Цвету для тебя

Свет был ослепительным. Яркий, повсюду, льющийся в комнату без ограничений, ставни почему-то оставались открытыми. Всё вокруг окрашивалось в жёлтые или оранжевые оттенки, некоторые вещи выглядели как расплавленное золото, и Тадзима быстро закрыл глаза с хриплым стоном. Воспоминания были размытыми, в голове царил полный хаос. Было трудно думать, трудно понять, почему в его спальне так много света. Он редко ложился спать, не закрыв ставни, и даже тогда его дом был устроен так, что солнце не должно было так ярко светить в его комнату по утрам. Это не имело смысла, солнце должно было восходить с другой стороны дома, с той стороны, где находились другие спальни. Так что либо было поздно, и это объясняло, почему его тело было таким тяжёлым в постели. Либо это была не его кровать. Попытка открыть глаза через минуту-две оказалась ещё сложнее, чем в первый раз. Веки были тяжёлыми, а свет слишком ярким. Он попытался прикрыться рукой, но она осталась на месте, болела так сильно, что Тадзима задумался, что он натворил прошлой ночью. Он чувствовал себя ужасно. Как будто у него было ужасное похмелье, и он мысленно проклинал себя. Он был уже не в том возрасте, когда после ночи пьянства легко было пережить следующее утро. Он был стар, всем его сыновьям было больше семнадцати. Он уже не был достаточно в форме, чтобы напиться, Тадзима прекрасно это понимал, и он не мог вспомнить, зачем бы он вообще пил. И с кем бы он пил. Горло, однако, болело. Каждый глоток причинял боль, он чувствовал, как слюна стекает по пищеводу и обжигает его, каждый вдох словно сдавливал лёгкие, и в его дыхании слышался странный глубокий свист, который был неприятен для слуха. Настолько неприятен, что он попытался снова открыть глаза, и в конце концов ему это удалось. Увиденное помогло рассеять туман. В каком-то смысле. Ведь то, что ещё минуту назад казалось ему расплавленным золотом, на самом деле им не являлось. Но солнце, так ярко падающее на каштановые волосы Буцумы, всегда выглядело великолепно. Расплавленное золото, действительно, мерцающее, легко ниспадающее на его плечи и грудь, шелковистые локоны обрамляли его лицо, пока он... спал? И храпел, сидя на деревянном стуле, а это определенно было не его место. У него не было такого стула. Кроме того, почему Буцума, его лучший друг, спит на стуле рядом с его кроватью? Тадзима пытался во всём этом разобраться. В этой чужой комнате, не его и не Буцумы, он прекрасно это понимал, ведь он помог другу переехать в новый дом после развода. И в отсутствие Буцумы тоже. Дело не в том, что Тадзиме не нравилось видеть его там, но... Он не мог понять, почему Буцума спит рядом с его кроватью вот так. Идея о том, что они могли бы вместе выпить и снять номер в отеле, потому что они были не в состоянии сесть за руль, была отвергнута Тадзимой так же быстро, как и возникла. Буцума всегда употреблял алкоголь умеренно. Бокал вина за ужином изредка, чуть больше — иногда, по особым случаям. И он был слишком слаб, чтобы выпить больше. Так что нет, они не ходили вместе выпивать. Это просто не было в стиле Буцумы. Однако он чувствовал себя ужасно, и Тадзима на мгновение задумался, не попал ли он в автомобильную аварию. Это объяснило бы боль, дискомфорт, странное место, и, как Тадзима понял спустя мгновение, когда наконец оторвал взгляд от Буцумы и огляделся, это действительно выглядело как больничная палата. Слева от него стояла еще одна кровать, пустая, но это была одна из тех медицинских кроватей, которые довольно легко узнать. Через некоторое время его взгляд снова скользнул к Буцуме. Выражение его лица было расслабленным, пока он спал, но круги под глазами говорили о том, что ему, вероятно, действительно нужен весь возможный отдых. И, боже мой, как же сильно будет болеть всё тело, когда он проснётся, судя по тому, как он сидит в этом кресле. Тадзима чуть ли не хотел разбудить друга, хотя бы ради его собственного здоровья, но в то же время не хотел. Буцума выглядел так, будто ему действительно нужен отдых, и Тадзима не хотел его прерывать. И поэтому он оставался на месте, не будучи уверенным, что сможет встать с постели, пытаясь сосредоточиться на воспоминаниях, понять, почему, чёрт возьми, он оказался в больничной палате и как он здесь оказался, и задаваясь вопросом, когда же он сможет её покинуть. Вокруг него был только монитор — монитор сердца. Никаких внутривенных вливаний, никакой трубки в горле. Не может быть, всё так уж плохо, правда? Буцума в конце концов резко проснулся. Тадзима тоже вскочил на кровать, сердце на секунду заколотилось, затем снова успокоилось, глаза широко раскрылись, когда он посмотрел на друга и Буцуму, который, не заметив, что Тадзима проснулся, потер глаза, смывая слюну с губ. Он потянулся, застонав, когда у него хрустнула спина, и выругался. Затем он посмотрел на него, замер, моргнул и облегченно вздохнул. «Ты проснулся», — прошептал Буцума. Просто констатация факта, ничего больше. Тадзиме хотелось фыркнуть. «Ты выглядишь ужасно», — с трудом произнес он, несмотря на то, как сильно болело и болело горло. Буцума, казалось, заметил это, схватил стакан воды на ближайшем столике и помог ему выпить через соломинку. «Спасибо», — ответил Буцума. Он потянулся, стоя на ногах. У него снова хрустнула спина, свитер немного задрался на животе. Тадзима отвел взгляд. «Что случилось?» «По всей видимости, у тебя болезнь Ханахаки, — Буцума взглянул на него, — на какой-то запущенной стадии, что удивительно, ведь ты никогда не считал это достаточно важным, чтобы рассказать мне. И вчера вечером у тебя случился приступ, пока мы ужинали. Ты бы умер, подавившись цветами, если бы я не отвёз тебя в больницу». Тадзима не ответил. В тоне Буцумы явно звучало упрекание, и Тадзима, вероятно, почувствовал бы себя виноватым при других обстоятельствах. Но не тогда. Не тогда, когда сам Буцума был виновен в своей болезни. Как Тадзима влюбился в своего друга, для него до сих пор оставалось загадкой. Они были просто знакомыми, очень долгое время, обмениваясь