Колыбельная для мертвых. Или соль на губах.

      — Капитан, я вам как старая морская волчица говорю: омега на корабле — это верная погибель! — старпом Со Минхи, чей нос за сорок лет плаванья приобрел стойкий фиолетовый оттенок от рома и солнца, стучала корявым, в мозолях, пальцем по карте. — Хуже чумы, хуже штиля в экваториальной штилевой полосе! Даже хуже, чем если бы вы приказали коку готовить макароны с сахаром!       Капитан Ким Тэхен даже бровью не повел. Он сидел в потертом кожаном кресле, лениво поигрывая кинжалом — лезвие со свистом рассекало спертый воздух каюты, — и смотрел в мутный иллюминатор на безжизненную гладь океана. «Черная Жемчужина» стояла на месте уже восьмые сутки, ни ветерка. Паруса висели тряпками, такелаж уныло поскрипывал при легчайшей качке. Даже чайки, и те куда-то подевались, словно предчувствовали неладное.       — Минхи, — голос Тэхена звучал низко и лениво, но стальные нотки, отточенные годами командования, заставляли команду подбираться. — Ты мне эти бабкины сказки брось. В прошлом году мы с тобой бабу на борт брали, и ничего, доплыли до Ямайки.       — Так та баба сама кого хочешь утопит! — возразила Минхи, сверкнув глазами. — Она из пушки стреляла лучше любого канонира! Альфа-баба, каких поискать! А тут омега, да еще и вон какой... — она запнулась, подбирая слово, и скривилась так, будто лимон сожрала. — Тьфу! Разврат!       В этот момент с палубы донеслись крики. Тэхен мгновенно вскочил, кинжал с тихим чвяком исчез в ножнах на поясе, рука сама легла на рукоять пистолета — дерево, нагретое теплом ладони, было единственно привычной вещью в этом липком штиле. Он вылетел на палубу первым, готовый к абордажу, мятежу или нападению морского змея.       На палубе матросы сгрудились у борта, тыкая пальцами в воду. Доски под их босыми пятками тревожно поскрипывали.       — Чего встали, салаги?! — рявкнул Тэхен, расталкивая толпу плечом, чувствуя, как под рубашкой на спине мгновенно выступает липкий пот.       То, что он увидел, заставило его замереть, забыв про пистолет. Внизу, в небольшой шлюпке, которая чудом держалась на воде, лежал человек. Вернее, лежал — это громко сказано: он скорее позировал для картины, которую пишут дорогим маслом, а потом вешают в спальне, чтобы глаз радовать. Мокрая белая рубашка облепила стройное тело, темные волосы разметались по деревянному днищу, а лицо… Тэхен сглотнул, чувствуя, как внезапно пересохло в горле. Таких лиц он не видел даже в самых дорогих портовых борделях, куда захаживал спустить жалованье. Пухлые губы, длинные ресницы, нежная кожа — и даже сквозь вонь пота, рома и соленой воды Тэхен уловил запах. Сначала едва-едва, но достаточно, чтобы внутри ёкнуло.       Запах ударил в ноздри, как самый дорогой ром, смешанный с озоном после грозы и чем-то сладким, дурманящим, от чего у Тэхена дернулось в паху раньше, чем мозг успел сформировать хоть одну мысль. Этот запах въедался в легкие, обещая что-то запретное и безумно желанное.       — Омега! — ахнул кто-то из матросов. — Я же говорил! Это знак! Это сам дьявол нам его подкинул!       — Заткнись, Джиген, — процедил Тэхен, не в силах оторвать взгляда от незнакомца. Голос прозвучал хрипло, чужо. — Спускайте шлюпку. Я сам.       — Капитан, может, багром? — предложил боцман, здоровенный детина по имени Хосок, который обычно не боялся ничего, кроме женских слез и скисшего пива. Сейчас его кулаки были сжаты, а на лбу блестела испарина, хотя ветра не было совсем. — Мало ли? Вдруг заразный? Вдруг это чума какая морская?       — Я сказал — шлюпку, — отрезал Тэхен, и в голосе звякнул металл, не терпящий возражений.       Спустившись в утлую лодчонку, которая противно скрипнула под его весом, Тэхен наклонился над омегой. Вблизи тот был еще прекраснее и еще опаснее для капитанского спокойствия. Тэхен заметил, что дышит чаще обычного, а ладони, сжимавшие борта лодки, предательски вспотели. Он тряхнул головой, приказывая себе собраться — он капитан, мать его, а не сопливый юнга, — и легко, почти невесомо подхватил бессознательное тело на руки.       Омега оказался легким, почти невесомым, и теплым, очень теплым — даже сквозь мокрую ткань Тэхен чувствовал этот жар, прожигающий рубашку. Он ощутил, как сквозь мокрую ткань его груди касается что-то мягкое, и едва не выронил ношу, когда по телу пробежал электрический разряд, сконцентрировавшийся где-то в районе поясницы и отдавший горячей пульсацией в пах.       — Пресвятая дева Мария, спаси и сохрани, — забормотал кто-то из матросов, когда Тэхен, поскользнувшись на мокрой ступеньке трапа, поднялся на палубу с ношей на руках. — Омега на корабле! Теперь точно всем хана!       — Молчать! — рык Тэхена заставил замолчать даже чаек, которые нагло сидели на рее, и те, встрепенувшись, улетели прочь. — Несите его в мою каюту.       Минхи схватилась за сердце так, будто её саму пронзили гарпуном.       — В вашу каюту?! Капитан, вы в своем уме? Да он же вас… он же...       — Минхи, — Тэхен посмотрел на старпома таким взглядом, что та мгновенно вспомнила, как десять лет назад капитан собственноручно пришпилил к мачте матроса, который ослушался приказа в открытом море. Взгляд был тяжелым, чужим, будто в капитане проснулся кто-то другой. — Еще одно слово — и ты будешь драить палубу зубной щеткой до самого порта. Лично прослежу.       Минхи заткнулась, но выражение ее лица, искаженное гримасой ужаса и обреченности, не скрывало всего того, что она хотела бы озвучить. Она только перекрестилась украдкой и сплюнула через левое плечо.              В каюте Тэхен уложил омегу на свою кровать. Только на свою — другую свободную пришлось бы долго искать, заваленную картами и барахлом, а тащить беднягу в кубрик к матросам… Нет, об этом даже думать не хотелось. Мысль о том, что кто-то из его грубой, потной команды прикоснется к этому хрупкому, фарфоровому созданию, вызвала в груди неожиданный, почти физический спазм — смесь рвотного позыва и дикой, нелогичной ярости.       — Твою ж… мышку за ногу, — выдохнул Тэхен, падая в кресло напротив и запуская пятерню в волосы.       Он достал пистолет и начал машинально чистить его, чтобы занять руки. Тряпка скользила по вороненому стволу, но мысли были не здесь. Потому что если руки не занять, они вполне могут потянуться к незнакомцу, чтобы… чтобы просто коснуться. Проверить, не замерз ли? Убрать прядь волос с лица? Тьфу! Надо срочно в ближайшем порту Люську навестить, разрядиться, чтобы дурь из башки выветрить…       Омега дышал ровно, спокойно, словно и не было никакого кораблекрушения. Грудная клетка мерно вздымалась под мокрой, прилипшей к телу рубашкой. Тэхен смотрел, как тонкая ткань то натягивается на груди, обрисовывая аккуратные очертания и темные кружки сосков, то опадает, и чувствовал, что пистолет он чистит уже в десятый раз, хотя тот сверкал, как яйца у кота.       — И что ты в нем нашел? — прошептал он, разглядывая точеный профиль, длинные, влажные ресницы, эти невозможные, даже в бессознательном состоянии припухшие губы. — Худой, как вобла. Только проблемы с собой принесет. — Вопрос, разумеется, остался без ответа, но где-то в груди противно заныло, предупреждая, что проблемы эти будут покрупнее, чем он думает.       Через час омега зашевелился. Сначала дрогнули ресницы, потом губы приоткрылись, выпуская тихий, почти кошачий вздох. Тэхен напрягся, вцепившись в пистолет так, что костяшки побелели, а по спине пробежал холодок предвкушения пополам со страхом.       Глаза омеги открылись.       Тэхен ожидал увидеть страх, растерянность, мольбу о помощи. Вместо этого на него смотрели спокойные, глубокие глаза цвета темного шоколада, в которых плясали дьявольские искорки. В них не было ни капли страха. Омега медленно обвел взглядом каюту, задержался на Тэхене, на пистолете в его руках, и улыбнулся. Медленно, лениво, как сытый кот.       — Красивая игрушка, — голос оказался низким, чуть хрипловатым, с непривычными певучими интонациями, которые, казалось, вплетались в скрип корабельных досок. — Стреляет?       Тэхен опешил. Он привык, что спасенные им люди — а он спасал редко, но случалось — начинали благодарить, плакать или трястись от страха. Этот же разглядывал его с таким видом, словно сам капитан был диковинной зверушкой, которую можно купить на ярмарке за медяк.       — Стреляет, — ответил Тэхен, пряча пистолет за пояс и чувствуя, как от этого взгляда под кожей разливается жар. — И очень метко. Как тебя зовут?       — Чон Чонгук. — Омега сел на кровати, поморщился, поправил мокрую, противно липнущую к телу рубашку, ничуть не смущаясь того, что она просвечивает, открывая взгляду бледную кожу и все, что под ней. — А ты, надо полагать, капитан этого великолепного корыта?       — Корыта?! — Тэхен даже вскочил, забыв про пистолет. — «Черная Жемчужина» — лучший корабль во всем Карибском море! Он выдержал семь штормов, три абордажа и нападение гигантского кальмара!       — Гигантского кальмара? — брови Чонгука поползли вверх, в глазах заплясал откровенный смех. — И ты остался жив?       — Ну… — Тэхен слегка смутился, но от этого смеха почему-то не захотелось злиться. — Кальмар был не очень гигантский, метра три, не больше, и при смерти, но все равно!       Чонгук фыркнул, и от этого фырканья у Тэхена почему-то потеплело в груди, а напряжение в паху, которое не отпускало с момента появления омеги, стало почти невыносимым.       — Ладно, великий капитан не менее великого корабля, благодарю за спасение. Хотя, признаться, я не нуждался в нем.       — В смысле не нуждался? Ты был без сознания в лодке посреди океана!       — Я отдыхал. — Чонгук потянулся, как довольный кот, выгибая спину, и Тэхен отвел взгляд, потому что смотреть на то, как под мокрой тканью перекатываются мышцы на плоском животе, было выше его сил. — Вода теплая, дельфины плескались, я решил немного понежиться на солнышке.       — Дельфины? — Тэхен подозрительно прищурился. — Ты что, бредишь? У тебя, может, солнечный удар?       — Может быть. — Чонгук снова улыбнулся, и от этой улыбки у капитана пересохло во рту. — Так что, капитан, как тебя зовут?       — Тэхен. Ким Тэхен.       — Красивое имя, — Чонгук спустил босые ноги с кровати, встал, прошелся по каюте, разглядывая обстановку. Тэхен следил за ним, отмечая плавность движений, дикую, нечеловеческую грацию, которая была в каждом жесте. — А скажи, капитан Ким Тэхен, твоя команда всегда так громко молится по ночам? Или сегодня особый случай?       Тэхен прислушался. Сквозь деревянную обшивку с палубы доносился приглушенный, тревожный гул голосов — матросы явно собрались на совет и обсуждали появление омеги. Периодически прорывались слова: «проклятие», «ведьма», «выкинуть за борт», «пока не поздно».       — Не обращай внимания, — поморщился Тэхен, чувствуя, как внутри поднимается глухое раздражение на команду. — Они у меня суеверные, как старые бабки на базаре.       — Омега на корабле — к беде, — задумчиво протянул Чонгук, останавливаясь у иллюминатора. Свет упал на его лицо, сделав кожу фарфоровой. — Я слышал эту примету. А ты, капитан, не боишься?       Тэхен шагнул к нему. Сам не понимая, зачем. Просто ноги понесли, повинуясь какому-то древнему, животному зову. Оказавшись вплотную, он почувствовал тот самый запах — свежий, соленый, пьянящий, с нотками сладости, — и едва сдержал стон, что рвался из горла.       — Я не боюсь ни черта, ни дьявола, ни проклятий, — сказал он, глядя в темные глаза, в которых плескалась сама бездна. — И омег тоже не боюсь.       — А зря… — Чонгук не отступил, не отвел взгляд, лишь улыбнулся уголком губ, обнажив кончик языка. — Омеги — они опасные, особенно такие.       Между ними повисла тишина, наполненная треском свечи, тяжелым дыханием и гулким стуком двух сердец. Тэхен смотрел на губы Чонгука, на то, как они приоткрываются, и боролся с диким, раздирающим изнутри желанием впиться в них поцелуем, смять, подмять под себя. Чонгук смотрел в ответ, и в его глазах плясали насмешливые, зовущие искры. Вот же чертовка.       Стук в дверь грохнул, как пушечный выстрел, разрушая наваждение.       — Капитан! — раздался приглушенный голос Минхи. — Там это… ветер поднимается! Идем дальше или как?       Тэхен отшатнулся, словно обжегся. Провел дрожащей рукой по лицу, стирая испарину.       — Идем, — ответил он хрипло, прокашлялся. — Скажи рулевому, держать курс на вест-норд-вест. Полный вперед.       — Есть! — Минхи потопала прочь, но Тэхен успел услышать, как она бормочет под нос: «Омега на корабле, ветер поднялся… точно ведьма. Надо будет чеснок на шею повесить и молитву почитать».       Тэхен перевел дух и обернулся. Чонгук стоял у иллюминатора и смотрел на воду, на которой уже появилась легкая рябь.       — Тебе надо отдохнуть, — сказал капитан, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Оставайся здесь. Я распоряжусь, чтобы тебе принесли сухую одежду и еду.       — А ты? — Чонгук обернулся, и в свете луны его лицо казалось вырезанным из слоновой кости, а глаза — бездонными омутами. — Ты не останешься?       Вопрос прозвучал как вызов, как приглашение, как пощечина. Тэхен сглотнул. Надо будет точно в порту Люську навестить, а лучше двух…       — Мне нужно на палубу. Ветер поднялся, — ответил он, ненавидя себя за то, что звучит как оправдание.       — Конечно-конечно. — Чонгук отвернулся к окну, и в его голосе послышалась легкая, едва уловимая грусть. — Иди, капитан, увидимся.       Тэхен вышел, чувствуя спиной взгляд, который жег даже сквозь толстую, просмоленную деревянную дверь. На палубе он вдохнул полной грудью соленый воздух, надеясь, что ветер выдует из головы дурман. Не выдул.       Ветер и правда поднялся — свежий, попутный, пахнущий далекими берегами. Паруса надулись, корабль ожил, заскрипел, задвигался, доски под ногами заходили ходуном. Команда оживилась, забыв про страхи в привычной работе, но Тэхен не мог забыть. Он стоял у штурвала, вцепившись в отполированное сотнями рук дерево, смотрел на звезды, прокладывающие путь в чернильном небе, и видел перед собой только темные глаза и загадочную, дразнящую улыбку.       — Влип ты, капитан, — прошептал он сам себе, чувствуя, как внутри все дрожит. — По самые уши влип. Вот чертовка, хороша…              Ночью, когда команда разошлась по кубрикам, кроме двух вахтенных на юте, Тэхен не мог уснуть. Он ворочался в кресле, пытаясь не думать о том, что в его кровати, на его простынях, пахнущих им самим, спит незнакомый омега. Не думать не получалось. Мысли сами собой сворачивали на то, как Чонгук лежит сейчас, раскинув руки, как вздымается его грудь, как пахнут его волосы… Запах, кажется, пропитал всю каюту, въелся в кожу, в одежду, в легкие.       — Морской черт! — Тэхен вскочил и вылетел на палубу, хлопнув дверью. Лучше уж стоять на вахте, чем мучиться в душной каюте, где каждый вдох медленно сводит с ума.       Ночь была тихой, лунной. Море, успокоившись после дневного ветра, переливалось серебром, как жидкий металл. Где-то вдалеке плеснула рыба. Тэхен прошелся по палубе, проверяя посты — вахтенные клевали носами у бизань-мачты, — и уже собрался вернуться, как вдруг замер.       На носу корабля, на самом бушприте, стоял Чонгук.       Стоял абсолютно голый.       Тэхен моргнул, решив, что ему мерещится от недосыпа, или что ром вчера был какой-то дурной, но нет — это был Чонгук. Он стоял на самом краю, балансируя на узкой доске, глядя в воду, и легкий ветерок играл его темными, разметавшимися по плечам волосами. Лунный свет стекал по его коже, делая ее похожей на перламутр, подчеркивая каждый изгиб: острые лопатки, тонкую талию, округлые ягодицы, длинные, стройные ноги. Хороша чертовка… до умопомрачения.       