То, что нельзя смыть с кожи

Они уже не мальчики. Они даже не молодые люди. Они достаточно взрослые, опытные, сражаются в битве, которая повторялась десятки раз за эти годы. Всё знакомо: крики умирающих и раненых, хлюпанье плоти о клинок, дрожащая земля под ногами, сражения, где сажа и дым жгли ему глаза, его собственные, глаза его соплеменников, может быть, даже… Нет, нет, на этот раз его сыновей здесь нет. Это другое дело. И это хорошо. Он и Буцума — последние двое из их взвода, у которых хватило воли и выносливости продолжать, каким-то образом загнанные глубоко-глубоко в лес, подальше от остальных. Но недостаточно далеко от дыма, и он ослепил их обоих. Земля дрожала и сотрясалась под ним, превращаясь в грязь от дождя или от дзюцу его соперника. Их мечи скрещивались громче грома, а небо вокруг них темнело. Весенняя буря. Тадзима споткнулся, увернулся от меча, направленного ему в горло, но этого было недостаточно, чтобы предотвратить падение. Его лодыжки подвернулись, и он потянулся еще глубже в грязь, врезавшись в Буцуму с грохотом тяжелых доспехов. Здесь всё происходит иначе. Он наваливается на Сенджу Буцуму, своего врага, лидера убийц его сыновей, своего… Тадзима достаточно близко, чтобы увидеть его рот, на котором начинают образовываться морщины, образовавшиеся от времени. Он впивается в него своими губами, впиваясь изо всех сил, пока не почувствует вкус железа. Кровь, добрый Буцума заслуживает того, чтобы истекать кровью, он заслуживает боли и страданий. Тадзиму толкают. «Ты, ублюдок Учиха!» — кричит Буцума, кровь стекает по его подбородку. Губы его неуклонно кровоточат, очертания зубов Тадзимы впиваются в нежную плоть. Его темные глаза жесткие, бесчувственные и яростные . Но его член напряженно выпирает из штанов, и Тадзима обводит его своим Шаринганом, наслаждаясь этим. Ему не уделяют много внимания, не уделяли с тех пор, как много лет назад умерла его жена, и он никогда особо не любил женщин, которые пытались завоевать его расположение. Он никогда не захотел бы женщину после Канны. Он вообще никогда не хотел женщину. Никогда бы не захотел. Поэтому он резко бросается вперед, сбивая их обоих с ног. Это несложно, вокруг столько густой, мягкой грязи , и меч Буцумы отлетает в сторону, когда он набрасывается на него. «Прекрати драться сейчас же !» — требует Тадзима. «Ты тверд как меч. Просто позволь этому случиться». "Пошёл ты нахуй!" — рычит в ответ Буцума. Тем не менее, он всё равно слушает, обмякает и смотрит на него с такой жгучей ненавистью, что это наполняет его лёгким удовольствием и возбуждением. Хорошо, он не из тех, кто питает слабые чувства. Он хочет ненависти, как можно больше, потому что это всё, что он может чувствовать к Буцуме. Всё, что он может чувствовать к кому-либо, кроме своего клана и своего сына. Он хочет, чтобы Буцума тоже это знал, хочет, чтобы тот почувствовал, как ненависть и гнев горят в его жилах, словно огонь. Это не нежность и не сладость, это не любовь. Тадзима изо всех сил хватает Буцуму за доспехи и переворачивает его на живот. Для верности он отбрасывает свой меч, хватает мешочек Буцумы и свой собственный, тоже отбрасывая их, хотя и понимает, что это необязательно. Они сражались несколько часов, израсходовав всё оружие из своего арсенала, осталось лишь запечатывающие свитки и сенбоны. По крайней мере, в его собственном мешочке всё так же хорошо. Он не предлагает ничего больше . Ни прелюдии, ни нежности, ничего. Тадзима даже не позволяет ему снять доспехи. Он просто спускает штаны, отворачивает голову от дождя, игнорирует вспышку молнии. Щекотает лицо от стекающей воды. Он спускает штаны, борясь