политическими уловками только тогда, когда отвозили детей друг к другу, потому что, видимо, все они были друзьями и любили проводить время вместе. Так продолжалось долгое время, годы за годами. Пока их жёны не решили, что было бы здорово узнать друг друга поближе, ездить вместе в отпуск и тому подобное. Буцума остался его другом, когда Аюми, жена Тадзимы, решила развестись, и судья передал ей опеку над всеми пятью детьми. Любви между ними больше не было, поэтому развод прошёл довольно легко. Тадзима отдал ей дом, потому что детям нравилось это место и их личное пространство, а сам переехал в другое место, в свой нынешний небольшой домик на окраине Конохи. Буцума тоже развёлся несколько лет спустя. Его развод был немного сложнее, так как жена ушла к другому мужчине. Но он справился, и они стали достаточно часто проводить время вместе, разделяя несколько хобби, и оба любили тот ресторан в центре города. В общем, дружба была лёгкой. Тадзима не мог сказать, когда его чувства перешли из дружбы в романтическую любовь. Это происходило достаточно медленно, чтобы он ничего не заметил, он всё равно был слишком рад проводить время с другим мужчиной. Он не был дураком, он осознал, спустя некоторое время, что его чувства перестали быть платоническими. Он заметил, как долго он проводил, просто глядя на другого мужчину, заметил, как иногда сжималось его сердце, как он прижимался к невинным прикосновениям Буцумы, как его улыбка стала для него драгоценной. Однако болезнь не проявилась сразу. Поначалу у него была надежда, надежда, что, может быть, Буцума ответит взаимностью, и у них завяжется роман. Как же он был глуп. Буцума так радовался, рассказывая ему о женщине, которую он встретил в каком-то случайном супермаркете, как он попросил у неё номер телефона и что скоро у них будет свидание. Лепестки появились в тот же день, в тот момент, когда Тадзима ушёл домой, и он сразу понял, что это, вероятно, когда-нибудь его убьёт. Поначалу с этим было легко справиться. Скрывать это тоже было легко. Это были лишь отдельные проявления, особенно после встречи с Буцумой, в основном после встречи с его девушкой и того, как они часами смотрели друг на друга нежными взглядами. Наблюдая, как он держал её за руку, касался её поясницы или шептал ей на ухо, заставляя её смеяться. Тадзима не боялся признаться, что ревнует. Но, с другой стороны, эта любовь, которую он испытывал к другу, скоро его убьёт, так что он имел на это право. Так сказал его лечащий врач на последнем приёме. Он заявил, что цветы и корни захватывают его лёгкие, распространяясь и сковывая их, и именно поэтому он так легко задыхался в последнее время, что уже само по себе удивительно, что это заняло так много времени. Большинство пациентов задыхаются через год-два. Тадзима же жил с этой болезнью почти десять лет. И прекрасно понимал, что долго ему не осталось. Хотя он никому об этом не рассказывал, кроме одного из своих сыновей. Или, точнее, однажды Мадара наткнулся на него, задыхающегося и изрыгающего цветы, и сразу всё понял. Мадара всегда был слишком умён. Он кричал и умолял его признаться Буцуме в любви. Тадзима отказался, не желая выставлять себя дураком. С тех пор Мадара с ним не разговаривал. Но его последние слова каждый раз, когда болезнь снова давала о себе знать, звучали так громко в его ушах: «Значит, ты предпочёл бы умереть, чем признаться в любви к нему? Наверное, ты заслуживаешь только смерти». Мадара всегда был таким предельно честным. Тадзима никогда не гордился своим сыном больше, чем в тот день. Воспоминания постепенно возвращались к нему, и Тадзима пожалел, что не мог протереть глаза, которые слегка горели. Воспоминания о прошлой ночи. Как они с Буцумой провели вместе весь день, смотря любимые фильмы, как они ужинали, и Буцума рассказывал о стране, в которую планировал поехать в следующем году, как он накопил кучу денег на поездку и с нетерпением ждал ее, и как это было его мечтой с самого детства, благодаря той сцене из любимого фильма. Он говорил и выглядел таким увлеченным, его улыбка была такой широкой, годы пролетели в его воодушевлении. Тадзима помнил тот короткий вдох, его легкие были сдавлены растущими в нем цветами и корнями, обвивавшими их, как этого было недостаточно, как он пытался несколько раз, пока не начал задыхаться. Как быстро у него закружилась голова, зрение почти мгновенно затуманилось, как он упал со стула на четвереньки и начал кашлять ярко-красными лепестками. Но они были красными не из-за своего цвета, а от крови, которая сопровождала каждый приступ в последнее время. «Они дали тебе…» «Растворитель», — пробормотал Тадзима. Это был не первый раз, когда ему вводили этот препарат. Обычно он помогал корням отступить, позволяя пациенту снова дышать немного легче. Но это было кратковременное решение. Цветы и корни отрастали с удвоенной силой через пару дней. Неудивительно, что он чувствовал себя так плохо. Это было не самое щадящее лекарство, но единственное, когда дело касалось Ханахаки. «Почему ты мне не сказал?» — Тадзима поморщился, его слова были так похожи на слова Мадары тогда. И тон… «Я бы сказал, когда-нибудь», — сказал он, и это было почти правдой. Почти. Скорее всего, он бы сказал это на смертном одре. Буцума некоторое время молчал. Затем: «Я её знаю?» Тадзима, вероятно, снова бы пришёл в ярость, если бы растворитель всё ещё не был активен в его организме. Он чувствовал приближение приступа, даже если его сдерживали лекарства, он чувствовал, как его тело готовится к нему, слюна скапливается во рту, пытаясь защитить его, желудок сжимается, мышцы напрягаются, болят. Больно. Тадзиме было так больно слышать эти слова. Слышать, как любимый человек спрашивает его, кто он такой, что любит его, спрашивает о «ней». Тадзима понимал, он действительно понимал, потому что никогда не говорил об этом со своим другом, это никогда не казалось достаточно важным, чтобы обсуждать это, даже спустя столько лет. Каким-то образом Тадзима надеялся, что Буцума знал. Что он догадается, что