Мне не нравится Рождество.

Рождество. Мне не нравится Рождество. Когда я смотрю на людей, бегающих вокруг и поднимающих шум вокруг дня, который ничем не отличается от остальных, я чувствую себя чужим. Меня посещают до смешного эгоцентричные мысли о том, что я единственный из них, кто пытается осмыслить и разложить на составляющие каждый аспект этого явления. Мне претит сама мысль о том, что где-то там, за гранью понимания, существует всемогущее нечто, способное на чудеса. Я не стесняюсь слова “чудеса”, потому что любая технология, значительно превосходящая наши возможности, выглядит как магия, и искать для этого другое слово, исходя из своего прагматизма, было бы жалко. Но если такой всемогущий разум действительно существует, откуда нам знать, что он такой, каким мы его себе представляем? Неужели не наивно полагать, что у нас с ним похожие представления о морали? Почему никого не приводит в ужас возможность существования силы, способной по одной своей прихоти вывернуть наизнанку всё, что мы считаем незыблемым и определяющим? Не будет ли это означать, что мы заведомо обречены? Если бы люди были чуть умнее, они бы не восхваляли Бога. Они бы бросили все силы на поиски возможностей убить его. И я был бы в числе первых. Авантюрин принес в мой кабинет искусственную елку. Она маленькая, с гирляндой на батарейках и игрушками с логотипом его компании. Я не понимаю, почему он просто не оставит меня в покое. И я не понимаю, хочу ли я этого. Каждый его жест относительно меня настолько кричащий и вызывающий, что я интуитивно расцениваю это как маскировку, и пытаюсь смотреть вглубь. Я наблюдаю за теми немногими сигналами, которые он не способен контролировать, даже если осведомлен об их присутствии. Нервные сокращения мышц на запястье, долгий внимательный взгляд, который больше похож на крик о помощи, или наоборот, его отсутствие в те моменты, когда предполагается его наличие. Иногда, когда он сидит со скрещенными ногами, носок его туфли слегка подрагивает, будто он сдерживает желание нервно дергать ногой. Я не знаю, чего он хочет, но я чувствую его отчаяние. Что-то в нем кричит о его уязвимости, и, вероятно, он видит во мне кого-то, кто способен ему помочь. Вернее будет сказать, что он тянется ко мне подсознательно, потому что взаимодействие с его сознанием не приносит никаких результатов, кроме головной боли, разумеется. Я же, в свою очередь, старательно пытаюсь делать вид, что меня не интересует ничего из этого. Было бы крайне опрометчиво выказывать симпатию кому-то, кто разрушает всё вокруг себя, и себя в первую очередь. И тот факт, что это происходит подсознательно, только усугубляет ситуацию. Я и сам не до конца понимаю, почему именно эту загадку я счел достойной моего внимания, хоть и неохотно. Но это было уже после того, как я заметил свои невероятно бурные реакции на, казалось бы, совершенно тривиальные явления, с которыми сталкиваюсь каждый день. Например, его улыбка. Его улыбка вызывает во мне раздражение. Обычный социальный знак расположения, который, в силу своей деятельности, я почти не наблюдаю в честном, бескорыстном виде. И оттого всё становится еще более запутанным. Я привык к натянутым улыбкам, но когда это делает он, я испытываю досаду. Меня злит, что он использует на мне те же приемы, которые помогают ему одурачить клиентов, партнеров, и еще Бог знает кого, с кем он проворачивает свои грязные дела. Меня злит, что он знает, что это не работает, но по какой-то причине продолжает демонстрировать это выражение лица, по степени приторности сравнимое с экстремально калорийным шоколадным тортом, политым сверху взбитыми сливками, что уничтожает эмаль зубов и вкусовые рецепторы от одного только взгляда на него. Возможно, я необъективен, но это сравнение наиболее корректно отражает мои ощущения. За эту улыбку я бы предложил ввести смертную казнь. Но я молчу, или закатываю глаза, или выдаю что-нибудь, достойное премии Оскар в отрицательной степени, потому что ох ах, ты такой идиот, картежник, мне совершенно точно не хочется увидеть