со своей броней, и поднимает её к шее, чтобы освободить больше места. Буцума сильно пинает его. Тот падает назад, задыхаясь и хватая воздух. «Поторопись», — холодно требует он, но Тадзима рычит в ответ, сбивая мужчину с ног так, что тот падает лицом вниз в грязь. Он поднимает его на колени, задницу вверх, а его кричащие красные доспехи под действием силы тяжести притягиваются к голове. «Куда-то нужно идти, Сенджу?» — дразнит он, едва избежав удара локтем Буцумы, летящего ему в ребра. Тадзима крепко хватает его за короткие волосы . Просто дергает, чтобы предупредить. Другой рукой он засовывает два пальца (мокрых от дождя) в задницу врага. Громкий стон и сдавленный вздох — словно музыка для его ушей. Больно, представляет Тадзима, так внезапно и быстро, но он хочет, чтобы было больно. Он хочет, чтобы все это причиняло боль. Он вытягивает пальцы далеко, глубоко сгибает их, выжимая из этого ублюдка, этого монстра каждый болезненный вздох и гневный стон. Вставляет и третий палец, на всякий случай, чтобы убедиться, что он полностью растянулся. Буцума, насколько это возможно в его положении, поворачивает голову: «Поторопись». Он снова требует, но задыхается, когда Тадзима одновременно нажимает всеми тремя пальцами, и видит дрожь в кулаках Буцумы. «Мне не нужна твоя нежная забота. Сделай это, Учиха». Требовательные, требовательные, всегда желающие большего. Это было похоже на Сенджу, которые, прорываясь за пределы принадлежащих им лесных массивов, вторгались в его дом, его сын вторгался в жизнь и разум сына Тадзимы, — всегда было слишком много. Слишком много потерянных жизней, слишком много событий, слишком много крови и смерти и… Он входит в Буцуму быстрым движением, полностью, одним движением. Мужчина под ним стонет от боли, крепко зажмурив глаза и опустив голову, но Тадзима наслаждается не этим. Он наслаждается тесным, теплым теплом, почти болезненно сжимающим его. Он сдерживает собственный стон, вцепившись в бедра Буцумы изо всех сил. Хочет избить его, хочет сломить. Тадзима двигается без остановки, входит и выходит так быстро, как только может, гоняясь за собственным удовольствием. Клянусь святым Индрой, он скучал по этому. Он скучал по жару, запаху, поту и стонам, по каждому мгновению чего-то интимного и страстного. И это была страсть. Это была страстная ненависть. Это было всё, что только можно представить в противоположность любви. Он хотел избить и сломать, впиваясь ногтями и пальцами в загорелую плоть под собой, и убедиться, что Буцума потом будет страдать. Убедиться, что Буцума знает, как сильно он его ненавидит, как сильно желает ему несчастья и смерти , вымещая на этом ублюдке всю свою злость. Буцума издает хриплый, отчаянный стон: «Быстрее». И это все еще звучит как требование, но Тадзима подчиняется ему. Резко и быстро дергает бедрами, чтобы остались синяки, жжение и боль. И, клянусь святым Индрой, разве Буцума не зрелище? Разорванный своим членом, весь в грязи и копоти, задница поднята вверх, а член истекает соком на мягкой земле. Голова запрокинута назад, как у обычной шлюхи, — зрелище, которого Тадзима не видел ни на чьем лице с тех пор, как был молодым человеком с деревенским парнем. И если бы это было другое место, другое время, если бы его детей не убили, как животных, возможно, Тадзима сказал бы, что его враг красив. Он был красив во всех смыслах этого слова: сильные мышцы и красивое лицо, высокий и широкоплечий. Возможно, в другом мире у Тадзимы была бы другая страсть, может быть, любовь. Он мог бы делать это нежно и медленно, вытягивая удовольствие и оставляя след поцелуев на обнаженной груди Буцумы, вплоть до