, потому что Тадзима всегда выглядел так красиво, когда стоял на коленях. «Встаньте на колени». Он медленно опускается с ухмылкой, и Буцума чувствует мучительное возбуждение, его член встает дыбом. Буцума подходит ближе, и руки Тадзимы тут же поднимаются, чтобы схватить его за бедро, голова наклоняется в сторону, и он начинает лизать его член. При виде расстеленного перед ним полотна, Буцума сглатывает, пытаясь удержать контроль над собой. Однако его терпение на исходе, поэтому грубыми движениями он откидывает ему голову назад и связывает его так, чтобы тот не мог двигаться: руки завязывают за спиной, а затем еще сильнее привязывают к лодыжкам, заставляя его непристойно выгибать спину. То, как он пытается расправиться перед ним даже в таком положении, невероятно красиво. В награду он наносит ему тонкий порез на предплечье. То, как он изо всех сил старается оставаться совершенно неподвижным, издавая отчаянные вздохи, заставляет глаза Буцумы загореться. Он делает несколько целенаправленных шагов, чтобы подойти сзади к его слегка дрожащему телу. Тупое лезвие скользит по его верхней части спины, опасно близко к шее. Когда лезвие останавливается, Тадзима всхлипывает, и он перемещается, чтобы холодная сталь скользнула к его плечам и порезала кожу у правой лопатки. Буцума наблюдает, как капает кровь. Он неосознанно облизывает губы и собирается слизать каплю. Острый металлический острик погружает его еще глубже в туман его сознания. Он поднимает язык, чтобы поцеловать и пососать затылок Тадзимы, на время отодвинув лезвие. Тадзима дрожит , когда Буцума оставляет там след, где его может скрыть только присутствие мантии, а затем ласкает его, его плечи, волосы, обхватывает его лицо ладонями, чтобы успокоить. Он продолжает нежно прикасаться к нему, пока дрожь не утихает, всё это время тихо разговаривая с ним. «Моё, всё моё», — говорит он телу, распростертому перед ним. «Тише, пока. Я тебя пока не убью, милая». И, продолжая успокаивать его и поглаживая его короткие волосы, он спрашивает: «Ты не против, если я продолжу?» Резкий кивок в ответ позволяет ему перейти к следующему вопросу. Он принимается вырезать еще одну тонкую линию на лопатке, на этот раз с левой стороны. Линии идеально зеркально отражают друг друга, а капающая кровь создает иллюзию неуклюжих крыльев. Ах, как прекрасен его Тадзима в таком виде, какой он удивительный, позволяющий ему добавлять свои собственные шрамы к небольшой коллекции на своем теле. Старый, израненный символ Сенджу, спрятанный прямо над пупком, и множество более тонких царапин, а также более опасные следы их безрассудной молодости. Он пристально рассматривает свою работу, впитывая прерывистые стоны и жаждущее тело перед собой; замечает тонкие линии от его дразнящих движений, а также порезы, нарисованные на его бледной коже. Он чувствует, будто горит, горит насквозь, и не стал бы пить воду, даже если бы Тадзима сам ему ее подал. Хотя Тадзима предстает перед Буцумой сладким, как мед, он может быть горьким, как имбирь, когда его внутренности обнажены. Буцума слегка ослабляет путы Тадзимы, чтобы дать крови приливать и облегчить боль в спине. Несомненно, положение было напряженным, но он справился великолепно. Он снова встал перед ним, чтобы Тадзима мог его видеть, позволил себе схватить его за волосы, резко потянул и силой засунул свой член в рот Тадзиме. Тадзима прижался к нему, доверяя Буцуме, который, как бы ни была заманчива эта мысль, не позволит ему упасть и истечь кровью на полу. Но он пока не стал бы этого делать, он не хотел бы преждевременного окончания их игр. Отсюда он мог видеть слезы, текущие по его лицу, совершенно неземную картину: он стоит на коленях, с него капает кровь, и на его лице уже начинают появляться синяки в форме пальцев. Боль на его лбу и потребность в его глазах — все это было так прекрасно. Бескрылый тенгу. Демон, упавший на колени, с отрубленными крыльями, потому что Тадзима связан с Буцумой так же, как Буцума связан с Тадзимой. Демон. И он. Весь он. Его колени чуть не подкосились от прикосновения губ к его члену в сочетании с визуальным возбуждением, но он был сильнее этого. Но, возможно, его силы все еще недостаточно, потому что в следующий момент он резко дергает, чтобы оттащить Тадзиму. Его развратное