Не он.

      Ощутимо в бок прилетает чей-то локоть. Ноги чудом ещё не отдавили. Воздуха в этом старом ДК на всех не хватает.       Зачем, собственно, она полезла в эту толпу?       Но так хотелось пропустить через себя тот самый заряд, который он со сцены раздавал без остатка — всем и каждому. Увидеть его живым, в образе, прямо перед собой. Не на пиксельном видосе на пыльном экране пузатого монитора компьютера, не на плакате на старых обоях её комнаты.       Эмоции шкалят, поднимаются к горлу бурлящей лавой радости. Несмотря на весь дискомфорт, сливаться с беснующимися панками, которые в экстазе орут любимые песни, выученные до последней строчки — это невероятный кайф.       Не верится.       Будто один из тех снов, которые так горько вспоминать утром, понимая, что это был всего лишь сон.       Слёзы в уголках глаз, губы, искусанные от переполняющих чувств, сорванное криками горло, саднящее, как наждаком.       Нет. Всё это точно того стоит.

***

      Вот и заканчивается концерт. Она только лишь моргнула, как всё. Сплошная вспышка не дающих унять скачущее сердце эмоций.       Толпа стремительно рассасывается к выходам. По вспотевшему телу начинает неприятно гулять сквозняк.       Она лезет в сумочку и набирает на мобильном нужный номер. Школьный друг, когда-то писавший ей любовные записки на мятых тетрадных листах, теперь по удачному повороту судьбы работает охранником на этом концерте. Он быстро находит её у ограждения и проводит за собой.       Ноги то ли деревянные, то ли ватные — словно не её. Надо взять себя в руки. Она так долго к этому готовилась. Столько сделала, чтобы оказаться здесь.       Они идут по тусклому холодному коридору. Девушка обнимает себя руками — тонкая обтягивающая водолазка совсем не по погоде. Каблуки стучат по полу в ритм сердца. Ожидание и сладкое предвкушение скорой встречи снова и снова подступают к горлу волнительной тошнотой.       Надо будет что-нибудь выпить.       Друг что-то спрашивает. Она слышит его будто сквозь толстое ватное одеяло и отвечает на автопилоте короткими, односложными фразами.