темных кудрей над его членом. Но их там нет. Это не любовь. Здесь нет наготы, нет нежности, нет сострадания. Это гнев, борьба и жгучие эмоции. Он хочет причинить боль и чтобы ему причинили боль. Он хочет найти способ облегчить все свои чувства. Хочет забыть о погибших соплеменниках в нескольких метрах отсюда, на поляне, хочет забыть меч, который он воткнул в горло молодой женщине из клана Сенджу, хочет забыть своих погибших сыновей, увлечение своего сына Мадары мальчиком Буцумы. Он хочет забыть все это. Все это. Хотя бы на мгновение. Над ними раскаты грома, становясь всё громче и громче. Почти заглушая все окружающие звуки. Во всяком случае, те, которые не имели значения. Буцума, лежавший под ним, издавал всевозможные жалкие звуки, сдавленные вздохи и тихие всхлипы, стоны и хрипы. Он прижимал ягодицы к каждому толчку, притягивая их ближе, с силой и ненавистью вбиваясь в Тадзиму . Так продолжалось некоторое время, казалось, целую вечность, пока Тадзима не почувствовал, как его тело напряглось, как всё его тело задрожало от удовольствия, и он в последний раз вонзился в него, сильно и быстро. Он тихонько завыл, изливая себя в своего злейшего врага, дрожа от оргазма и сжимая лицо, чтобы дождь не попал в глаза. Это было все, ослепительно и чудесно, все эмоции, которые он испытывал, выплескивались наружу, и он еще дважды дернул бедрами. Один раз. Два раза. Он откидывался назад, подальше от Буцумы, когда тот становился слишком чувствительным, когда это казалось невыносимым, и мужчина хмыкнул под ним. Тадзима подтянул свои штаны, закончив, получив желаемое. Его враг ещё мгновение стоит на коленях, тяжело дыша, колени дрожат, кулаки крепко сжаты. На коже видны красные полумесяцы от того, как Тадзима царапал его бёдра, свежие следы, которые ещё сильно оставят синяки. Его анус зияет, и Тадзима чувствует, как переполняется гордость, когда видит, как из него вытекает его собственное семя. Из его врага. Но его член всё ещё твёрдый, из него капают белые жемчужины в грязь, и он покачивает бёдрами взад-вперед. Словно пытается трахнуть воздух. «Я сам об этом позабочусь», — говорит Тадзима, подходя ближе. Это не совсем милосердие, не совсем доброта или привязанность, а скорее неоплаченный долг. Несколько придурков долго не продержатся, не вызовут у Тадзимы того же уровня унижения и ненависти к себе, какой, как ему кажется, это вызывает у Буцумы. Хотя, может быть, он ошибается. Может быть, он злится на себя так же сильно, как и на проклятых Сенджу. Буцума бросает на него гневный взгляд через плечо, быстро встает, прежде чем Тадзима успевает схватить его толстый член, и задирает штаны. «Я получил то, что хотел», — рявкает Буцума. «Я сам справлюсь, ублюдок». И он выхватывает свою сумку и меч, бросая на Тадзиму самый испепеляющий взгляд, на какой только способен. Тадзима знает, что у него такое же выражение лица. «Этого больше не повторится». «Нет», — соглашается Тадзима. «Не получится». Но он доволен этим. Он доволен тем, как Буцума исчезает, зная, что его синяки будут не давать ему покоя несколько дней, и что суровый, холодный, жестокий лидер клана Сенджу, хромая, вернется в свой дом. Остальные члены его дьявольского клана подумают, что это всего лишь травма ноги, полученная в бою, но Буцума будет знать . Он будет знать, и Тадзима будет знать, и это будет тот единственный акт ненависти, где единственное, что будет убито и сломлено, — это их собственное достоинство. Тадзима, сытый и уставший, берет свой меч и поворачивается в сторону своего клана. Дождь постепенно стихает, превращаясь в сильный моросящий дождь, достаточный, чтобы смыть все их деяния.