облизывание губ совершенно бесстыдно, даже когда Буцума нависает над ним. Буцума крепко надавливает на плечо Тадзимы, медленно опускает его, грубо обращается с ним, пока тот не оказывается животом вниз на полу. Тадзима извивается от прикосновений, позволяя Буцуме держать его, перемещать и снова удерживать. Он почти растворяется в полу, когда Буцума едва касается его рук, проводя руками от запястий вверх. А затем надавливает на сделанный там порез, чтобы услышать тихий вой. Восхитительно. «Хочешь, я тебя здесь потрогаю?» — спрашивает он хриплым голосом, на мгновение обводя кругами анус и дразняще вдавливая туда пальцы. Он приближается к влагалищу, поглаживая чувствительную область и шепча Тадзиме на ухо, почти мурлыкая: «Или здесь». Он пытается укусить ее за ухо, вызывая у нее тихий стон. «Ммм, это…» — он, кажется, на мгновение задумчивается, пытается собраться с мыслями. Но так не пойдёт. Бутусма круговыми движениями потирает свой клитор и делает резкий вдох, словно удивленный. Когда на этот раз его голос возвращается, он звучит почти как писк: «Пожалуйста, первый, первый вариант…» Ему не нужно больше никаких подсказок, и он, почти не задумываясь, смазывает пальцы маслом и засовывает сразу два пальца, просто чтобы посмотреть, как тот будет извиваться. «Буцума!» — восклицает он. «Да, дорогая, я здесь», — умиротворяюще говорит он, поглаживая ягодицы рукой, двигая пальцами туда-сюда и одновременно создавая эффект «ножниц». Тадзима так дерзко отвечает взаимностью, слезы, смешивающиеся со слюной у его головы, так неряшливо пачкают его. Что ж, если бы он этого хотел, то Буцума с удовольствием бы подыграл. Ему нравится помогать Тадзиме пачкаться. Он вставляет третий палец, когда слышит, как тот начинает по-настоящему стонать, умоляя о большем своим чувственным голосом, и позволяет это, ни секунды не думая. В любом случае, ему не очень-то хотелось дразнить. В следующий раз он, возможно, отплатит ему тем же и будет дразнить его пальцами часами, пока тот не кончит, и будет делать это снова и снова, пока тот не начнет умолять о передышке. Сделает это еще два раза для верности, а затем трахнет его так, как он утверждал, что ему это нужно. В следующий раз, в следующий раз. Сейчас он сосредоточен на том, как расправится с ним сегодня вечером. Он очень дотошен во всем, что делает, как хорошо знает Тадзима. Он ждёт, пока Тадзима перестанет извиваться, пока тот не погрузится в себя и не перестанет сопротивляться. Тихие звуки продолжают доноситься, но вместо прежних лёгких движений он расслабляется, даже когда его тело дрожит, принимая то, что ему дают. Он получает удовольствие от жалкого всхлипа, который слышит, когда убирает пальцы. Он снова обхватывает его бедра, поднимает, хватает за волосы и прижимает лицо Тадзимы к полу, делает глубокий вдох, а затем принимает нужную позу. Он одним быстрым движением вводит его внутрь и не может сдержать стон, когда Тадзима содрогается от ощущения растяжения, от того, насколько он наполнен. «Черт, Тадзима, ты такой классный — такой классный. Прекрасный для меня». Он на мгновение сдерживается, а затем безжалостно вбивается в него, наслаждаясь мелодией своего наслаждения. Сладкие стоны и прекрасные всхлипы лишают его дыхания. «Любовь, о любовь, ты так прекрасно поешь для меня», — говорит он, протягивая руку к волосам, чтобы потянуть их и посмотреть, как его тело реагирует на это движение. «Буцума!» — отвечает он, почти крича, между прерывистыми вздохами и стонами. И эти звуки — они только для него, он не хочет, чтобы их услышали даже стены, и его рука обвивает его шею, прерывая его, но оставляя достаточно места, чтобы услышать эти восхитительные всхлипы и прерывистые рыдания. Он осторожно сжимает, пока звуки не прекращаются, и он не начинает сопротивляться, даже когда проникает в него. Когда его силы ослабевают, он ослабляет давление на шею, чтобы услышать свои отчаянные попытки вдохнуть воздух, и выдерживает лишь мгновение, прежде чем снова начинает сжиматься. Он понимает, что Тадзима приближается, по стекающей с него жидкости и по тому, как отчаянно он отвечает на сокрушительные толчки. Они оба уже близки к оргазму, и он не сбавляет темп, вбиваясь в него и обхватывая пальцами его тонкое, нежное горло. Обжигающий прилив