***

      Наконец — то самое помещение, где почти в полном составе тусуется группа. Девушка мгновенно находит его глазами. Он сидит на диванчике.       Кое-как прощается с однокашником, смазано благодарит и, не задерживаясь, берёт со стола бутылку пива.       На неё всё-таки обращают внимание. Девушки недовольно хмурятся, зато парни задорно скользят взглядами по стройным ногам в ультракороткой кожаной юбке.       Никого вокруг не замечая, она присаживается на краешек стула через стол — прямо напротив него. Пьёт так жадно, будто это не пиво, а вода. Нужно что-то покрепче. Такое сильное волнение, что алкоголь почти не берёт.       Он, как всегда, в центре внимания. Вольготно раскинулся на диване — руки на спинке, нога на ногу. О чём-то шутит с кем-то. У него такой приятный смех. Девушки рядом буквально смотрят ему в рот, восторгаясь каждой его шутке. Это раздражает. Она начинает нервно ковырять пивную этикетку.       Ну, почему же он так долго её не замечает?       Она что, зря писала за Ирку все конспекты целую неделю, лишь бы взять на этот вечер те самые задвижные сапоги на каблуке, на которые девчонки со всего потока пускали слюни? Или юбку эту прятала по шкафам от мамы, иначе та упорхнувшей птицей улетела бы в окно? И копила полгода деньги на билет на поезд, который привёз её сюда — к мечте?       А мечта сидит прямо перед ней, пьёт пиво и даже не думает исполняться в ту же секунду.       Девушка обиженно кусает губы. Рядом с ней присаживается Яша. Спрашивает, как её зовут, откуда она, задаёт ещё пару каких-то обычных, ничего не значащих вопросов. Она отвечает скомкано, почти не слушая его, всё продолжая бросать взгляды на диван, который то и дело взрывается смехом. Внимание Яши ей приятно, но она пришла сюда совсем не за этим. Парень не дурак. Замечает на себе её чуть прохладный взгляд и вскоре деликатно отходит, напоследок тепло улыбнувшись.       Всё идёт криво.       Почему-то ей казалось, что стоит только появиться перед ним — и если не небо рухнет на землю, то хотя бы его сердце точно упадёт к её ногам. Она ведь всё продумала до мелочей. Сидела на этой треклятой диете, подбирала образ, тряслась в поезде, который вёз её в немыслимую даль от родного дома.       Весь этот путь был проделан ради него. Но ничего не происходит.       Через некоторое время он встаёт. Допивает залпом пиво. Искренне извиняется, говорит, что устал и разболелась голова. Прощается со всеми и уходит. Вот так просто.       Она смотрит на удаляющуюся спину Андрея Князева — и кажется, будто стремительно летит куда-то вниз.       Отчаяние и обида заставляют её сжать бутылку в руке до побелевших пальцев. Она опускает взгляд в пол, пытаясь спрятать подступающие, вскипающие слёзы.       Невероятно.       Из последних сил она соскребает в себе остатки самообладания, чтобы не швырнуть бутылку вслед Андрею, который так страшно её предал. Всё, что она так тщательно выстраивала до этого, рухнуло в один миг. План, который она так долго и старательно складывала по кусочкам, летит ко всем чертям. Перед глазами будто раскрывается тёмная воронка, и её всё глубже затягивает внутрь этой боли.       Вдруг её отвлекает поднявшийся гомон голосов. Она на секунду вырывается из своего личного ада и, с ёкнувшим сердцем, поворачивает голову на шум.       В гримёрке появляется Горшок, мгновенно притягивая к себе внимание и людей.       У неё внутри всё снова падает — только ещё больнее. Она-то на секунду подумала, что это вернулся Андрей.       Второй фронтмен был ей никак. В том смысле, что, конечно, главный солист и основатель группы — она его уважала. Но он просто был не её типаж. Девушка снова отворачивается. Надо допить пиво и уходить. Да, тусить с самой группой — это круто, но сейчас ей настолько погано и всё вокруг так люто раздражает, что она боится сорваться на ком-нибудь…       Внезапно совсем рядом кто-то зовёт её. Этот голос невозможно не узнать.       Она резко поднимает голову. Горшок сидит на соседнем стуле, внимательно заглядывает ей в глаза и спрашивает, всё ли с ней в порядке.       Пара секунд шока.       Она внутренне собирается, сглатывает и отвечает расплывчато, что просто немного устала после концерта. — Как тебя звать-то? — Горшок откидывается на спинку стула и делает крупный глоток пива из своей бутылки. — Олеся, — отвечает девушка.       Блин. Только его сейчас не хватало. Она ведь уже собиралась уходить… — Леся, — тут же переделывает по-своему Горшок. — Лесь, может тебе тогда лучше воды? — он сомнительно кивает подбородком на пиво в её руке. — Всё не так плохо, — Олеся выдавливает улыбку.       Горшок улыбается в ответ и тут же начинает что-то ей затирать. Только не это. Кто-то периодически отвлекает его, дёргает, что-то спрашивает, но он с проторенной дорожки не съезжает, упрямо продолжая о чём-то тарахтеть ей в уши. Олеся вымученно улыбается, кивает невпопад его болтовне, раздражённо постукивая пальцами по бутылке.       И вдруг её внимание сужается в одну точку. Наступает почти шокирующее озарение.       Он что… клеит её?       Олеся снова поворачивает к нему лицо. Горшок сидит совсем близко, почти касаясь коленями её, и в режиме радио восторженно тарахтит, перескакивая какими-то только ему понятными, ломаными путями с темы на тему.       Тёмные глаза бегают по её лицу, иногда опускаясь на открытые ноги. Всё его внимание целиком направлено ей.       Быть того не может.       Олеся пытается справиться с волнением, которое вдруг резко поднимается внутри. Да, у судьбы отличное чувство юмора. Не один фронтмен — так второй. Отчаянная мысль резко бьёт по вискам. Раз она уже здесь, проделала такой путь и столько всего ради этого сделала — она не уйдёт отсюда с пустыми руками.              Точно не сегодня.       Это ведь не абы кто из группы. Это сам Горшок. Можно… наступить на горло своим принципам.       Горшок тем временем уже увлечённо рассуждал о каком-то документальном фильме про космос, который успел посмотреть по телевизору, отдыхая перед концертом в гостиничном номере. Кое-как включившись в тему, Олеся попыталась его поддержать. Блин. Этот ведь может часа два без умолку разгонять свои темы, а на столько её терпения — да и нахлынувшей смелости, чтобы всё-таки осуществить свой план, — у неё не было.       Допив залпом пиво и едва почувствовав в крови лёгкий хмель, она, с внезапно забившимся где-то в горле сердцем, решила действовать. Олеся медленно, как будто совершенно естественно, кладёт свою ледяную от страха ладонь на его крепкое бедро, обтянутое грубой джинсой, и замирает, следя за ним.       Явной реакции нет, но она всё же замечает, как его взгляд на мгновение падает вниз. Брови чуть хмурятся, а уголки губ едва заметно дёргаются вверх. Тарахтеть Горшок не перестал. Олеся осторожно двигает большим пальцем к внутренней стороне его бедра и так же медленно убирает руку.       Остаётся только ждать.       Они оба прикуривают. Наклоняясь к огоньку зажигалки в его руке, Олеся будто невзначай касается пальцами его запястья.       Она никогда не была соблазнительницей. Просто сейчас на кону стояло слишком много. В груди горели обида, отчаяние и злость. Осколки разбившейся мечты больно кололи душу. Хотелось, чтобы всё сгорело к чёртовой матери. Адреналин поднимал внутри волны отчаянной решимости довести всё до конца. Тем более от него она чувствовала вполне однозначную симпатию — и это придавало ей сил.       Ещё полчаса выматывающего трёпа — и Горшок наконец встаёт. — Поехали? — просто говорит он, протягивая ей ладонь.       Олеся на секунду думает о том, сколько фанаток хотели бы оказаться сейчас на её месте, даже несмотря на то, что никаких чувств к нему она не испытывает. Злорадное веселье щекочет желудок.       Она почти у цели.       В голове вдруг мелькает глупая мысль: вот бы Андрей их увидел. Приревновал. Устроил сцену.       С готовностью она берётся за его широкую ладонь. Горшок прощается со всеми. Олеся ловит на себе яростные взгляды остальных девушек — и это приятно тешит её израненное эго.       В такси до отеля они почти не разговаривают. Слава богу, даже у его ресурса говорливости есть предел.