он… ну. Ладно, может быть, он и не мог догадаться, поскольку сам Тадзима не знал, к какой сексуальной ориентации он себя чувствует ближе всего. Он не был гетеросексуалом, так как знал, что его тоже привлекают мужчины, привлекали еще до встречи со своей бывшей женой. Он встречался с парнем, когда учился в колледже. Возможно, он был бисексуалом, так как Изуна признался ему в своей ориентации, когда ему было пятнадцать. Может, он просто встречал людей и влюблялся в них независимо от пола. Он не был уверен, что этому есть какое-то название. Но в глубине души он надеялся, что Буцума поймет. Так или иначе. Что он это поймет. Он был глуп, не так ли? Буцума явно ожидал, что он будет влюблен в женщину. «В нее». «В него», — наконец поправил он. В основном из вредности. В основном потому, что он не был уверен, что ему достаточно важны последствия. Его врач сказал, что ему все равно осталось недолго. Губы Буцумы несколько раз открылись и закрылись. Затем он отвел взгляд. «Я… не знал тебя… ну, ты понимаешь…» Ах, вот оно. Та самая неловкость, о которой Мадара так много говорил, когда начал встречаться с Тобирамой, одним из сыновей Буцумы. Когда Мадара ещё общался с ним, с горечью подумал Таджима. Когда он визжал от разочарования, потому что Буцума понятия не имел, как справляться с чувствами, и так ужасно неловко себя чувствовал, когда Тобирама осмеливался попросить у отца денег на свидание с Мадарой. Буцума не был гомофобом. Но, боже мой, он ужасно плохо общался со своими сыновьями, особенно когда дело касалось чувств, сексуальности или чего-либо ещё, хоть сколько-нибудь личного. Таджима никогда не представлял, что станет свидетелем этого. Но теперь он понимал разочарование Мадары. «Его», — повторил Буцума через секунду. Как будто пытаясь убедить себя, что это правильное слово. Таджима закатил глаза. «Я влюблён в него уже много лет», — признался он. Это уже не было злобой. Он не был уверен. Ему было все равно, он уже был на грани смерти. «Черт, мой врач даже не может понять, как я вообще дожил до этого». «Ты не можешь сказать… ему?» Тадзима так сильно фыркнул, что начал кашлять, и ему пришлось прислониться к боку, чтобы не захлебнуться слюной. Буцума быстро помог ему, положив руку ему на плечо и откинув волосы другой. Его пальцы были такими теплыми на коже. Тадзима вздрогнул. «Ты в порядке? Я могу позвонить врачу…» «Я в порядке», — прохрипел Тадзима, задыхаясь. Но он поднялся, чтобы сесть, и когда приступ прошел, схватил пульт от кровати, чтобы верхняя часть поднялась и поддержала его спину. Он вытер губы тыльной стороной ладони, быстро спрятав ее, когда увидел пятнышки крови на коже. «И… я не могу ему сказать». «Но ты бы выздоровел, если бы он любил тебя в ответ». В этот момент Тадзима невольно посмотрел Буцуме в глаза. Тот сидел на краю кровати, так близко. Заботливый, как всегда. Его бедро прижималось к его. Рука, испачканная кровью, была рядом с его. Он выглядел таким усталым, таким измотанным, несмотря на то, что спал раньше. Его плечи были сгорблены, что было на него не похоже. Буцума вырос в семье бывшего военного и обычно держался прямо и опрятно. Его волосы почему-то не были растрепаны, в то время как Тадзима чувствовал, как его собственные торчат в разные стороны на макушке. Одежда была слегка помята. Кровь на плече, заметил Тадзима, вероятно, когда ему пришлось нести его до машины после приступа прошлой ночью. Однако это были его слова. Слова, которые его врач повторял и раньше. Цветы отступят и исчезнут, если его любовь когда-нибудь будет взаимной. В конце концов, так работает эта болезнь. Она появляется, когда человек влюбляется, а его чувства остаются безответными. Она исцеляется, если человека любят в ответ так же сильно, как и его самого. Его врач пытался доказать ему, что это может случиться и с ним. Его печальная улыбка, когда Тадзима наконец объяснил ему всю ситуацию, сказала достаточно. «Он никогда не полюбит меня в ответ», — наконец прошептал Тадзима, сжимая горло. «По крайней мере, не так». Буцума еще мгновение смотрел на него. Его прекрасные карие глаза были устремлены на него, он был погружен в свои мысли и моргнул. «Ты умрешь», — пробормотал он, голос его дрогнул на последнем слове. «И ты знал это так долго, что уже смирился с этим». Тадзима не ответил. «Я… я пойду скажу медсёстрам, что ты проснулся», — Буцума откашлялся, быстро встал и отвёл взгляд, потирая глаза. — «И скажи своим детям, что с тобой всё в порядке». «Мой…» — «Я позвонил им, как только врачи забрали тебя из приёмного отделения», — заявил Буцума, стараясь не смотреть на него. — «Похоже, они были так же удивлены, как и я, узнав, что у тебя болезнь Ханахаки. Они в зале ожидания». — «Это… это Мадара…» — Тадзима невольно заикнулся, горло сжалось, а слёзы жгли глаза. — «Он приехал первым», — пожал плечами Буцума. Он знал о своей ситуации с сыном, но всё равно позвонил ему. Тадзима даже не мог представить, как сильно сейчас разозлён Мадара. — «Он попросил меня остаться с тобой, пока он позаботится о своих братьях». «Не могли бы вы… спросить его, если…» — Тадзиме не пришлось заканчивать. «Конечно». Сначала пришли медсестры. Они привели его в порядок, накормили, дали обезболивающее. Они сказали, что врач навестит его примерно через час, что его лечащий врач вызван и тоже скоро прибудет. Что ему нужно отдохнуть, что это было на грани. Тадзима почти не слушал их. Сначала слушал, но это продолжалось недолго, так как Мадара постучал в дверь, вошел и теперь ждал, пока медсестры закончат с ним, прислонившись к дальней стене, скрестив руки и глядя на него. Тадзима почти не мог поверить своим глазам. Не мог оторвать взгляд от сына, боясь, что тот может исчезнуть, если он это сделает. Он не слышал и половины того, что говорили медсестры, потому что был слишком рассеян и совершенно не осознавал момента их ухода. Все, что он видел, был Мадара.