Тэхен хотел окликнуть его, заорать, чтобы тот вернулся, спросить, не сошел ли тот с ума, но слова застряли в горле, потому что с ума сошел, скорее всего, сам Тэхен. Он просто стоял и смотрел, завороженный, как кролик на удава.       Чонгук двигался. Он двигался так, как двигалось его тело — плавно, текуче, словно не знало костей, словно состояло из одной воды и лунного света. Он изгибался, тянулся руками к небу, кружился на месте, и его ступни едва касались дерева палубы. Это было завораживающе. Это было эротично до дрожи, до ломоты в скулах. Каждое движение бедер, каждый наклон головы, каждый взмах руки пронизывал Тэхена электричеством, собирался внизу живота горячим, пульсирующим узлом.       Тэхен смотрел и не мог отвести взгляд. Он видел все: худые, но сильные плечи, узкую талию, в которую так и хотелось вцепиться, длинные ноги с идеальными линиями мышц, темный треугольник волос внизу живота. Он видел, как лунный свет ласкает каждый изгиб этого нечеловеческого тела, и чувствовал, как стояк упирается в грубую ткань штанов так, что становится больно.       Чонгук поднял руки над головой, прогнулся назад до хруста в позвоночнике — и Тэхен закусил губу до крови, чувствуя, как пересохло во рту. Этот омега был создан для того, чтобы сводить с ума. Сейчас он сводил с ума конкретного альфу, который стоял, вцепившись мертвой хваткой в мачту, и молился всем морским богам, чтобы не сорваться и не наброситься на него прямо здесь, на палубе, при луне.       И тут из воды начали выпрыгивать дельфины. Сначала один, потом еще два, потом целая стая — они выписывали немыслимые дуги в воздухе, сверкая мокрыми боками в лунном свете, словно вторя каждому движению Чонгука. Тэхен заметил их краем глаза, но ему было плевать. Все, что он видел, все, что для него существовало — это Чонгук.       Чонгук словно почувствовал его взгляд. Медленно, очень медленно, с грацией дикой кошки, он повернул голову — и их глаза встретились.       Несколько секунд они смотрели друг на друга сквозь серебристый сумрак. Капитан, сгорающий заживо в пламени восхищения и дикого, первобытного желания. И омега, объятый мягким светом, с глазами, в которых плескалась сама вечность.       Взгляд Чонгука был чуть насмешливым, манящим, приглашающим. Он улыбнулся — уголком губ, той самой убийственной улыбкой, от которой у Тэхена внутри все сжималось в тугой узел, — и шагнул с носа в воду.       — Нет! — Тэхен рванул к борту, перегнулся через перила так, что едва не вылетел сам, сердце ухнуло куда-то в ледяную бездну. — Чонгук!       Вода внизу была пуста и спокойна, только круги медленно расходились по лунной дорожке, да дельфины один за другим уходили в глубину, в черноту.       — Чонгук! — закричал Тэхен в отчаянии, срывая голос. — Чонгук, черт тебя дери!       Он уже скидывал сапоги, рвал пряжки ремня, чтобы прыгать в эту ледяную черноту, когда за спиной раздался тихий плеск воды и шаги по трапу. Тэхен резко обернулся.       Чонгук поднимался на палубу с другой стороны. Мокрый, с волос ручьями стекала вода, длинная рубашка — та самая, в которой он был днем — прилипла к телу, обрисовывая каждый мускул, каждую линию. Тонкий батист стал почти прозрачным, и Тэхен видел все до проклятой подробности: грудь, темные, набухшие соски, плоский живот, и ниже, где ткань, промокшая насквозь, темнела и липла к коже, не оставляя простора для воображения.       Чонгук выбрался на палубу, отжал волосы одной рукой, откинул их назад, поднял голову — и встретился с ним взглядом.       Вода стекала по его лицу, по длинной шее, по выступающим ключицам, исчезала в вырезе рубашки, между грудей. Губы, влажные, припухшие, блестели в лунном свете. Глаза — темные, бездонные, с расширенными зрачками — смотрели прямо на Тэхена, и в них не было ни капли смущения или стыда. Только вызов, только голод…       — Кричишь на весь океан, капитан, — сказал он ровно, и голос его, низкий и вибрирующий, прошелся по позвоночнику Тэхена, как наждаком. — Рыбам на смех.       Тэхен открыл рот, но из горла вырвался только сиплый, сдавленный хрип, слова кончились.       Чонгук подошел ближе. Медленно, вразвалочку, покачивая бедрами так, что мокрая рубашка облепляла каждую ямочку, каждый изгиб. Остановился в шаге. Так близко, что Тэхен чувствовал запах мокрой кожи, соли, глубины, и этого проклятого, дурманящего, сладкого, что исходило от самого Чонгука, заполняя все пространство вокруг.       — Ты… — выдавил Тэхен, чувствуя, как дрожит голос. — Как это… понимать? Ты нырнул голый ночью с корабля.       — Ну да, — Чонгук пожал плечами. Рубашка скользнула по плечу, обнажая бледную, мокрую кожу. — Захотелось искупаться, вода теплая.       — А дельфины?!       — А что дельфины? — Чонгук наклонил голову, разглядывая его с легким, дьявольским любопытством. — Решили составить компанию. У них хороший вкус.       — Ты хоть понимаешь, — голос Тэхена сел до хрипа, в нем звенело что-то дикое, с трудом сдерживаемое, рвущееся наружу, — что я сейчас пережил?       Усмешка сползла с губ Чонгука. Он моргнул, и в темных глазах мелькнуло что-то живое, настоящее, не наигранное.       — Думал, утонул?       — Я видел, как ты нырнул. — Тэхен шагнул к нему, сокращая расстояние до нуля, сам не замечая этого движения. — Секунду назад ты был там, на носу. А потом вода — просто вода, мать твою! И эти гребаные дельфины, которым плевать, что у меня сердце остановилось.       Тишина повисла между ними тяжелая, густая, как смола. Чонгук смотрел на него долго, очень долго, и в этом взгляде что-то менялось — насмешка таяла, уступая место чему-то темному, глубокому, голодному, от чего у Тэхена внутри все переворачивалось и падало в бездну.       А потом Чонгук шагнул, практически вплотную. Так близко, что между ними не осталось ничего, кроме пара, поднимающегося от их разгоряченных тел, и этого сумасшедшего, невозможного жара, который шел откуда-то из самой глубины.       Мокрая рубашка Чонгука прилипла к его телу, как вторая кожа. Тэхен видел все до мельчайших деталей: тонкие ключицы, плавный изгиб шеи, грудь, под тканью угадывались соски — темные, набухшие, твердые. Живот, плоский, с едва заметной дорожкой темных волос, уходящей вниз, под мокрую ткань, которая облепила пах так откровенно, что можно было разглядеть очертания. Запах ударил в ноздри с новой силой — соль, океанская глубина, и это сладкое, дурманящее, пьянящее, от чего в паху дернуло так остро и сильно, что пришлось сжать челюсть до скрежета зубов, чтобы не застонать в голос.       — Испугался, капитан, — тихо сказал Чонгук. Это был не вопрос, это была констатация факта, приговор, вынесенный с пугающей, гипнотической уверенностью.       Тэхен молчал, не мог выдавить ни слова. Потому что да, испугался. Так, как не боялся никогда в жизни. Даже когда пуля вошла в мякоть плеча и пришлось вырезать ее самому ржавым ножом, сжимая зубы, чтобы не орать. Даже когда шторм швырял «Жемчужину» как щепку, и мачта трещала, готовая рухнуть. Этот омега, в глазах которого плескался сам океан, заставил его сердце остановиться на несколько бесконечных ударов.       Чонгук поднял руку. Медленно, плавно, не отводя взгляда, глядя прямо в глаза так, что у Тэхена сердце остолбенело. Провел пальцем по его скуле — от виска к подбородку, оставляя на коже мокрую, прохладную дорожку, но Тэхена обожгло так, будто по коже провели раскаленным добела железом. Колени предательски дрогнули, и пришлось сделать нечеловеческое усилие, чтобы устоять на месте, не рухнуть к его ногам.       Пальцы Чонгука скользнули ниже, к шее. К тому месту, где под тонкой, горячей кожей бешено, как сумасшедшая птица в клетке, бился пульс.       — Слышишь? — Чонгук почти коснулся губами его уха. Голос низкий, вибрирующий, от него по позвоночнику пробежала дрожь, сконцентрировавшаяся внизу живота горячим, тяжелым, пульсирующим узлом. — Как колотится? Прямо здесь, у тебя под кожей.       Тэхен перехватил его запястье. Сжал — наверное, слишком сильно, до хруста, но не мог остановиться. Кожа Чонгука была мокрой, горячей, живой — и от этого прикосновения разряд прошил от пальцев до самого позвоночника, ударил в пах, заставив дышать часто, рвано, со всхлипами.       — Ты кто такой? — выдохнул Тэхен, голос не слушался, срывался на хрип, на шепот, на что-то почти жалкое. — Отвечай.       Чонгук смотрел в упор. Темные глаза, расширенные зрачки, в которых плескалась сама бездна, влажные, приоткрытые губы, зовущие, манящие. В них не осталось ни капли насмешки, только голод. Чистый, первобытный, животный, такой же, какой сейчас разрывал Тэхена изнутри.       — Тот, кто с ума тебя сведет, — сказал он тихо, почти в самые губы. — Если уже не свел.       И правда Тэхен дрожал. Крупно, неконтролируемо, как в лихорадке, хотя ночь была теплой.       Пальцы Чонгука скользнули по его запястью, по внутренней стороне руки — медленно, дразняще, оставляя за собой мокрую, холодящую дорожку, которая почему-то жгла огнем. Тэхен дышал через раз, через силу, стараясь не задохнуться. В паху пульсировало так, что хотелось выть в голос, прижать этого омегу к мачте и взять прямо здесь, на палубе, под луной, не спрашивая разрешения.       Чонгук чувствовал это, видел. Чувствовал, как дрожит его рука в захвате Тэхена, как бешено колотится пульс под пальцами. Усмехнулся уголком губ — но усмешка вышла почти нежной.       — Спокойной ночи, капитан.       Он высвободил руку. Медленно, дюйм за дюймом, глядя в глаза, не разрывая контакта. Развернулся и пошел к каютам — плавно, текуче, как вода, покачивая бедрами так, что мокрая рубашка облепила каждый изгиб, каждую ложбинку вдоль позвоночника. Тэхен смотрел, как двигаются мышцы под тонкой тканью, как играет лунный свет на мокрой, бледной коже, и чувствовал, что еще немного — и просто взорвется, разлетится на атомы.       Дверь каюты закрылась тихо, мягко, но этот звук отозвался в груди ударом молота.       Тэхен стоял, вцепившись в мачту так, что пальцы, наверное, оставили глубокие вмятины в просмоленном дереве. Стояк давил на ширинку так, что было почти больно, почти невыносимо. Дыхание сбилось, рвалось из груди короткими, хриплыми всхлипами. В голове — ни одной связной мысли. Только этот запах, который, кажется, въелся в кожу, пропитал легкие, отравлял кровь, превращая ее в жидкий огонь. Только этот взгляд, темный, глубокий, зовущий в бездну. Только эти пальцы, которые до сих пор горели на его коже, выжигая клеймо.       — Твою мать, — выдохнул он в темноту, голос по-прежнему дрожал, как натянутая струна.       Запах все еще стоял в ноздрях, густой, дурманящий, невыносимый. Вкус — на губах, хотя он даже не целовал его. Тело помнило прикосновение, помнило тепло, помнило этот проклятый ток, который прошел между ними, сковав неразрывной цепью.       — Вот чертовка, — сказал он себе, чувствуя, как где-то в груди разрастается липкий, холодный страх пополам с диким, всепоглощающим предвкушением. — Совсем пропал.       Тэхен прикрыл глаза, подставляя пылающее лицо нежному лунному свету. Перед внутренним взором тут же всплыл Чонгук. Мокрый, с каплями на ресницах, с этим взглядом, от которого внутри все переворачивалось, горело, рушилось к чертям. Воздуха не хватало. Он не спал до самого рассвета. Простоял у мачты, вцепившись в нее, как утопающий в спасательный круг, и смотрел, как на востоке разгорается заря.              Тэхен открыл глаза и несколько секунд не мог понять, где находится. Вместо привычного, чуть прогнившего потолка каюты над ним нависало бледное, только начинающее светлеть небо. Вместо запаха дерева, рома и старого пота — соль, сырость и холодное железо такелажа. Он лежал на палубе, привалившись спиной к фок-мачте, и тело затекло так, что каждое движение отдавалось тупой, ноющей болью во всех мышцах.       — Морской дьявол, — прохрипел он, растирая шею, которая, кажется, затекла намертво.       Воспоминания ночи накрыли ледяной волной — Чонгук, голый на бушприте, Чонгук, танцующий под луной, Чонгук, его пальцы на своей щеке, этот взгляд, от которого внутри все до сих пор переворачивалось. Тэхен зажмурился, но перед глазами снова встало гибкое, нечеловеческое тело в лунном свете, мокрая рубашка, облепившая кожу, этот запах, пропитавший все вокруг...       — Капитан!       Он вздрогнул и открыл глаза. К нему бежал один из матросов — Хенвон, кажется? Тэхен не сразу сообразил, потому что в голове все еще было мутно после бессонной ночи, а тело ломило.       — Капитан, там… там…       Хенвон запыхался так, что не мог говорить. Он тыкал пальцем куда-то в сторону грот-мачты, и лицо у него было белое как мел, на лбу выступила холодная испарина, хотя утро было теплым.       — Что там? — Тэхен вскочил, забыв о затекших мышцах. Рука сама, на автомате, потянулась к поясу — пистолет был на месте, тяжелый и холодный.       — Хенвон… то есть не я… — матрос сбивался и путался в словах, дыхание со свистом вырывалось из груди. — Мун Джиген!       Тэхен уже не слушал. Он бежал туда, куда показывал матрос, и сердце колотилось где-то в горле, потому что этот утренний свет, эти крики проснувшихся чаек и этот запах — все вдруг стало каким-то неправильным, липким, зловещим.       У грот-мачты лежало тело. Мун Джиген — молодой матрос, тот самый, который вчера громче всех орал про дьявола и проклятие. Лежал лицом вниз, руки раскинуты в стороны, неестественно вывернутая шея, а на коже, на открытых участках рук и лица — странные синеватые пятна, похожие на ожоги от медузы, но какие медузы на палубе?       Вокруг уже столпилась вся команда. Кто-то крестился, кто-то шептал молитвы, кто-то просто стоял с открытым ртом, глядя на мертвого товарища. Минхи, бледная как смерть, сжимала в руках четки так, что костяшки побелели.       — Капитан… — выдохнула она, увидев Тэхена. Голос ее дрожал.       — Медуза! — ахнул кто-то из матросов. — Его медуза ужалила! Ночью, когда он спал!       — Какая медуза на палубе, дурень! — рявкнула Минхи, но в ее голосе не было обычной уверенности, только истеричные нотки. — Это… это…       Она не договорила, но все поняли. Все и так знали, кто виноват.       — Омега! — заорал Хосок, боцман, здоровенный детина, который обычно не боялся ничего, кроме женских слез и скисшего пива. Сейчас его лицо было белым как мел, а в глазах плескался животный страх. — Это омега! Он нас проклял! Я же говорил! Говорил вам, дуракам!       — Выкинуть его за борт!       — Сжечь ведьму! Прямо сейчас, пока мы все не передохли, как мухи!       — К дьяволу его, к морскому дьяволу!       Толпа взорвалась криками, и в этом гвалте Тэхен услышал то, от чего внутри все оборвалось и рухнуло в ледяную пропасть. Они требовали крови. Того, кто сейчас спал в его каюте — в его кровати, на его простынях, пахнущих ромом и морем. Того, кто еще несколько часов назад стоял перед ним мокрый и смотрел так, что хотелось выть и умереть. Палуба под ногами, казалось, заходила ходуном не от качки, а от собственного бешеного пульса.       — Молчать! — заорал Тэхен, выхватывая саблю. Лезвие блеснуло на утреннем солнце, разрезая воздух. Голос его перекрыл шум, но лишь на секунду.       — Капитан, вы посмотрите! — Хосок ткнул дрожащим пальцем в труп. — Это Джиген! Он вчера кричал, что омегу надо выкинуть за борт! А сегодня — мертв! Лежит тут, синий! Вы еще будете его защищать, этого дьявольского отродья?       Тэхен шагнул к боцману, и в его глазах было что-то такое, от чего Хосок попятился, наткнувшись спиной на толпу матросов. Бешенство. Отчаяние. И сталь.       — Я сказал — молчать. Это приказ.       — Приказ? — Минхи вдруг шагнула вперед, раздвинув толпу плечом, и в ее глазах Тэхен увидел то, чего не видел никогда за двадцать лет знакомства и совместных плаваний – не просто страх – ужас. Не перед ним — перед тем, что происходило на корабле. — Капитан, я с вами в огонь и в воду. Вы это знаете. Но посмотрите на это. — Она кивнула на тело, от которого уже начало попахивать чем-то сладковато-тошнотворным. — Джиген был здоровым парнем. А теперь лежит тут, с синими пятнами, и глаз не открывает. И с того самого момента, как этот омега появился на борту, у нас не было ни одного спокойного, нормального дня.       — Это совпадение, — процедил Тэхен, чувствуя, как собственный голос звучит неубедительно даже для самого себя.       — Одно совпадение? Два? Три? — Минхи покачала головой, и в ее глазах блеснули слезы. — Сначала штиль неделю — и сразу ветер, как только он очнулся. Потом он ночью по палубе ходит голый, дельфинов вызывает, матросы видели! А теперь — это. Капитан, очнитесь. Вы посмотрите на себя! Вы всю ночь не спали, на палубе проторчали, как юнга на первой вахте! Что он с вами сделал?       Толпа снова загудела, поддержав старпома. Кто-то уже тащил факел, выдернутый из фонаря, кто-то — веревку с реи.       — Где он? — заорал Хосок, осмелев за спинами. — Где этот чертов омега? В каюте? В каюте капитана? Тащите его сюда!       Тэхен молчал, сжимая рукоять сабли так, что ладонь занемела. Чонгук был в его каюте, в его кровати. И мысль о том, что эти грубые, потные руки прикоснутся к нему, что эти факелы коснутся его нежной, бледной кожи, вызвала такую волну слепой, животной ярости, что перед глазами потемнело, а мир сузился до острого лезвия в руке.       — В моей каюте, — голос Тэхена прозвучал тихо, но в этой внезапно наступившей тишине его услышали все. — И вы к нему не прикоснетесь. Никто. Будет расследование, и суд, когда придем в порт...       Он шагнул назад, к двери, ведущей в каюты, и встал перед ней, широко расставив ноги, заслоняя проход. Сабля в руке описала полукруг, блеснув на солнце.       — Капитан, вы с ума сошли? — Минхи шагнула к нему, протягивая руку, будто к бешеному зверю. — Из-за какого-то омеги, которого вы даже не знаете, откуда он взялся и кто он такой, вы готовы перебить собственную команду? Своих людей, с которыми вы столько лет в море ходили?       Тэхен молчал, потому что она была права, абсолютно права. И это ничего не меняло.       Он не знал, кто такой Чонгук. Не знал, откуда он взялся, что с ним случилось на самом деле, почему от него пахнет океаном так, что сносит крышу и плавится мозг. Не знал ничего, совсем ничего.       Но знал другое этой ночью, когда Чонгук стоял перед ним мокрый и смотрел прямо в глаза, у Тэхена впервые за много лет остановилось сердце. Не от страха — от чего-то другого. От чего-то огромного, чему он не мог подобрать названия, но что переворачивало весь его привычный мир. И это что-то было важнее, чем страх, важнее, чем долг, важнее, чем жизнь.       — Минхи, — сказал он тихо. Так тихо, что услышала только Минхи, стоящая ближе всех. — Пожалуйста…       Старпом замерла. В ее глазах мелькнуло что-то странное — может быть, понимание. Может быть, страх за него, за его душу, а может, просто бесконечная усталость от всего этого безумия.       — Ты пропал, капитан, — прошептала она одними губами. — Совсем пропал.       — Знаю.       — Они не отступят. Они пойдут до конца. Убьют и его, и тебя, если придется.       — Знаю.       — Он… — она запнулась, подбирая слово. — Он того стоит? Этой крови? Этой смерти?       Тэхен посмотрел на дверь каюты, за которой спал Чонгук. Вспомнил, как тот смотрел на него ночью — этим взглядом, от которого внутри все переворачивалось, горело и умирало. Вспомнил запах — соль, океанская глубина, и это сладкое, дурманящее, что сводило с ума. Вспомнил, как дрожали руки, когда Чонгук коснулся его щеки. Вспомнил, как не мог вернуться в каюту всю ночь, потому что боялся — боялся, что сорвется, что не сможет остановиться, что сделает то, о чем потом будет жалеть или не будет.       — Да, — сказал он твердо, глядя в глаза Минхи. — Стоит.       Толпа напирала, Хосок уже размахивал факелом, выкрикивая проклятия, кто-то тащил веревку с петлей на конце, матросы сжимали в руках кулаки, ножи, обломки досок. Еще минута — и они пойдут на приступ. И тогда Тэхену придется выбирать: убивать своих, рубить тех, с кем делил хлеб и ром, или отдать Чонгука на растерзание.       — Последний раз предупреждаю, — рыкнул он, поднимая саблю. — Кто переступит эту черту — зарублю, как собаку.       И в этот момент дверь за его спиной со скрипом отворилась.       Чонгук вышел на палубу как ни в чем не бывало. В той же длинной, чуть влажной рубашке, босиком, с взлохмаченными после сна волосами, падающими на глаза. Он зевнул, прикрывая рот ладошкой, и сладко потянулся, отчего рубашка задралась, открывая молочные бедра. Посмотрел на толпу, на факелы, на веревку с петлей, на перекошенные страхом и злобой лица. Потом перевел взгляд на труп Джигена, синеющий у мачты. И наконец, на Тэхена, стоящего перед дверью с саблей наголо, с бешеным взглядом и вздувшимися на шее жилами.       — Доброе утро, — сказал он ровно, будто выходил к завтраку, а не на бунт. — А почему все кричат с утра пораньше? И кто этот бедняга?       Толпа остолбенела, такого никто не ожидал. Он должен был бояться, прятаться за спину капитана, молить о пощаде, плакать, а он стоял, опершись плечом о дверной косяк, и смотрел на них с легким, почти скучающим любопытством, будто они были муравьями в стеклянной банке.       — Это ты его убил! — заорал Хосок, тыча дрожащим пальцем, но в его голосе уже не было прежней уверенности.       Чонгук перевел взгляд на него. Посмотрел долго, внимательно, изучающе, будто видел перед собой диковинную зверушку. Потом снова глянул на труп, на синие пятна, на вывернутую шею.       — Интересная версия, — сказал он задумчиво, почесав висок. — А зачем мне его убивать? Объясните мне, темному.       — Чтобы посеять панику! Чтобы мы все передохли и корабль твоим стал!       — Если бы я хотел, чтобы вы все передохли, — Чонгук пожал плечами с таким видом, будто речь шла о том, что на обед будет солонина, а не о массовом убийстве, — я бы просто отравил воду в бочках, а убивать одного матроса… — он усмехнулся, и в этой усмешке было столько превосходства, что матросы попятились. — Неэффективно, скучно и мелко.       Матросы переглянулись. Такого ответа они не ожидали. Факелы дрогнули в руках.       — Ты… ты издеваешься?! — Хосок побагровел, но с места не сдвинулся.       — Нет, просто объясняю, — Чонгук шагнул вперед, обходя Тэхена. Тот хотел его остановить, схватить за руку, но Чонгук лишь скользнул по его лицу коротким взглядом — и что-то в этом взгляде заставило Тэхена замереть на месте, опустить саблю. — Если я — морской дьявол, как вы говорите, зачем мне такие сложности? Зачем играть в эти игры? Я мог бы просто щелкнуть пальцами — и ваш корабль пошел бы ко дну вместе со всеми вами, прямо сейчас. — Он щелкнул пальцами для наглядности. Матросы вздрогнули, но ничего не произошло. — Но он до сих пор на плаву. И вы до сих пор живы. Странно, правда? Для дьявола-то?       Тишина повисла над палубой. Только плеск волн за бортом, крики чаек где-то вдалеке да тяжелое дыхание перепуганных людей.       — А может, — Чонгук повернулся к Хосоку, глядя ему прямо в глаза, и в этом взгляде было что-то такое, от чего здоровенный боцман побелел еще сильнее, — убийца среди вас? Кому-то очень выгодно, чтобы вы боялись меня. Чтобы искали врага вовне, вешали всех собак на чужого, а не смотрели под ноги. Не замечали, что творится у вас под боком.       Хосок дернулся, открыл рот, но промолчал.       — Или, — Чонгук усмехнулся и развел руками, — может, это просто несчастный случай? Судорога ночью, упал с койки, ударился головой и свернул шею. Такое бывает, море не прощает неосторожных. Но вам же проще поверить в проклятие, чем признать, что океан иногда забирает своих без всякой магии, без всяких дьяволов.       Он развернулся и, не оглядываясь, пошел обратно к каютам. На полпути остановился, обернулся через плечо. Луч солнца упал на его лицо, высветив странное выражение — смесь усталости, презрения и чего-то очень похожего на тоску.       — Капитан, я буду в каюте, — сказал он негромко. — Когда закончите тут шуметь — заходите, чай остынет.       Дверь закрылась мягко, но этот звук щелчком прошелся по нервам.       Толпа стояла в полной растерянности. Крики стихли, факелы опустились, веревка с петлей безвольно повисла в руках матроса. Хосок открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег. Минхи смотрела на дверь каюты, и в ее глазах было что-то странное — может быть, уважение, может быть, страх, а может быть, зарождающееся сомнение в собственной правоте.       — Убрать тело, — голос Тэхена прозвучал резко, не терпящим возражений, хотя внутри все дрожало. — Минхи, проследи за похоронами по обычаю. Хосок — ко мне вечером, для разговора. Остальные — по рабочим местам, свободны.       Вопросов не было.       Тэхен подождал, пока матросы начнут нехотя расходиться, перешептываясь и оглядываясь на каюту, и только тогда позволил себе выдохнуть. Руки дрожали крупной дрожью — не от страха, от адреналина, который все еще бурлил в крови, от напряжения, которое только что отпустило.       — Ты пропал, — повторил он слова Минхи, глядя на дверь. — Совсем пропал, капитан.       И пошел в каюту.              Чонгук сидел на кровати, поджав под себя ноги, и перебирал какие-то камушки — гладкие, разноцветные, переливающиеся на свету, явно не простые, морские. На столике рядом стояли две глиняные кружки с чаем — от них поднимался легкий пар, пахло мятой и еще чем-то пряным.       Тэхен закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Прислонился лбом к прохладному дереву, пытаясь унять бешеный стук сердца. Посмотрел на Чонгука — на его спокойное, безмятежное лицо, на длинные, тонкие пальцы, перебирающие камушки, на взлохмаченные вихры, спадающие на лоб. На свою кровать, на которой они оба спали этой ночью — вернее, не спали, потому что Тэхен так и не вернулся.       — Ты как? — спросил он хрипло, не оборачиваясь.       — Я? — Чонгук поднял бровь. — Нормально. А что мне сделается?       — Тебя только что хотели убить.       — Хотели, — кивнул Чонгук, не прекращая перебирать камни. — Но не убили. Ты помешал, спасибо.       Он отложил камушки в сторону, взял одну кружку, протянул в сторону Тэхена, тот не двинулся с места.       — Садись, — сказал Чонгук тихо. — Чай правда стынет. Я заваривал, между прочим.       Тэхен шагнул вперед, чувствуя, как ватные ноги едва слушаются. Сел на кровать рядом с Чонгуком — так близко, что чувствовал его запах, тот самый, от которого всю ночь сносило крышу. Взял кружку, обжег пальцы, но не заметил.       — Спасибо, — сказал Чонгук, глядя в свою кружку.       — За что?       — За то, что встал перед ними. — Чонгук повернулся к нему, посмотрел в глаза. Взгляд был серьезным, без тени обычной насмешки. — Не каждый капитан пошел бы против своей команды ради незнакомца, которого подобрал в море.       Тэхен сглотнул, комок в горле мешал говорить.       — Ты не знаешь, на что я готов…       — Знаю. — Чонгук улыбнулся уголком губ, но улыбка вышла грустной. — Я все про тебя знаю, капитан.       — Откуда?       — По глазам. — Чонгук поднял руку и коснулся его щеки — так же, как ночью, медленно, дразняще, оставляя на коже дорожку тепла. — По тому, как ты дрожишь сейчас. По тому, как смотрел на меня там, на палубе. Как смотришь сейчас.       Тэхен перехватил его запястье, сжал — осторожно, боясь сделать больно, но не в силах отпустить.       — Не надо, — выдохнул он, чувствуя, как внутри закипает знакомый жар. — Я сейчас сорвусь.       — А кто тебя держит? — тихо спросил Чонгук, глядя прямо в глаза.       Тэхен смотрел в эти глаза — темные, бездонные, с искрами чего-то древнего и пугающе родного — и понимал, что пропадает окончательно и бесповоротно. Что уже пропал. Что назад дороги нет.       — Чонгук, — прошептал он.       — М?       — Кто ты?       Чонгук смотрел на него долго, очень долго. Потом убрал руку, поставил кружку на столик и отвернулся к окну, за которым синело море.       — Тот, кто приносит беду, — сказал он тихо, почти неслышно. — Ты уверен, что хочешь знать?       В комнате повисла тишина. Только плеск волн за бортом, только стук двух сердец. Чонгук обернулся, и в его глазах не было насмешки — только усталость, только боль, спрятанная глубоко внутри.       — Расскажи мне, — голос Тэхена сел до хрипа, но в нем не было приказа — только что-то надломленное, почти жалкое, хотя сам он этого не замечал. — Что бы там ни было, расскажи.       Чонгук смотрел на него долго, очень долго. В глазах плескалось что-то темное, древнее, от чего у Тэхена по спине побежали мурашки — но не от страха, а от понимания, что сейчас рухнет последняя стена, за которой уже ничего не спрячешь, не скроешь.       — Ты уже знаешь, — сказал Чонгук тихо. — Ты просто боишься себе признаться.       Тэхен молчал, потому что да — боялся. Боялся, что если услышит это вслух, то придется что-то решать, выбирать между тем, что было, и тем, что будет. А выбирать он не умел никогда, он умел только брать и держать.       — Я не человек, Тэхен. — Чонгук говорил ровно, будто о погоде, будто о том, что не имело значения, хотя в голосе дрожала едва уловимая горечь. — Я никогда им не был. Я родился там, куда ты даже нырнуть не рискнешь. Где свет не достает до дна, где вода давит так, что кости трещат. Я чувствую каждую тварь в океане за мили. Дельфины приплывают не потому, что я танцую красиво. Они приплывают, потому что чувствуют меня, потому что я — часть этого всего.       Тэхен смотрел в эти глаза — бездонные, спокойные, в которых не было ни страха, ни надежды, только голая, как камень на дне, правда.       — Ты поэтому не боялся, — сказал он медленно, собирая мысли в кучу. — Поэтому вышел к ним спокойный, будто на прогулку. Потому что знал, что они тебе ничего не сделают.       — Я не боюсь ничего, — Чонгук усмехнулся уголком губ, но усмешка вышла горькой, надломленной. — Кроме одного.       — Чего?       Чонгук поднял руку, коснулся его щеки — медленно, как тогда ночью, оставляя на коже дорожку тепла, которая почему-то жгла огнем.       — Тебя, — прошептал он. — Я боюсь тебя, капитан Ким Тэхен. Боюсь того, что ты со мной делаешь. Боюсь, что не смогу уйти, когда придет время.       Тэхен перехватил его запястье. Сжал — наверное, слишком сильно, но не мог остановиться. Кожа Чонгука была горячей, живой, под пальцами бешено бился пульс — ровный, сильный, но с каждым ударом сквозь него проходила едва уловимая вибрация, странная, нечеловеческая, будто где-то глубоко внутри пел океан.       — Ты поэтому молчал? — спросил он хрипло. — Ждал, когда я сам догадаюсь?       — Ждал, — Чонгук смотрел прямо, не отводя взгляда. — Хотел увидеть, сбежишь или нет. Хотел знать, сколько времени пройдет, прежде чем ты начнешь смотреть на меня так же, как все.       — А если бы не догадался?       — Догадался бы. — Чонгук улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Тэхена внутри все переворачивалось и падало в бездну. Только теперь в ней не было загадки, только тепло и что-то очень похожее на голод. — Ты слишком любопытный, капитан…       Тишина повисла между ними тяжелая, густая, как мед. Тэхен смотрел в эти глаза — темные, бездонные, в которых плескалась сама вечность — и понимал, что пропал окончательно, бесповоротно, и ему плевать. Плевать на все.       