силы, ощущение контроля, нарастает в его животе, и когда он чувствует, как Тадзима сжимает его, ему тоже невозможно не отпустить себя. Он на мгновение замирает, затем ложится на Тадзиму, чтобы отдышаться, после чего развязывает его и снова ложится на него. Тадзима кашляет и пытается отдышаться. Когда Тадзиме удаётся заговорить, его голос хриплый. «Не отпускай». Он напевает себе под нос и проводит рукой по передней части горла, где чувствует каждый вдох и глоток. «Конечно, любимый», — говорит он, снова сжимая руки, ведь Буцуме не было ничего плохого в том, чтобы потакать Тадзиме, шепча ему на ухо пошлые мысли и нежные слова, а также немного больше за то, что он сегодня так хорошо себя вел, поглаживая его складки и слегка проводя пальцем по клитору, время от времени надавливая на него. Он делает это до тех пор, пока перед ним не появляется этот очень красивый мужчина. Тадзима содрогается, когда Буцума не перестает играть с его клитором, и делает это до тех пор, пока Тадзима не обмякнет. Он точно будет хромать. Им нужно было проверить, какое сейчас время суток. И ему нужно было обработать раны, прежде чем они уйдут. Тадзима все еще выглядел невменяемым, поэтому он осторожно отстранился, позволив сперме и маслу вытечь, и помог ему сесть. «Медицинские принадлежности?» — спрашивает он. Тадзима поднимает на него взгляд и медленно моргает, словно забыл, что им нужно будет об этом позаботиться, хотя бы немного. Это не совсем тот способ, которым он хотел бы умереть. Медленными движениями он достаёт свиток и открывает его, чтобы показать припасы. Он никогда не поймёт фуиндзюцу, позволяющее им прятать припасы в таком маленьком пространстве. (Да и не очень-то хочет, но, по крайней мере, знает основы). Это всего лишь мгновение, чтобы продезинфицировать раны от того, что он вонзил пальцы, и еще несколько мгновений, чтобы его целительная чакра остановила кровотечение и частично зажила самые глубокие раны. Он наносит на рану мазь, которой не было у Сенджу, но которую Учиха использовали как божественную помощь, прежде чем начать перевязывать. Он подходит, чтобы обработать рану, одевается сам и помогает своему возлюбленному, когда тот пытается лишь прижаться к нему, вместо того чтобы одеваться, молча выражая свое недовольство мыслью о том, что Буцума уходит так же быстро, как и пришел. Вместо этого он не сдерживает себя и прижимает его томное тело к себе. Довольный, Тадзима прижимается к нему, сворачиваясь калачиком под его подбородком и прижимая голову к сердцу. Он в свою очередь крепче обнимает его и не торопясь рассматривает шрамы на его спине и руках. У них не было всего времени в мире. У них не было бесконечного выбора или конечных желаний. У них были лишь мгновения между ними. Только небольшие промежутки и мало шансов. И всё же, вот они. Итак, они обнимают друг друга. Итак, они молятся друг за друга. Итак, они живут, любят, уходят, а затем снова встречаются солнечным днем. Однажды эта снисходительная снисходительность окаменеет, и они разобьются на кусочки, слившиеся воедино. Пока что он позволяет застоявшемуся воздуху в пещере быть их свидетелем. Позволяет тварям, которые, несомненно, ползают вокруг них, ища кровь, которую они с готовностью принесли в жертву. Позволяет окружающей обстановке проникнуть в воспоминания, а стенам — в поля сражений. И он ждет, и он жаждет, и мгновение спустя он направляется к входу в пещеру, чтобы выйти, или туда, где он должен быть, но вместо этого нет конца, только луч света из угла. Его глаза сужаются, кто-то преградил вход. Это не имело значения, его техника освобождения от земли быстро с этим справится. Он задается вопросом, думал ли тот, кто это сделал, что он поймает в ловушку только Тадзиму. В таком случае ему пришлось бы предупредить Тадзиму и позволить ему уйти первым, слишком опасно было бы оказаться в ловушке у врага. Он сказал, что позаботился о своих преследователях, не упустил ли он кого-нибудь? Он возвращается и видит, что Тадзима уже встал и смотрит вниз на место, где они отдыхали. Когда он поворачивается к нему, его глаза горят красным и переполнены эмоциями, которым он не хочет давать названия. Через несколько секунд он, кажется, приходит в себя, и его глаза перестают освещать кромешную тьму вокруг. «Хм?» «Вы кого-то не