Прошли годы, и Мадара вырос в такого прекрасного мужчину. Да, он и раньше был таким, но за эти годы он повзрослел, и Тадзима не мог не испытывать какой-то гордости. Он тоже не мог не улыбнуться. Мадара наконец подошёл к кровати. Он забрался на неё. Затем крепко обнял его. Часть Тадзимы едва понимала, что происходит. Он никогда не представлял, что снова увидит Мадару, не после их последней встречи, не после того, как осознал, как сильно он всё испортил, во всех смыслах этого слова. Сейчас он не мог сдержать слёз, Мадара крепко обнимал его, он ничего не мог контролировать. Это было слишком, и, видя, как Мадара дрожит, он понимал, что это было ужасно опасно. Тадзима знал, что это значит, он знал, что ему не так повезёт в следующий раз, когда это случится, в следующий раз у него случится приступ. И Мадара, вероятно, тоже это понимал. Поэтому он и пришёл, поэтому он и оказался первым. Он был единственным, кто знал, насколько всё серьёзно, и боялся за него, и Тадзима хотел поблагодарить сына, поблагодарить его за то, что он был рядом, но он не мог говорить, он не мог даже начать решать, что сказать. Потому что он знал. И Мадара тоже знал. Что он мог бы умереть на этот раз, если бы не Буцума. И они бы никогда больше не увиделись. Тадзима не хотел представлять, как плохо Мадара чувствовал бы себя всю оставшуюся жизнь. «Папа, мне так… так…» — «Шшш», — Тадзима выдавил из себя этот звук, поцеловал сына в голову, проводя пальцами по его волосам. — «Всё в порядке. Всё хорошо, я понимаю. Я люблю тебя, Мадара, люблю. И ты был прав». — «Пожалуйста, не…» — «Давай забудем об этом, да?» Тадзима выдавил из себя улыбку, отцовские инстинкты взяли верх, он не мог вынести мысли о том, что Мадара плачет у него на плече, он не мог этого допустить. — «Я в порядке». — «Как долго?» — Как всегда, предельно честно. Тадзима отвел взгляд, но не потерял улыбку. «Где вы остановитесь с Тоби?» — спросил он, вместо ответа. «Можете приехать домой, я буду рад видеть вас обоих». «Вы уверены? Мы можем остановиться у Изуны, он уже сказал, что это нормально». Таджима пожал плечами. «Тогда как хотите. Решать вам». Мадара быстро принял приглашение. В любом случае, у них не было больше времени на обсуждение, так как сначала появились врачи, затем остальные его сыновья, плюс Тобирама. Мадара не отходил от него ни на шаг. В конце концов он заснул, прижавшись к его плечу, и Таджима провел весь день, присматривая за сыном. Возвращение домой после нескольких дней в больнице было странным. Часть его души прекрасно понимала, что в следующий раз, когда он туда попадёт, в следующий раз его госпитализируют в отделение неотложной помощи, он больше оттуда не уйдёт. Так говорили врачи, и тот, что был в больнице, и его собственный, которые наблюдали за его случаем годами, во время своих визитов. Болезнь зашла слишком далеко, его лёгкие настолько уменьшились, что удивительно, как он вообще ещё мог стоять, его органы были смещены в сторону, в то время как корни и цветы разрастались, из-за чего он большую часть времени чувствовал себя плохо. Впрочем, Тадзима был в основном в порядке. Измождён, это он легко признал, но к этой мысли он давно привык. Он знал, что этот день приближается, и он уже близок, он знал, что смерть не за горами, и тот последний приступ был его последним предупреждением. В любом случае, всё уже было подготовлено: он спланировал похороны и написал завещание. Конечно, сыновьям достанется всё, и он написал каждому из них письмо, чтобы рассказать обо всём, что произошло с его болезнью, о том, как он не хотел говорить об этом, чтобы они не волновались, и как они были лучшими детьми, о которых только можно мечтать. О том, как он их всех любит. Письмо Мадаре, конечно, было другим. Вместо этого он просил у него прощения. Почти умолял. Сейчас всё это звучало глупо, ведь Мадара жил с ним, а сыновья знали о болезни благодаря звонку Буцумы, когда он был в больнице. Тадзима лишь надеялся, что они поймут, почему он не рассказал им раньше. Мадара, однако, решил переехать к нему, и Тадзима был невероятно счастлив. Недели не могли вернуть годы, он мучительно это осознавал, но их ссора на время забылась. Всё, что было сказано в тот день, когда Мадара нашёл его и понял, в кого он влюблён, всё это было отброшено в сторону, чтобы они могли оценить оставшееся для них время. Тадзима очень скучал по сыну, по разговорам с ним и по тому, чтобы делиться с ним чем угодно. Не то чтобы Мадара был его любимчиком, Тадзима всегда старался не выделять кого-то из своих пяти детей, но долгое отсутствие связи с ним разбило ему сердце. Он пытался связаться с ним, звонил и отправлял сообщения, но Мадара никогда не отвечал. Мадара чувствовал себя виноватым, иногда это было очевидно, но Тадзима всегда старался не обращать на это внимания, менять тему разговора, когда замечал дискомфорт в сыне. Он всегда старался как можно легче успокоить сына, несмотря на обстоятельства. Сегодня, однако, Мадаре пришлось уйти по работе. Он уже почти пять дней отлынивал от работы, прося у начальника выходные, чтобы навестить больного отца, но надолго отсутствовать он не мог, его должность в офисе была слишком высока для этого. Мадара был управляющим очень важного филиала его компании в Аме. И он ездил туда и обратно по часу, только чтобы остаться с ним. Тобирама, со своей стороны, работал фрилансером и тоже останется с ним, заявив, что может работать откуда угодно, если у него есть ноутбук и доступ в интернет. Отношения Тадзимы с Тобирамой всегда были особенными, поскольку Тадзима практически усыновил Тобираму с тех пор, как они с Мадарой начали встречаться. Не то чтобы между Тобирамой и его родителями когда-либо были какие-то серьезные проблемы. Но Тобирама всегда легко открывался ему. Когда Мадара впервые признался Тобираме в своих чувствах, Таджима беззаботно принял его в свой дом, и Тобирама всегда чувствовал себя рядом с ним комфортно, в основном, говоря, что с ним легко общаться. Теперь, когда Таджима почувствовал на себе неловкость Буцумы, он полностью понял, что Тобирама имел в виду тогда. Тобирама работал в гостиной, когда Таджима вышел из своей спальни тем утром и направился