Запах Чонгука — соль, океанская глубина, и это сладкое, дурманящее, от чего сносит крышу — заполнил каюту так, что дышать становилось трудно. Тэхен знал, что Чонгук сидит на его кровати в его рубашке, которая сползла с одного плеча, открывая бледную, фарфоровую кожу. Знал, что под тонкой тканью — тело, которое он уже видел ночью, при луне. Знал, что в паху пульсирует так, что хочется выть в голос.       Чонгук смотрел на него долго, очень долго. В глазах плескалось что-то темное, голодное, такое же, как у Тэхена, такое же древнее и неутолимое.       — Так чего ты ждешь, капитан? — спросил он тихо, почти в самые губы.       И Тэхен сорвался.       Это не был нежный поцелуй. Это был голод, дикий, первобытный, который копился с того самого момента, как Тэхен впервые увидел его в шлюпке. Тэхен целовал жестко, требовательно, вбирая этот сладкий, соленый вкус, чувствуя, как Чонгук отвечает — так же жадно, так же отчаянно, впиваясь пальцами в его плечи, притягивая ближе, хотя ближе уже было некуда.       — Тэхен, — выдохнул Чонгук в его губы. — Тэхен, я...       — Потом, — прохрипел Тэхен, уже срывая с него рубашку. Рванул тонкую ткань, которая жалобно затрещала. — Все потом.       Рубашка полетела на пол. Тэхен отстранился на секунду, чтобы посмотреть — и у него перехватило дыхание. Чонгук был прекрасен. Не той красивостью, к которой Тэхен привык в портовых борделях, а другой — дикой, древней, пугающей и завораживающей одновременно. Кожа, бледная, светилась в полумраке каюты, отливая перламутром. Грудь вздымалась часто, соски — темные, набухшие, твердые — звали прикоснуться, попробовать на вкус. А внизу, под тонкой тканью свободных штанов, уже угадывался стояк — твердый, нетерпеливый, пульсирующий в такт дыханию.       Тэхен припал губами к его шее. Чонгук выгнулся, запрокинул голову, открываясь, позволяя. Тэхен целовал его ключицы, грудь, спускаясь ниже, к животу, чувствуя, как под губами дрожит горячая кожа, как запах становится все гуще, тяжелее, невыносимее.       — Тэхен, — выдохнул Чонгук, когда язык Тэхена коснулся его соска, лизнул, обвел крутом. — Еще…       Тэхен застонал в ответ, вбирая сосок в рот, посасывая, покусывая, чувствуя, как Чонгук дрожит под ним, как пальцы путаются в его волосах, притягивая ближе, еще ближе.       — Вот же… Чертовка… — прошептал Тэхен, отрываясь на секунду, чтобы перевести дыхание.       Чонгук смотрел на него сверху вниз — глаза темные, расширенные, зрачки заполнили радужку почти полностью, оставив только тонкую темную кайму. И эти блядские, припухшие от поцелуев губы, влажные, красные, зовущие…       — Сделай меня своим, капитан, — прошептал он, и в этом шепоте была мольба. — Пожалуйста…       Тэхен рванул его штаны вниз, и Чонгук помог, скидывая их с ног нетерпеливым движением. Теперь он лежал перед ним — абсолютно голый, абсолютно открытый, абсолютно прекрасный в своей наготе. Тэхен смотрел и не мог насмотреться: на разводы смазки, уже выступившие на внутренней стороне бедер, блестящие в скудном свете, на член, твердый, с влажной розовой головкой, на дырочку, которая уже пульсировала, раскрывалась, звала, требуя наполнения.       — Как ты течешь для меня, — выдохнул Тэхен, оглаживая кончиками пальцев пульсирующее колечко мышц. — Какой ты влажный, мой хороший…       — Для тебя, — Чонгук прикусил губу, сдерживая стон. — Только для тебя. С того самого момента, как ты посмотрел на меня в той лодке…       Тэхен зарычал — по-настоящему, по-звериному, низко и хрипло — и накрыл его тело своим. Кожа к коже, жар к жару. Чонгук под ним выгнулся, раздвинул ноги шире, давая место, обхватывая его бедра своими, и Тэхен почувствовал, как головка упирается во влажный, горячий, пульсирующий вход.       — Смотри на меня, — прошептал он, глядя в глаза. — Когда войду — смотри на меня.       Чонгук кивнул, не отводя взгляда. Тэхен вошел медленно — настолько медленно, насколько мог, потому что хотелось ворваться, вбиться, взять сразу, грубо и жестко. Но он сдерживался, чувствуя, как Чонгук раскрывается под ним, как принимает, как сжимается вокруг головки, впуская глубже, еще глубже.       — Тэхен, — выдохнул Чонгук, и в этом выдохе было все — боль, наслаждение, мольба.       Тэхен вошел до конца. Замер на секунду, давая привыкнуть, чувствуя, как Чонгук дрожит под ним мелкой дрожью, как внутри пульсирует, сжимается, лаская член со всех сторон.       — Двигайся, — взмолился Чонгук, впиваясь ногтями в его спину. — Пожалуйста, Тэхен…       Тэхен задвигался. Сначала медленно, плавно, входя почти до конца и снова погружаясь, чувствуя каждый миллиметр этого нечеловеческого тела, каждую складочку внутри. Чонгук стонал — негромко, сдавленно, кусая губы, чтобы не кричать, но Тэхен хотел слышать. Хотел, чтобы весь корабль знал.       — Не смей, — выдохнул он, наклоняясь к его уху. — Не смей сдерживаться. Хочу слышать тебя. Хочу, чтобы все знали, чей ты. Чей ты теперь.       Чонгук всхлипнул и застонал — громко, в голос, когда Тэхен вошел особенно глубоко, когда головка задела что-то внутри, от чего по телу прошла судорога, а глаза закатились. Тэхен ускорился, вбиваясь в него жестче, глубже, теряя остатки контроля. Чонгук обхватил его ногами за талию, прижимал к себе, царапал спину, кусал плечо, и каждый укус, каждая царапина отзывались в Тэхене взрывом, подстегивая, разгоняя кровь быстрее.       — Пожалуйста, альфа… — бредил Чонгук, и голос его срывался на крик. — Еще… еще…       Тэхен вколачивался в него, чувствуя, как внутри нарастает, как приближается пик, как все тело вибрирует от напряжения, от дикого, нечеловеческого жара. Чонгук под ним уже не сдерживался — кричал, выгибался, сжимался вокруг члена так сильно, так отчаянно, что Тэхен думал — кончит прямо сейчас, но он держался из последних сил. Хотел, чтобы Чонгук кончил первым. Хотел видеть, как он ломается, как теряет контроль, как отдается полностью, без остатка.       — Давай, мой хороший, — прохрипел он. — Давай со мной.       Чонгук закричал — длинно, низко, не сдерживаясь, и Тэхен почувствовал, как внутри него пульсирует, как горячая струя заливает его живот, их животы, как тело содрогается в сладкой агонии. Это подстегнуло окончательно. Тэхен вошел в последний раз, глубоко, до упора, и кончил, чувствуя, как внутри разбухает узел, как фиксирует их вместе, как Чонгук сжимается вокруг него в последней, долгой судороге.       Он упал на него, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, готовое вырваться наружу. Чонгук гладил его по вспотевшей спине, по волосам, и от этих легких, ласковых прикосновений хотелось выть — от нежности, от счастья, от того, что это наконец случилось.       — Тэхен, — прошептал Чонгук куда-то в его плечо.       — М?       — Теперь не сбежишь… — в голосе слышалась улыбка.       Тэхен поднял голову, посмотрел в эти глаза — темные, влажные, бездонные, счастливые. Провел пальцем по мокрой щеке, стирая дорожку от слезы, которую Чонгук даже не заметил.       — Вот, чертовка, — сказал он тихо, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Ты меня теперь за уши от себя не оттащишь.       Чонгук улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Тэхена внутри все переворачивалось и замирало. Только теперь в ней не было загадки, не было вызова. Только искорки чего-то нового, хрупкого, только что родившегося.       — Я никуда не уйду, — сказал он тихо, глядя в глаза. — Даже если прогонишь. Утону тут, у твоего борта, но не уйду.       — Попробуй только уйди, — Тэхен поцеловал его в висок, чувствуя соленый вкус кожи. — Я весь океан переверну. Найду на самом дне, вытащу.       За бортом, где-то далеко, пели дельфины — высоко, радостно, перекликаясь с криками чаек. А в каюте, в мокрых от пота и любви простынях, двое лежали в обнимку и слушали, как бьются их сердца — в унисон, в такт, навсегда ли?        