***

      Их встречает невзрачный, типовой и совсем маленький номер, скудно обставленный мебелью. Они скидывают обувь и верхнюю одежду в крохотной прихожей и проходят внутрь. Желудок делает сальто, когда она бросает взгляд на кровать. Напускная бравада начинает трескаться от слишком реального и скорого поворота событий.       А сможет ли она? — Будешь? — Горшок берёт со стола початую бутылку вина.       Она вдруг замечает, что он, кажется, тоже немного волнуется. Почему-то это её раздражает. Андрей точно знал бы, что делать. — Да, конечно, — Олеся смело подходит ближе. — Стаканов только нема, — он разводит руками.       Олеся молча берёт бутылку из его рук и делает несколько крупных глотков прямо из горлышка. И почти сразу давится — от взгляда, который бросает на неё Горшок. Щёкам вдруг становится очень жарко. Она возвращает ему бутылку.       Он специально так обхватывает губами горлышко — там, где только что были её?       Понимая, что начинает терять контроль над ситуацией, Олеся собирает последние остатки самообладания и решимости. И делает ещё один, последний шаг вперёд.       Ладонью она притягивает его за затылок к себе — в тот самый момент, когда он только успел отпить вина. Крепко зажмурившись, толкается губами в его.       Пара решающих секунд.       Никакой ответной реакции.       Ужас обжигает ледяным огнём.       Олеся испуганно шарахается назад, но Горшок останавливает её, резко схватив за запястье. Тяжёлый, чёрный взгляд добивает внутри неё всё, что ещё оставалось. Сейчас он пошлёт её куда подальше — и тогда ей придётся сполна хлебнуть собственной лжи и притворства. Некстати вспоминается его… ох какой непростой и взрывной характер.       Он вдруг дёргает её за руку на себя.