на открытую кухню, чтобы налить себе чашку кофе. «Доброе утро», — прошептал Тобирама, когда Таджима, ссутулившись, сел на диван рядом с ним и глубоко вздохнул. «Хорошо спал?» «Ужасно», — коротко ответил Таджима. «Мы слышали», — признал Тобирама после паузы, только сейчас оторвавшись от экрана. «Мне пришлось удержать Мадару, чтобы оставить тебя разбираться с этим, как ты и просил». Таджима хмыкнул. Тобирама снова взглянул на экран, затем поставил ноутбук на журнальный столик. «Он… он, наверное, не хотел бы, чтобы я тебе рассказывал, но… Он пытался вернуться, несколько раз за эти годы. Пытался отправить тебе сообщения на день рождения. Спрашивал, как ты себя чувствуешь. Пытался отвечать и на твои», — сказал Тобирама, его голос стал совершенно тихим. «Он думал, что ты его отвергнешь». Тадзима отпил кофе. Он старался не вздохнуть. Не получилось. «Знаешь, что он мне сказал в тот день?» — Тобирама замялся. «Да». «Я думал о его словах каждый раз, когда у меня случался приступ, каждый раз, когда я задавался вопросом, сколько еще приступов у меня будет, прежде чем я умру», — прошептал Тадзима, потирая лицо. Было слишком рано для такого разговора. Но что он мог сказать? «И все же я бы забрал его в следующую же минуту, если бы он попросил. Он мой сын. Я бы никогда ему не отказал, даже если бы он сказал мне что-то похуже. Если бы это было возможно». Тобирама неловко поерзал. Но в конце концов он подвинулся ближе, схватил его за свободную руку, и в этот момент стало заметно некоторое отцовское смущение. Тобирама, даже чувствуя себя с ним комфортно, всегда проявлял большую часть времени сдержанность. Сегодняшний день не был исключением. «Итак, мой отец…» — Тадзима пожал плечами. «Похоже, что да». Тобирама больше ничего не сказал. Тадзима знал, что тот тоже понимает, что это значит. Тобирама хорошо знал своего отца. И знал, что тот не ответит ему взаимностью. Мадара вернулся домой поздно в тот день. Так поздно, что Тадзима заснул на диване, пока они с Тобирамой смотрели фильм, и это несмотря на то, что он поспал днем. Он был так измотан, все время, и ему хотелось хотя бы чувствовать себя достаточно хорошо в оставшееся время. Но, похоже, вместо этого он будет чувствовать себя ужасно, и Тадзима был этим немного зол. И это утомило его еще больше. Мадара и Тобирама целовались рядом с ним, когда Тадзима открыл глаза и поспешно отвел взгляд, стараясь побыть с ними наедине. Тот факт, что они жили у него, не означал, что им нужно менять свои привычки, и Тадзима сказал им об этом, когда они поселились. Даже зная, что они все равно это сделают, хотя бы ради него. Тадзима заметил горячую тарелку на журнальном столике и стакан воды рядом с ней. Он подумал, не только что ли приехал Мадара, но не стал спрашивать. Половина его хотела лечь спать и уснуть до завтра. Другая половина хотела провести как можно больше времени со своим сыном, чтобы наверстать упущенное перед неизбежным концом. «Привет, папа», — вскоре улыбнулся Мадара, взял свою тарелку и начал ужинать. Тобирама извинился, сказав, что ему нужно проверить кое-что в своих записях. Тадзима улыбнулся, зная, что больше всего ему хотелось побыть наедине. «Как прошел твой день?» — слабо спросил Тадзима. Он ещё толком не проснулся. Боже, как же он ненавидел это состояние. «Хорошо. Ты поел?» Тадзима покачал головой. «Меня тошнит». Мадара поморщился. Тадзима пожал плечами. «Всё хорошо», — сказал он сыну, надеясь, что его слова звучат хотя бы немного убедительно. «Тоби приготовил обед, и я хорошо поел. Сейчас я не очень голоден». Фильм, который он смотрел с Тобирамой, закончился, понял Тадзима спустя некоторое время, взглянув на телевизор, и сел, потирая лицо и зевая. Он уже знал, что сегодня ночью ему осталось недолго, даже несмотря на то, сколько времени он хотел провести с Мадарой. Жаль, если учесть обстоятельства. Тадзима лишь надеялся, что Мадары не будет рядом, когда он покинет этот мир. Он не хотел, чтобы его сын стал свидетелем этого. «Я… хотел кое-что обсудить с тобой, но вижу, как ты устал. Завтра?» — предложил Мадара с мягкой улыбкой. «А вы завтра не работаете?» Улыбка Мадары слегка расширилась. «Не завтра, нет, сегодня суббота». « Точно», — подумал Таджима и кивнул. «Конечно. Я… пойду спать. Хорошо позаботься о Тоби, ладно? Он весь день составлял мне компанию, должно быть, он устал». Мадара ничего не ответил. Таджима уснул, как только оказался в постели. На следующее утро Тадзима чувствовал себя лучше. Вероятно, потому что он так много спал накануне, возможно, из-за дневного сна и того, что он, возможно, посмотрел только первые пятнадцать минут фильма, а потом так крепко уснул в постели. Тело уже не так болело, действие лекарств наконец-то прекратилось. Он ненавидел это лекарство, правда. По дому витал запах блинов, когда Тадзима вышел из спальни и пошел в душ, чтобы смыть с себя дневную вялость. Он даже чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы взять машинку для стрижки и укоротить волосы на затылке, как делал это уже много лет, оставляя более длинные пряди спереди. Мешки под глазами выглядели ужасно, хуже, чем у Мадары, и его тело выдавало болезнь: кожа была бледной, а ребра немного выступали, потому что он в последнее время мало ел. Но у него, по крайней мере, было немного энергии, больше самообладания, чем с тех пор, как он выписался из больницы, и он даже постарался одеться в темные джинсы вместо обычных спортивных штанов. Тобирама переворачивал аппетитные блинчики, когда Таджима наконец добрался до кухни, сосредоточившись на своей работе, в то время как Мадара разливал сок по стаканам. Последний улыбнулся, полуобняв его, когда тот проходил мимо, когда Таджима устроился на своем обычном стуле, а Тобирама мягко кивнул ему. Таджима вздохнул. «Вы двое сегодня меня балуете, не так ли?» «На самом деле, — заявил Тобирама со своего места у плиты, — Мадара обожает будить меня завтраком по выходным. Правда, блинчики он поджигает, поэтому я и готовлю их сегодня». «Тебе не нужно было ему об этом