Спи, капитан, спи, наивный дурак, Я пел тебе в ночь, ты не ведал, что так. Я пах океаном и солью на коже, Ты думал — любовь, а вышло — лишь холод по коже.       Он шел по палубе босиком, и доски под ногами не скрипели — будто боялись потревожить тишину, въевшуюся в каждую щель. Бледные ступни ступали бесшумно, оставляя на влажном от ночной росы дереве едва заметные следы — те быстро таяли, словно их и не было. Вокруг ни души. Ни матросов, дремлющих у мачт. Ни боцмана с его вечной воркотней. Ни старой Минхи, которая уже никогда не схватится за сердце и не перекрестится вслед.       Тишина стояла такая, что уши закладывало, — плотная, ватная, как перед грозой, которая никогда не грянет.       Чонгук остановился у грот-мачты, провел ладонью по шершавому дереву, покрытому слоем соли и времени. Рука оставила на серой поверхности темный влажный след. Где-то над головой лениво хлопал обрывок паруса — давно не штопаного, изодранного ветрами. Хлоп… хлоп… хлоп… — как сердце, которому уже все равно, биться или остановиться.       Он прошел дальше, к борту, перегнулся через перила. Внизу чернела вода — маслянистая, густая, почти живая. Плескалась тихо, ласково, касаясь бортов «Черной Жемчужины», как старая собака лижет руку хозяина, который уже не встанет. Вода была чистой, но такой темной, что в ней не отражалась даже луна — будто свет тонул, едва коснувшись поверхности. Кто ищет любовь — лишь находит волну, Я пел эту песню тебе одному. А ты всё глядел и не мог насмотреться — Решил в сирене навек раствориться.       На палубе валялись забытые вещи: чья-то куртка, истлевшая до дыр, прогнившая веревка, рассыпавшаяся трухой от легкого прикосновения, ржавый нож, застрявший в щели между досок. Чонгук наклонился, поднял куртку, поднес к лицу. Пахло плесенью, солью и чем-то еще — тем, что когда-то было человеком: его потом, его страхом, его надеждой. Он отбросил тряпку, и та упала бесшумно, как падают только совсем старые, истончившиеся вещи.       Чонгук подошел к штурвалу, положил руки на отполированные сотнями ладоней рукояти. Штурвал не двигался, застывший навечно в одном положении. Кто-то когда-то вел корабль этим курсом, но теперь ему было все равно, куда плыть.       Он закрыл глаза и глубоко вдохнул. Пахло пустотой. Пахло временем, которое здесь остановилось навсегда. Пахло тем, что когда-то было жизнью, а теперь превратилось в декорацию, в театр теней.       В камбузе на плите стоял закопченный чайник. Чонгук заглянул внутрь — на дне чернела высохшая потрескавшаяся масса, похожая на древнюю глину, на окаменевшее время. Рядом валялась кружка — та самая, из которой Тэхен пил ром в тот первый вечер, когда они встретились взглядами. Он поднял ее, провел пальцем по ободку. Сухая. Мертвая. Холодная, как все, к чему он прикасался.       В кубрике матросов койки были пусты, но не заправлены. Чьи-то вещи все еще висели на гвоздях, вбитых в переборки. Истлевшие, покрытые седым налетом плесени, они напоминали снятые мерки с тех, кто когда-то здесь жил, дышал, боялся, надеялся. На одной из коек валялась потрепанная колода карт — Чонгук перебрал их длинными пальцами, и несколько карт рассыпались в труху, упав на доски серой пылью, будто их и не было никогда.       Он поднялся на ют, откуда открывался вид на всю палубу. Лунный свет заливал корабль, делая его похожим на театральную декорацию — красивую, совершенную, но ненастоящую. Тени от такелажа падали на доски сложным причудливым узором, похожим на рыболовную сеть, которой выловили всех, кто здесь когда-то был.       Чонгук долго стоял, глядя на это. Лицо оставалось спокойным, почти отрешенным. В темных глазах отражалась луна, и казалось, что внутри у него тоже пустота — такая же глубокая и холодная, как океан под килем.       Он спустился вниз, в капитанскую каюту. Дверь была приоткрыта — так же, как в то утро, когда он выходил к бунтующей команде. Чонгук толкнул ее, и та послушно отворилась, даже не скрипнув, будто ждала его все это время.       Внутри царил полумрак. Только узкая полоска лунного света падала из иллюминатора, высвечивая серебряную дорожку на полу. Пахло пылью, сухими травами и чем-то еще — тем самым, сладким, дурманящим, что когда-то сводило с ума одного капитана. Запах стал слабее, почти неразличим, но все еще витал в воздухе, как призрак, как последний вздох.       Чонгук подошел к кровати. Ты с первого взгляда поверил, что свет, Но я приношу лишь молчанье в ответ. Он думал — любовь, а вышло — расплата, Спи, капитан, не вернуть результата.       Тэхен лежал на спине, раскинув руки, — точно так же, как в первую ночь, когда он, мокрый и дрожащий, пришел к нему. Только теперь он не дрожал. Глаза закрыты, губы чуть приоткрыты, на лице застыла легкая, едва заметная улыбка. Та самая, с которой он смотрел на него украдкой, когда думал, что никто не видит.       Он был красив. Даже сейчас, даже после всего. Кожа посерела, но не иссохла, не превратилась в пергамент — просто стала похожа на старый мрамор, на античную статую, которую море хранило в своих глубинах. В темных волосах запутались нити лунного света, делая их похожими на седину, хотя седины тут не было и быть не могло: время не властно над теми, кого забрала сирена.       Чонгук сел на край кровати, провел рукой по его лицу — по холодной щеке, по закрытым векам, по губам, которые больше никогда не улыбнутся в ответ. Кожа была прохладной, но не ледяной — словно он просто спал, просто отдыхал после долгой бесконечной вахты.       Он наклонился, коснулся губами его лба. Поцелуй был легким, почти невесомым — как прикосновение волны к берегу, как обещание, которое не сдержать.       — Спи, капитан, — прошептал он. — Ты получил, что хотел, я твой навсегда.       Он поднялся, поправил сползшую с плеча рубашку и направился к выходу. У двери остановился, обернулся.       Тэхен лежал все так же неподвижно, с той же легкой улыбкой на губах. Лунный свет падал на его лицо, делая его прекрасным и чужим — как у статуи в заброшенном храме, как у бога, о котором все забыли.       Дверь каюты закрылась. Скрипнула. Впервые за долгое время — жалобно, по-живому, будто только сейчас поняла, что он ушел насовсем.       Чонгук вышел на палубу, подошел к борту. Внизу плескалась черная маслянистая вода, терпеливо ждущая. Он перегнулся через перила, посмотрел в глубину, где, может быть, уже ждали те, кому он пел раньше, — те, кто, как и Тэхен, посмели не бояться.       Потом обернулся, бросил последний взгляд на корабль: на мачты, на пустую палубу, на темный иллюминатор капитанской каюты, за которым спал вечным сном тот единственный, кто посмел поверить.       И шагнул в воду.       Вода даже не дрогнула, не разомкнулась, чтобы принять, а сгустилась ему навстречу, поднялась черным маслянистым холмом и втянула в себя, как дышит спящий. Без всплеска, без звука. Только на миг показалось, что в глубине мелькнул бледный силуэт, истаял — и «Черная Жемчужина» качнулась, будто выдохнула.       А «Черная Жемчужина» осталась качаться на волнах. Медленно, прямо на глазах, краска на бортах тускнела, серела, облезала невидимыми хлопьями. Паруса истлевали в пыль, осыпаясь на палубу серым снегом. Корабль умирал по-настоящему теперь, когда тот, ради кого он еще держался, ушел. Пустой, мертвый, прекрасный в своем последнем вздохе.       И где-то в глубине, из-под толщи воды, все еще слышалась песня — тихая, бесконечная, бесконечно грустная. Спи, капитан, спи, наивный дурак, Ты думал — любовь, а вышло — не так. Но я сохраню твою вечную нежность, Ты мой навсегда, и безбрежность — в нас вечно.       Ветер стих, луна спряталась за тяжелые тучи. И только море знало, что где-то там, в темноте, плывет пустой корабль с одним-единственным пассажиром, который уже никогда не проснется.       Но ему и не надо, он получил все, что хотел.       — Спи сладко, Капитан…