***

      Нижнюю губу пропускают в рот, не успела она хоть что-то осознать. Проводят по ней языком, зажимают зубами. Непонятно, что это даже — поцелуй или укус. Миша крепко притягивает её за поясницу к своим бёдрам. Пряжка его ремня больно ударяется о лобковую кость. Её накрывает тесный запах подвыветрешегося парфюма и пота. Олеся судорожно хватается за его плечи — Миша так сильно наклоняется вместе с ней вперёд, что кажется: ещё секунда, и они оба рухнут на пыльный пол номера. Его другая рука скользит вниз от лопаток к пояснице, потом смело ложится на ягодицы и сжимает их.       Олеся хочет убрать её, оставить за собой хоть какую-то видимость контроля. Это ведь она всё начала. Она позволила. Не он ведёт.       Без вариантов.       Укус всё-таки переходит в поцелуй. Упругие губы мнут её. Ей не хочется признавать, что он классно целуется. Не отрываясь от неё, Миша ведёт её к кровати.       Так быстро?       В спину упирается жёсткий, кривой матрас. Тяжесть мужского тела сверху тянет всё внутри крюком вниз — туда, где против её воли начинает расти возбуждение. Её руки всё так же лежат на его плечах, почти неподвижно. До сих пор не верится, что всё это происходит на самом деле. Сквозь ткань футболки ощущается жар Мишиной кожи. Хочется отпустить себя… и вцепиться пальцами в густые тёмные волосы, пока его поцелуи медленно топят её последнее чувство самоконтроля.       Это же не Андрей… но как так?!       Водолазка, скрывающая её тело, Мише быстро надоедает. Он тянет ткань вверх, и Олеся помогает. У кофты узкое горло — застёжки серёжек больно цепляются за него. — Сейчас, Миш, подожди… — неловко говорит девушка, осторожно пытаясь выпутаться. Слышится насмешливое фырканье.       Едва она освобождается от одежды, Миша с довольной улыбкой снова склоняется к ней — губами к груди, к животу.       Тело, глупое тело, предательски тянется навстречу его ласке, стремится выгнуться, чтобы каждым миллиметром кожи ощутить его тёплое влажное дыхание. Миша без лишних церемоний приспускает чашечки бюстгальтера. Сжимает её соски между фалангами указательного и среднего пальцев. Олеся впивается ногтями ему в шею — терпеть это молча уже выше её сил. Сквозь крепко сжатые зубы наконец вырывается протяжный стон.       Миша самодовольно улыбается ей прямо в губы. Не хочется видеть его искрящиеся весельем глаза, потому что она всё продолжает и продолжает проигрывать.       Добивая её окончательно, Миша на мгновение приподнимается и стягивает с себя футболку. Теперь она чувствует его кожей. Юбка задралась так высоко, что в ней уже почти нет смысла. Между ног неприятно трёт не только пряжка ремня, но и давно вставший член, натянувший джинсу.       Это правда происходит наяву?       Миша снова отрывается от неё, садится на колени и ловко расправляется с надоевшим ремнём. Олеся, до этого заворожённо следившая за каждым его движением, тут же поднимает глаза к потолку. К щекам приливает горячая краска смущения. Как ни крути — она себя переоценила. Миша, по сути, незнакомый ей мужчина, и чувство неловкости перед новым никто не отменял. Судя по звуку, джинсы падают куда-то на пол. Олеся тревожно комкает покрывало под собой вспотевшими ладонями. Волнение слегка перебивает накатившее возбуждение.       И снова — его дыхание над ней. — Лесь, ну чего ты… не переживай так, — ласково улыбается Миша, одновременно стягивая с неё юбку вместе с колготками и бельём. — Ты же хочешь, — почти уверенно говорит он и погружает пальцы внутрь — туда, где её с потрохами выдаёт собственное возбуждение.       Конечно. Она ведь не из стали.       Олеся порывисто выдыхает ему в губы. Рука всё-таки зарывается в его волосы, сжимая их у корней. Её почему-то удивляет, что они оказываются такими мягкими.       Они снова целуются. Точнее, Миша терзает её губы, а она стонет ему в рот — потому что его пальцы, похоже, умеют перебирать не только струны гитары.       На задворках сознания всё ещё маячит мысль, что всё это происходит с ней здесь и сейчас — и совсем не с тем, с кем она когда-то представляла. Но уже глупо отрицать: Мише она сдалась окончательно. И то, что она сейчас с ним в постели, уже давно перестало быть актом мести или способом унять задетое самолюбие.       Ей правда хочется быть здесь. С ним.       Миша не выдерживает. Шуршит упаковка презерватива. Олеся всё ещё боится опустить взгляд вниз, поэтому лишь скользит мутным взглядом по его ключицам и наклону крепкой шеи.       Он сказал, что она хочет. Хочет — это ещё мягко сказано.       Она нетерпеливо притягивает его к себе, когда Миша снова нависает над ней. Ближе — так, чтобы чувствовать, как часто бьётся его сердце. Он опять целует её.       Ну давай же… Олеся закидывает на него ногу, прижимая его бёдра к своим. Миша всё понимает — но продолжает с ней играть. Крупный по ощущениям член елозит между их животами. — Миш… пожалуйста… — Олеся слышит собственный голос словно со стороны. Она выгибается навстречу, когтит ногтями его лопатки.       Насладившись её нетерпением, Миша наконец входит. — Чёрт… — удивление срывается с её губ, а следом вырывается долгий стон. Чувство наполненности накрывает тело горячей волной. — Пожалуйста, — самодовольно шепчет он в ответ, улыбаясь.       Говнюк. Ладно. Его взяла — и строить стену неприступности теперь уже бессмысленно.       Миша вбивает её своими бёдрами в кровать — горячий, тяжёлый, мокрый. Олеся наконец позволяет себе трогать его там, где хотелось с самого начала. Мнёт широкие плечи, скользит ладонями по татуировкам на руках, гладит влажную от пота грудь. Хочется натрогаться всего его впрок.       Миша сгибает одну её ногу в колене, двигается ритмично и жёстко. От этого её начинает накрывать слишком быстро. — Эй, погоди, — он замечает. — Давай так.       Он выходит, переворачивает её и ставит в коленно-локтевую. Как будто от этого легче. Скорее наоборот. Ощущение подчинения накрывает ещё сильнее.       Тяжёлая рука давит на лопатку, другая медленно проводит ладонью вдоль линии позвоночника, иногда спускаясь ниже к груди. Если Миша решил домучить её до самого конца — его план точно сработал.       Стонать уже почти не получается. Горло сорвано ещё на концерте. Сам Миша над ней только тяжело дышит, выдыхая сквозь стиснутые зубы. Волна разрядки всё равно неизбежно накрывает. Миша крепко удерживает её, оставаясь внутри. Олеся почти вспарывает ногтями матрас под собой.       Ещё около минуты тяжёлых, влажных шлепков — и Миша кончает вслед за ней.