говорить», — простонал Мадара, лишь слегка раздраженный. «Он твой отец, он, наверное, и так знает, как плохо ты готовишь», — пожал плечами Тобирама, фыркнув, когда Мадара ущипнул его за талию. Таджима покачал головой. Он скучал по их выходкам. Они ели в непринужденной тишине. Утро было прекрасным, солнце уже ярко светило, и Мадара открыл кухонное окно, чтобы впустить свежий воздух. Сидя здесь, Таджима легко слышал щебетание птиц на деревьях во дворе. Он выбрал этот район из-за его обычной спокойствия, так далеко от центра города. Мадара унаследует дом, когда покинет этот мир. Он никогда не говорил об этом сыну и, вероятно, не скажет. Но он всегда считал, что Мадаре и Тобираме нужно где-то пожить, когда они приезжают в Коноху. Было бы справедливо, если бы дом перешел к нему после его смерти. «Папа?» Тадзима очнулся от своих мыслей, поморщившись, когда понял, что это, должно быть, длилось довольно долго, поскольку Мадара и Тобирама смотрели на него. Он отложил вилку и откашлялся. «Да?» — Мадара прищурился. — «Я спрашивал, хочешь ли ты ещё блинчиков». «Конечно». Тобирама почти сразу же перевернул их на тарелке, затем встал и извинился, поцеловав Мадару в макушку. Тадзима не мог сдержать улыбку, наблюдая за его поведением. Наблюдая за уходящим Тобирамой, он взглянул на сына. «Можешь сказать ему, что я не против, если он останется, когда ты захочешь обсудить со мной что-нибудь важное», — сказал он сыну, закатив глаза и вздохнув от очевидного удивления Мадары. «Я ещё жив, и я всё ещё твой отец. Я понимаю, что что-то не так, когда ты так на меня смотришь». «Я…», — Мадара замялся, затем пожал плечами и выпрямился. «На самом деле, я бы предпочёл, чтобы его здесь не было. Ты же знаешь, что он не умеет вести себя вежливо в спорах». «Ты уже собираешься со мной спорить?» — спросил Тадзима, подняв бровь. Мадара не позволил себя запугать. Тадзима почти чувствовал, что это уже произошло, и он знал, что будет дальше, ещё до того, как Мадара снова заговорил. «Тебе следует сходить на свидание с Буцумой. Это можно даже сделать здесь. Мы с Тоби можем пойти к Изуне на ночь. Пригласи Буцуму, я могу заказать еду, а ты делай, что считаешь нужным». Тадзима пока не ответил. Вместо этого он взял вилку, отрезал небольшой кусочек от верхнего блинчика, немного поиграл с ним. Затем пожал плечами. «Думаешь, я никогда об этом не думал? Что я никогда не представлял себе десятки способов, которыми я мог бы рассказать ему обо всём этом. О том, как я буквально умираю от его любви, и что если бы, может быть, он ответил мне взаимностью, меня можно было бы спасти?» «Но ты же не пытался, правда?» — быстро заметил Мадара. «Зачем мне это, если я и так знаю, что произойдёт?» Мадара моргнул. Затем он раздраженно застонал. «Иногда я не могу поверить, какой ты упрямый». «Ну, ты же не от матери это унаследовал, правда?» — Таджима невольно фыркнул, и это вызвало у Мадары легкую улыбку. «Я… понимаю, Мадара. Я понимаю, что ты хочешь, чтобы я попробовал все, если это может меня спасти. Мы уже говорили об этом, и мы оба знаем, чем это закончилось. Но… я даже не уверен, что смогу выздороветь, если он ответит мне взаимностью, учитывая, насколько запущена болезнь». «Но разве не стоит попробовать?» — пробормотал Мадара, и у Тадзимы перехватило дыхание от прерывистого тона. «Я… я не хочу, чтобы ты умер. И особенно я не хочу, чтобы ты умер, зная, что даже не попытался». Вот и всё. Когда Тадзима понял, что если он не сделает это для себя, то сделает это для Мадары. О, он не сомневался, что все его сыновья были в ужасном состоянии с той ночи в больнице: они не переставали писать Мадаре и Тобираме, спрашивая о его состоянии, спрашивая, когда они смогут навестить его, когда он перестанет быть слишком слабым для визитов. Тадзима хотел видеть их так же сильно, как и проводить время с Мадарой, но Мадара всегда был более чувствительным, и Мадара это знал. Они так давно поссорились и так долго не общались. И вот он сегодня. Всё ещё надеется, всё ещё пытается. Тадзима потёр лицо. «Хорошо», — наконец прошептал он. — «Я попробую. Но мы не будем настаивать, если не получится. Я не хочу, чтобы Буцума чувствовал себя под давлением. И я не хочу, чтобы он чувствовал себя виноватым». Мадара не ответил. Вместо этого он встал и обнял его, обхватив обеими руками шею и плечи, и Тадзима закрыл глаза. Вероятно, это была ошибка. Но он не мог сказать Мадаре «нет». Не снова, не после того, как все закончилось в прошлый раз. «Я обо всем позабочусь. Ты просто отдохни, а я все подготовлю, хорошо?» Тадзима кивнул. Он старался не расстраиваться, услышав, как тронут голос Мадары. У него не получилось. Мадара назначил свидание на тот же вечер. Не потому, что хотел поторопиться, а потому что Таджима сегодня выглядел достаточно хорошо, и Буцума тоже был свободен. Они сказали Буцуме, что хотят поблагодарить его за то, что он отвёз его в больницу и, по сути, спас ему жизнь. Таджима не хотел прибегать к такой лжи, но это было правдой, ведь он был уверен в своём слове. На самом деле, Тобирама быстро проводил его в свою спальню, чтобы помочь выбрать красивую одежду для свидания. Они перебарщивают, постоянно твердил себе Таджима. Ему всё это не нужно. Одежда была достаточно простой, но Мадара накрыл стол изысканным фарфором от бабушки и столовыми приборами, которые даже не используются на рождественских ужинах. Что касается свечей, даже Тобирама закатил глаза, но ничего не сказал. Он лишь обменялся взглядом с Тадзимой, тихо прошептав «извини» ради Мадары, и Таджима отмахнулся от этого смехом. По крайней мере, свечи он уберет. Их было слишком много. Зато еда пахла потрясающе. Мадара позвонил в одну из лучших служб доставки еды в центре города, сделал заказ на тот же вечер, добавив щедрые чаевые из-за позднего уведомления, и, честно говоря, у них все получилось хорошо. Тадзима надеялся, что сможет все это переварить и не почувствует тошноты, прежде чем попробует. Сегодня он ел почти нормально. У него были некоторые надежды. «Хорошо, мы пойдем, если тебе