заметили. Они пытались заблокировать вход в пещеру, скорее всего, думая, что вы ранены и одни. В этот раз вы оставили слишком много следов». На его лице появляется возмущенное выражение. «Это невозможно». «Либо так, либо кто-то пытался заманить нас обоих сюда в ловушку. И зачем им это делать, если я могу легко убрать заграждение?» Тадзима подходит к нему и отвечает, слегка хромая: «Я попробую их почувствовать, но сомневаюсь, что кого-то пропустил». Тадзима подходит к стене и кладет на нее руку, концентрируясь на ощущении — навыке, которым Буцума никогда не умел хорошо владеть, но в котором глава клана Учиха был искусен. Он фыркнул. «Это один из твоих, Буцума». «Какой именно? Насколько близко он сейчас ждет?» «Ты думаешь, я запомнил всех твоих подчиненных?» — и тут пауза, — «Это... Акая, и не слишком близко, достаточно далеко, чтобы, если мы не будем слишком шуметь, мы могли сбежать и притвориться, что недоумеваем, как мне это удалось». Кивок. Он начинает демонстрировать знаки, стараясь не вкладывать слишком много чакры, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Однако, как только он выпускает поток чакры, он слышит, как Таджима ругается: «Он быстро движется. Мы должны уйти, быстро». Они проскользнули через узкий вход, проделанный Буцумой, где едва могли протиснуться. Несмотря на безвыходную ситуацию, они не могли удержаться от того, чтобы немного погонять друг друга. Они бегали так, словно соревновались, как в молодости, только вместо того, чтобы угнаться друг за другом по скорости, Тадзима стал быстрее него. Буцума делает себе пометку, что нужно еще немного потренировать свою скорость. И они убегают как раз в тот момент, когда он приближается. От них не остается и следа, кроме крови, разбрызганной по земле в месте, куда уже никогда не вернутся. И они расходятся, когда он направляется обратно в свой лагерь и видит, что все остальные все еще спят, а это значит, что настала очередь Акая дежурить. Так почему же? Почему он убежал, не разбудив остальных? Это облегчило обмен с его клоном и рассеивание заклинания, но оставлять их без защиты таким образом было недопустимо, независимо от обстоятельств. И вот, спустя всего мгновение, он переоделся из окровавленной одежды и его громогласный голос разбудил остальных. В тот момент, когда он спрашивает, кто должен был вести наблюдение, все насторожены. Они спрашивают, где Акая. Затем они снова расходятся, но прежде чем успевают уйти слишком далеко, навстречу им несется пропавший человек. Кажется, он что-то кричит, но они находятся недостаточно близко, чтобы разобрать слова, только отчаяние в его голосе. «Ребята! Ребята! Быстрее, я нашел, где прятался Учиха!» И вот так, их команда теперь сосредоточена на этом, вместо того чтобы вернуться в свой комплекс или задавать вопросы о его неисполнении обязанностей. Буцума соглашается. Пока что. Они начинают следовать за ним, и вскоре их приводят к заблокированному входу в пещеру. Акая с гордостью объясняет, что почувствовал что-то неладное, нашел след, который они пропустили, и пошел по нему сюда. «Я не стал вступать в бой, поскольку даже раненый он быстрее, и я не хотел рисковать, уклоняясь. Вместо этого я заблокировал ему путь. У него не было шансов сбежать!» Ещё один из его подчинённых шагнул вперёд и жестом указал на небольшую щель, которую они теперь увидели, приблизившись: «Вы уверены в этом?» — с самым невозмутимым выражением лица, которое он когда-либо видел. А ещё он знает Тадзиму, Учиху, так что, возможно, немного им гордится. То, как изменилось выражение лица Акаи, не должно было вызвать у него смех. По идее, как глава клана, он должен был бы злиться на Тадзиму за то, что тот снова сбежал, что Акая не поднялся первым и что он оставил их лагерь без защиты; но он думает только об их удаче и нелепости ситуации. Он чувствует, как смех вот-вот вырвется наружу, и поэтому быстро разбивает камень вдребезги, позволяя облакам пыли покрыть большую часть его дрожащего тела — от смеха, от гнева, одно и то же — пока громкий шум не заглушает его радость. Тем не менее, ему понадобится некоторая самодисциплина. Он чувствует, как страх исходит от Акаи, словно купаясь в нём. Когда он поворачивается к нему, его бесстрастное лицо заставляет не одного из окружающих отступить.