***

      Олеся выходит из ванной уже одетая. Миша курит прямо в кровати — в этом дряхлом номере, похоже, давно не работает противопожарная сигнализация. — Ты куда это? — спрашивает он как-то по-собственнически. Олеся окаменевает лопатками. — Мне пора, — бросает она, кидая в сумочку мобильник. — Поздно же. — Нормально там, — напряжённо отвечает она.       Миша иронично бросает выразительный, как умеет только он, взгляд на чёрное окно, за которым бушует снегопад. Три часа ночи. — Гордая, да? — спрашивает он со смаком, широко улыбаясь и затягиваясь сигаретой.       Олеся останавливает сборы, вытягиваясь в струну. — При чём тут это? Мне на вокзал пора. — Во сколько поезд?       Она на секунду зависает, прикидывая, по какому таймингу соврать правдоподобнее. — Не пизди давай. Ложись. — Не указывай, — Олеся пытается снова натянуть лицо. — Сценку не играй. Ломает она тут комедию, ё-моё, — Миша усмехается.       Она, не дойдя до прихожей, резко оборачивается. — Ты про что? — Думаешь, я совсем дебил? — он насмешливо стучит согнутым пальцем по лбу. — На лице Олеси — только молчаливое недоумение. — Это Андрюха, да?       Сердце испуганно обрывается. Взгляд мечется, слова застревают в горле. Миша хохочет, совсем не выглядя расстроенным. — Так я и думал. Ну прости уж, как есть, — он разводит руками, будто указывая на себя. Паяц. — Но… но раз ты… тогда почему? — язык вдруг плохо слушается. — Ты на Фису похожа, — безжалостно отвечает Миша, глядя ей прямо в глаза.       Олеся сглатывает ком в горле и смотрит на него уже совсем другими глазами. Миша тут же кривится: — Ой, только не надо меня жалеть. Я отдаю отчет своим действиям. Так во сколько поезд? — В одиннадцать, — тут же срывается у неё. — Ложись.       Миша приподнимает одеяло рядом с собой. Он всё ещё голый и мокрый.

***

      Олесю качает в такт мчащемуся сквозь метель составу. В плацкарте с ней всего пара человек. В этой железной колыбели не спится совсем. Поэтому она курит в тамбуре одну сигарету за другой, глядя на предрассветные сумерки, которые с каждым часом становятся светлее. Иногда она подносит пальцы ко рту, грея их дыханием, и снова выводит буквы на стекле, чтобы они не запотевали:       МИША.