больше ничего не нужно», — сказал Мадара, опускаясь на колени перед ним, пока Тадзима сидел на диване, ожидая. «Помни, просто…» «Ты действительно собираешься дать своему старику чаевые за свидание?» Тадзима наклонил голову набок, затем покачал ею. «Я встречался с людьми с тех пор, как развелся с твоей матерью, знаешь? Я не совсем ничего не понимаю». «Я… не хотел знать». «Пошли, любимый», — вздохнул Тобирама, и Мадара яростно покраснел от ласкового обращения. «Нам пора идти, пока не приехал мой отец. Таджима явно всё понял». Мадаре не нужно было повторять дважды, и он быстро последовал за своим человеком, выглядя таким же шокированным, как и он сам, даже после того, как прошёл входную дверь. Внезапная тишина была странной для Тадзимы, который сидел один и ждал. Он так привык к тому, что Мадара и Тобирама так быстро появляются рядом, или только один из них, что не понимал, насколько оживлённым всегда был его дом благодаря им. Ему было немного странно, что один из его взрослых сыновей живёт с ним, но Таджима не мог не ценить это. Это немного уменьшало чувство одиночества. В конце концов, в последнее время его жизнь была довольно одинокой. Он хотел жить в этом районе из-за его тишины, но визит сына на столь короткое время заставил его понять, что, возможно, это не то, что ему нужно больше всего. С другой стороны, зачем ему было переезжать сейчас, когда у него осталось всего несколько недель? Когда он даже не был уверен, что доживёт до конца года? Или даже до месяца, насколько он знал? Стук в дверь сильно его напугал, эхом разнесшийся в окружающей тишине, и Тадзима, внезапно слишком занервничав, потёр влажные ладони о джинсы. Это… была плохая идея, подумал он, вставая и медленно направляясь к двери. Ему не стоило соглашаться, но, с другой стороны, он не хотел ещё одной ссоры с Мадарой. Что, если он потеряет дружбу с Буцумой из-за этого? Что, если Буцума ещё больше всё усложнит? Что, если он не поймет? Что, если… Буцума выглядел так же хорошо, как обычно, когда Тадзима открыл дверь. Его одежда постепенно прилегала к телу, волосы были небрежно собраны на затылке. На мгновение сходство с Хаширамой показалось очевидным, пока он не откашлялся, и мягкие линии его лица слегка не затвердели, вновь выдав его возраст. «Привет», — поприветствовал его Тадзима, как всегда, отступая в сторону, чтобы пропустить. Буцума небрежно повесил куртку на вешалку у входа, и Тадзима уже собирался спросить друга, как он себя чувствует, когда понял, что Буцума застыл на месте, опустив руку в воздух и приоткрыв губы. Тадзима чуть не выругался вслух. Потому что он не убрал свечи со стола, как планировал, и при тусклом свете в обеденном зале всё выглядело именно так, как и должно было быть. Ужин при свечах. Тишина длилась ужасно долго. Они оба застыли, как идиоты, у входной двери: Буцума смотрел на стол, Тадзима смотрел на Буцуму, ожидая его реакции. Реакции, которой не ожидалось. Это делало ситуацию ещё более неловкой, и Тадзима понимал, что должен что-то предпринять, прежде чем всё станет ещё хуже, но он понятия не имел, что именно ему нужно делать. Он совершенно не понимал, как себя вести. Удивительно, но первым отреагировал Буцума. Просто повернувшись к нему, с широко раскрытыми, как блюдца, глазами и низко опущенной нижней челюстью, он ужасно точно изображал робота. Он ничего не сказал, но Тадзима видел, как работают шестерёнки. В любом случае, отрицать что-либо было уже поздно, подумал Тадзима. Поэтому он выпрямился, высоко поднял голову. Посмотрел другому мужчине в глаза. Подождал. «Я?» — наконец пробормотал Буцума, его голос был лишь хриплым и растерянным, и Тадзима слегка наклонил голову в сторону, не сдержав ухмылки. «Не недооценивай себя», — поддразнил он, просто потому что мог. «Ты совсем не уродлив». Это, по крайней мере, застало Буцуму врасплох, и он коротко фыркнул, а затем покачал головой. Однако он больше не осмеливался смотреть на него. Он был смущен и растерян. «Ты не против…»Обсуждаете это? Буцума пожал плечами, словно ему было трудно снова говорить. Тадзима проводил его к дивану, по пути задув свечи, и сел рядом с другом. Однако говорить через некоторое время стало почти невозможно. Появилась неловкость, та же самая, что он чувствовал в больнице, когда признался, что влюблен в мужчину, и Буцума снова продемонстрировал свою полную нехватку эмпатии и навыков общения. Казалось, он был неспособен ничего сделать, и Тадзима невольно задавался вопросом, как ему вообще удается воспитывать четверых детей, не испортив им жизнь настолько. Это само по себе было подвигом. Но не сегодня. Наконец Тадзима поднял глаза. Он посмотрел на прекрасное лицо Буцумы, на его морщины, на то, как тот явно пытался осмыслить то, что узнал сегодня вечером. Вероятно, это было тяжело для него. Осознание того, что его друг влюблен в него. И что это означает, что Тадзима умирает, потому что не отвечает ему взаимностью. Это было видно по его глазам, и именно поэтому Тадзима никогда не хотел рассказывать ему об этом. Боже, Буцуме не нужно было знать, что он убивает его друга таким образом. Ему не нужно было слышать такую ужасную правду. Теперь уже слишком поздно, подумал Тадзима, закрывая глаза на секунду, чтобы попытаться сохранить самообладание. У него перехватило дыхание, а в животе болело от тревоги, и он знал, что не должен был слушать Мадару, но он был слишком труслив. Он не хотел снова ссориться со своим сыном. Не хотел, чтобы они снова спорили и не разговаривали. Не тогда, когда он знал, что скоро умрет. Он не хотел умирать, зная, что Мадара ничего ему не говорит. «Ты… тебе не нужно ничего делать», — наконец сказал Тадзима, чувствуя, как сильно его давит чувство вины. «Я не хотел, чтобы ты знал. Не хотел, чтобы ты чувствовал давление, но, думаю, одного знания уже достаточно… Я… прости, Буцума. Правда.» «Значит, все это время…» — Буцума замолчал, не поднимая глаз, его тон был грубым. «Ты сказал годы. И ты болел все это время и…» Тадзима не ответил. Он все равно не был уверен, что его слов