эту гримасу в тот же миг, когда я осознаю себя в своей холодной постели утром. Просто бред. У меня также вызывает отвращение его голос. Я ненавижу этот голос настолько, что корректирую диапазон улавливаемых частот в слуховом аппарате своей гипсовой маски, едва переступаю порог штаб-квартиры, лишь бы засечь его еще до того, как его обладатель появится в радиусе моей зоны комфорта, чтобы разворошить мой тщательно оберегаемый покой, как невежественный дикарь. Когда я слышу этот голос, мне хочется покинуть помещение, выйти в коридор, спуститься в вестибюль, найти свою машину на парковке и уехать в кругосветное путешествие, потому что ровно столько времени мне понадобится, чтобы выкинуть его из головы. Этот голос продолжает аналогию с тортом, только поверх сливок еще добавляются мед, сахарная пудра, зефир и пастила, и вот это уже реальный шанс обнаружить, что кровь в твоих венах свернулась в кристаллы сахара, которые теперь валятся из твоих ушей, как… Мне редко удается себя поймать на этом. На том моменте, когда затрачиваемые на ненависть ресурсы становится сложно оправдывать. Я знаю, что мой разум играет со мной злую шутку. Я знаю, что я становлюсь мягким. Больше этого я ненавижу только становиться неуверенным. Поэтому, когда я обнаруживаю себя мягким и неуверенным наедине со своими мыслями об Авантюрине, мне хочется зарядить пистолет, что лежит у меня в сейфе за оригинальной картиной Виллема де Кунинга, и выстрелить себе в лицо. Если бы Бог существовал, он бы не стал меня слушать. Возможно, мой подход к изучению чего бы то ни было слишком прагматичен, когда дело касается теологических изысканий… Ладно, может быть, я просто спятил. Так или иначе, я пытался быть услышанным. Да, как самый каноничный шизофреник закрывал глаза, очищал мысли, а потом жаловался так, будто это не я своя главная проблема. Но это никогда не срабатывало. Может быть, я слишком закостенелый материалист, и значусь в самом конце божественного списка, по которому он проходится беглым взглядом, когда решает, чьи мольбы выслушать сегодня за завтраком. Может быть, уверенный в своей непредвзятости, я, на деле, самый ограниченный из людей, которые предпочитают интуицию теории вероятности, научно-доказательной базе, и прочим гладким и холодным на вкус концепциям, ворующим чудеса из моего мира. Но я предпочитаю думать, что ему просто не нравятся умники. С этим я сталкиваюсь каждый день, так что могу потерпеть и еще раз. Авантюрин далек от Бога настолько же, насколько близок, если посмотреть чуть внимательнее. Может быть, он абсолютно ничего не вкладывает в покупку и украшение елки. Скорее всего, он даже не сам это делает. Может быть, вся эта мигающая огнями, блестящая гладким стеклом игрушек, ядовито зеленая конструкция, – это всего лишь ирония, призванная заставить Бога, если он все же есть, засунуть Авантюрина в самую зловонную клоаку Ада, где он провел бы вечность в нечеловеческих муках, и непременно с этой приторной улыбкой на лице, говорящей, – “иди на хуй, Бог. Это все равно лучше, чем та пародия на жизнь, на которую ты меня обрек, потому что ты чертов шутник, или просто псих, мне насрать, если честно.” Это одна из тех мысленных картин, которые я с непонятным сожалением рисую в своей голове, но никогда не перенесу на холст или мрамор, потому что боюсь, что этот материализованный визуальный образ сделает меня предвзятым. Я боюсь, что тогда, в тот следующий раз, когда я поймаю этот невообразимо тоскливый взгляд, спрятанный под светлыми ресницами и оборонительной коркой льда, я не найду в себе сил отвернуться. И тогда я просто схлопнусь, разрываемый на части из-за противоречивых желаний убежать и… не знаю. Когда я пытаюсь сформулировать это второе желание, мне хочется контакта, выходящего за рамки всех доступных мне измерений. Я чувствую острую необходимость приблизиться, окутать его, проникнуть в него, смешаться на клеточном уровне. Хочу просто… Он снова смотрит. И я снова отворачиваюсь. Стрелки на часах моего локального судного дня дрогнули и снова замерли на 11:59.