будет достаточно. «Как? Как ты…» — Буцума замолчал, но, казалось, он даже не мог произнести эти слова. «Я не хотел», — заявил Тадзима, но это была правда. Он никогда не хотел влюбляться в своего друга. Но он и не мог этому помешать. «Просто так случилось.» «Как долго именно?» — Тадзима улыбнулся, поднимая взгляд. «Десять лет.» То, как расширились глаза Буцумы, было бы комично, если бы одновременно не разбило ему сердце. Он знал, что Буцума не отвечает ему взаимностью, и был настолько шокирован всем происходящим, что это было достаточно очевидно. Уже само осознание того, что Тадзима был влюблен в мужчину, удивило его. А осознание того, что Тадзима любил именно его, и все это время? Буцума выглядел, естественно, пораженным. «Прости», — снова сказал Тадзима, и ему хотелось взять друга за руку, чтобы утешить, но он решил этого не делать. Он не был уверен, что Буцума примет прикосновение. Было бы справедливо, если бы он не хотел, чтобы тот прикасался к нему сейчас. «Я… понимаю, если ты хочешь уйти. Если ты больше не хочешь меня видеть после этого. Я не хотел тебе говорить, но Мадара убедил меня хотя бы попытаться, и это была плохая идея. Просто… просто не думай, что это твоя вина. Пожалуйста». Буцума моргнул, а затем спросил: «Что?» Тадзима не смел поднять глаза. Этот холодный тон ещё больше усилил его тревогу. Боже, его сейчас стошнит. Однако у него не было времени на размышления, потому что Буцума медленно повернулся к нему. «Ты действительно думаешь, что я уйду?» — выдохнул Буцума, и его голос звучал почти сердито. «Что я просто… сдамся?» Тадзима нахмурился. Он был сбит с толку. Он не понимал ни слова из того, что говорил Буцума, и его гнев вызывал у него дискомфорт. Он никогда раньше не слышал такого тона в голосе Буцумы. Даже когда тот развёлся с женой. «Что я буду стоять в стороне и смотреть, как ты умираешь?» Тадзиме потребовалось мгновение, чтобы осмыслить это. Услышать эти слова сквозь собственные мысли, когда мозг работал так медленно, когда его переполняли эмоции от всего происходящего, когда тревога кричала ему, что он глуп, что ему никогда не следовало этого делать, что он снова все испортил, как это было с Мадарой тогда, и что он умрет, не оставив рядом даже своего единственного друга. Но постепенно слова дошли до него, их смысл стал понятен, и он поднял глаза, поморщился, горло сжалось. «Ты меня не любишь», — произнес он холодную, суровую правду, ту, которая убивала его последние десять лет. «И тебя не привлекают мужчины. Ты все равно ничего не можешь сделать». «Я… не люблю», — признался Буцума, и теперь его тон был тихим, гнев исчез. «Но я не могу вынести мысли о потере тебя. Я чувствую себя ужасно с той ночи в больнице. Поэтому я сделаю все, что в моих силах, чтобы спасти тебя». «Ты меня не любишь», — повторил Тадзима, как будто этого ответа было достаточно. Буцума фыркнул. «Разве свидания не призваны способствовать развитию определённых чувств к определённым людям?» — сказал он, закатив глаза. Тадзима невольно покачал головой.«Но тебе не обязательно. Тебе… не обязательно действовать под влиянием чувства вины или… Я готова к тому, что грядёт. Я приняла это, и всё уже улажено. Тебе не обязательно…» «Я твой друг», — перебил его Буцума, положив руку ему на плечо и сжимая его, пока Тадзима снова не расслабился. «И я сделаю всё, что в моих силах, чтобы спасти тебя». Тадзима, вероятно, почувствовал бы облегчение от этих слов, если бы не рассмеялся так, как он рассмеялся. Сначала он фыркнул, наблюдая за Буцумой, хихикнул, усмехнулся и через секунду-две разразился громким смехом, не в силах сдержаться, не в силах остановиться и так долго, долго. И, боже, как же это было приятно — смеяться до упаду, отпустить всё и просто рыдать от смеха, прислонившись к плечу Буцумы, потому что больше не мог держаться прямо, и сильно дрожать, когда, вероятно, автоматически, Буцума обнял его за плечо. «Что за черт?» — пробормотал Буцума, и Тадзима фыркнул ещё немного. «О, чёрт, теперь я понимаю, откуда у твоих детей это», — Тадзима покачал головой, выпрямился и вытер слёзы. «Они все такие навязчивые, и я не понимал почему. Но это же ты. Боже, это у тебя это отняли». Буцума сердито посмотрел на него, но Тадзима не был дураком. Это был просто способ скрыть свою гордую ухмылку. «Ну, ты закончил меня высмеивать? Можем пойти? На свидание?» Тадзима взглянул на стол, на ужин, который их ждал, но Буцума покачал головой. «Нет, я подумал о другом, пока ты был в истерике. Ты буквально несколько дней приставал ко мне по поводу фильма, который хотел посмотреть со мной. Давай посмотрим, показывают ли его сегодня вечером в центре города». Улыбка, появившаяся на губах Тадзимы, была искренней, совершенно искренней, и он быстро поднялся, чтобы взять куртку и надеть обувь. «Купи мне попкорн?» — поддразнил он, и Буцума утвердительно застонал. «И конфеты?» «Не дави», — пробормотал Буцума, не торопясь, чтобы перевести дыхание и потереть лицо. Но он был полон решимости, когда поднял взгляд. Это было видно по его глазам, по тому, как он смотрел на него. Тадзима остановился, слегка прислонившись к двери, потому что ноги у него подкашивались под таким пристальным взглядом. Медленно, очень медленно, его мозг начал осознавать происходящее, что всё это значит. Буцума хотел попробовать. Не было никакой гарантии, что это сработает, его болезнь уже сильно прогрессировала, ему оставалось всего несколько недель, может быть, месяцев, и никто не мог предсказать, начнет ли Буцума когда-нибудь испытывать к нему подобные чувства. Но вот он всё ещё здесь. Готов пригласить его на свидание и попробовать, потому что хотел спасти его, потому что не мог вынести мысли о том, чтобы потерять его вот так, и этого было достаточно, подумал Тадзима. Этого было достаточно, и он не мог не думать о том, что даже если ничего не получится… он всё равно будет знать, каким замечательным другом был Буцума, и он будет благодарен. По крайней мере, он умрёт без сожалений, в окружении людей, которые его искренне любили.