Плывущие свиньи

Августовские сумерки накрыли неожиданно. Поплавок слился с тёмной гладью воды, на которой отражалось звёздное небо, а туча гнуса невыносимо терзала. Не клевало.  Из этого следовало закругляться, но прежде чем уйти, он долго вглядывался в мрачное озеро, пока не начала кружиться голова, создавая иллюзию, будто плывёшь-плывёшь-плывёшь, и так мирно на душе… В детстве успокаивающая медитация обернулась ловушкой; он так долго смотрел, что свалился в воду, барахтаясь, глотал панику, пока старший брат не вытащил. Хаширама… Он думал о нём каждый день, даже когда забивал голову бумагами, которые подкидывали день ото дня, все мысли сводились к нему. Волосы у Хаширамы блестели под солнцем, блестели глаза памятуя о идеях, он блестел, весь блестел, ослепляя Тобираму; он слепо, так сильно любил его. Эта слепота привела в руки к Учихе.  Тобирама безумно любил брата, ненормально много, а Хаширама любил мир несмотря ни на что. Когда Хаширама в качестве гаранта мира отдал другу младшего Сенджу — его жизнь — ибо брат за брата, то Учиха в краткий миг пожал ему руку, а Тобирама остался в стороне; смирился. Должно быть, правителям приходилось принимать сложные решения, и сей раз был самым тяжёлым, так как уходя, как подобает брату, он не попрощался ни жестом, ни взглядом, не сказав ни единого слова, как положено правителю, хладнокровно возвратился тем же путём, который тактически до боя возвёл Тобирама. Так обычно уходят, гонимые виной, но принявшие решение. Что-то надломилось в этот миг внутри, но он поддержал брата, как делал всегда, а Учиха сказал, что отныне он мертвец, его жизнь в его руках, но убивать сразу не намерен, и месть его настигнет в самый неожиданный момент, пусть живёт, изводится, боится, сберегает каждый вздох, считая, что каждый день для него последний. Так шиноби стал призраком: днём был прозрачен, а ночью невидим, так и блуждал то у водоёма, то по саду, то по коридорам чужого дома как неприкаянная душа. Он пробирался сквозь потёмки и лапистые ветви дубовых не ориентируясь на зрение, а чисто по мышечной памяти. Тропка вывела к дому, в котором Тобирама второй год жил с бывшим уже врагом. Они сжились самым естественным образом, стоило в первую же ночь перейти черту близости. Тобирама не издал ни звука, а Мадара не скрывал, как ему всё это нравится. Со временем Сенджу стал реагировать, давая понять, что ему приятно, очень даже приятно. В прошлой жизни он был талантливым, многообещающим воином с горящими идеями; в этой со своими страстными помыслами сосуществовал в чужом мире, в котором не мог их реализовать. Но ему любезно позволяли устанавливать что-то своё, на бытовом уровне, позволяя немного жить себя и с концами не утратить собственные границы. Тобирама знал, что он сделает, когда сойдёт с ума окончательно. Мрачный силуэт ссутулившись сидел на веранде, но как заметил Тобираму, пошёл навстречу.  Его ждал тот, кто не любил ждать. Мадара не запрещал ему отлучаться по своим делам, будь это рыбалка или отработка новых приёмов, но было негласное правило не ступать на территорию селения и никому не попадаться на глаза, с чем Тобирама успешно справлялся, так как всегда был благоразумен.  Для посмертного узника у него было крайне много личной свободы.  Но Учиха нервничал, если по прибытию домой, не заставал его, дожидаясь всегда на улице.  В любую погоду. В любое время суток.  А когда дожидался, не злился, а выдыхал.  — Я был на рыбалке. — сказал он тихо, всматриваясь в Мадару. Учиха молчал. Его шаги были дёрганые, но как всегда уверенные, без завала, а во мраке черты читались плохо, лишь чакра его, слишком объёмная и большая, хаотично бежала по каналам. Когда-то давно, много-много лет назад, совсем юношей, Тобирама поджидал в засаде росомаху. Гражданские жаловались на опасного вредителя, который повадился разорять капканы в без того голодные времена, тогда младший Сенджу решил устранить угрозу лично. Он чувствовал хищника, чувствовал, как он приближается, а откуда нападёт, было непонятно. Не слышал его, не видел, но чувствовал опасным током чакры по жилам в собственном теле. Он никогда не забывал это состояние, и глядя на подходящего Учиху, ощущения были один в один. Мадара остановил его ладонью в грудь, осмотрев искусанные руки, покрытые рукавами в три четверти, от чего предплечья были обнажены, он снял с себя домашний хаори и накинул Тобираме на плечи.  — Когда ты ушёл? — буркнул он хриплым, севшим голосом, перехватывая у Тобирамы удочку и металлический садок с уловом, — да тебя комары ободрали.   Это удилище Мадара лично состругал для Тобирамы из гибкого орешника, хотя от подобного ремесла был далёк. Даже просушил как надо в подвешенном состоянии, интуитивно следуя всем тонкостям, после мелкой наждачкой убирал задиры, а сам шипел от злости. Неуловимые даже для шарингана заносы неприятнейшим образом вонзались до мяса, не оставляя кончиков. Лаком Тобирама покрывал сам, так как особенно любил этот процесс. — В полдень, когда ты вернулся?  Тобирама только сейчас понял, как он замёрз, зябко поёжившись, на контрасте с горячей кожей Мадары. Он странным образом никогда не замерзал, а ночами лип к Тобираме, крадя холод всегда остылой его кожи. Хлопковая ткань грела остаточным теплом Учихи.  — Около четырёх. Принёс тебе свитков, туши, фруктов, немного кое-каких документов, — Мадара покрутил корзинку, усмехаясь острыми, белоснежными клыками, — с полудня и только пять штук?  Тобирама потянулся взором к небу. Под этим звёздным куполом, где сошлись все светила мира, время почти остановилось, но вопреки он оценивал звёздные часы. Летне-осенний треугольник находился почти в зените, а на юге виднелась яркая полоса Млечного Пути — значит время было близко к десяти вечера.  — Я тренировался, потом читал, — указал он на подсумок, в котором книга, — ты ужинал?  — Нет. — Учиха отрицательно мотнул головой. — Я пожарю рыбу, будешь? — риторический вопрос; Мадара будет от Тобирамы всё, он это знал, но всегда спрашивал, — две плотвы и, кажется, остальное судаки. — Буду. — Как Коноха?  Резкая смена контекста заставила Мадару напрячься, хотя косая прядь волос прятала его профиль, но наверное он поморщился. Всегда он так, если речь заходила о селении. Оба понимали, кто конкретно подразумевался под контекстом Конохи. Первые полгода Тобирама прямо, без шифра спрашивал о Хашираме, потом это постепенно сошло на нет, так как после этого Учиха становился крайне раздражителен, а если он в плохом настроении, то портил его всем вокруг; доставалось его приближённым из клана, а те итак изменились по отношению к собственному главе. — Процветает. Стоит и стоит, и нет ей дела до тех, кто волнуется о ней. На веранде у палисадника были раскиданы десятки потушенных окурков, один дотлевал. Мадара забылся, ступая обутыми ногами по доскам, на что Тобирама покосился, пусть пол уличный. Сенджу младший выборочно брезгливый, и в собственном доме главы клана должны были соблюдаться строгие порядки, установленные Тобирамой, но вот голыми руками копаться в грязи — в поисках наживки для рыбы — он конечно не брезговал. Такие белые руки и в мокром перегное; у Мадары дёргался глаз от такого зрелища, потому дождевых червей с недавних пор откапывал сам. У дверей Мадара потянул Тобираму за предплечье, собираясь обнять, посмотрел на него странно. Сенджу видел испарину пота на лбу, его искусанные губы, видел расширенные от нервозности зрачки, а с волос уловил запах табака. Он пенервничал, пока ждал его. Мадара вроде как бросал, так как Тобирама терпеть не мог этот запах, чьи испарения токсичны. В целом, что за глупость, добровольно тянуться смертью, зная, что это когда-нибудь тебя убьёт. Или добьёт. — Завтра я дома, побудем вместе? — Учиха ткнулся носом в кромку серебристых волос, вдыхая запах. — Да, — Тобирама кивнул, подставляясь, — а теперь пусти, займусь ужином.   Упала звезда, она молнией оживила чёрный, мрачный, усеянный огненными крошками небосвод, а хвостик быстро растворился. Тобирама не загадал желания. У мёртвых нет желаний. После ужина Учиха предпочёл снять тревожность самым приятным из всех возможных способов, прижимаясь со спины, он жарко выдохнул в шею. Он не скрывал своих намерений, а Тобираме было достаточно того, что Учиха сильнее и не был ему противен. Он обвил широкими ладонями тонкую талию, чувственно, с тактом, нежно обнимая.  Когда Учиха стал таким ласковым, был ли всегда такой, или как он обещал, усыплял бдительность перед убоем — чтобы не так больно — Тобирама не знал. Он дёрнулся от раскалённой кожи, собственная холодная, сливочная, до сих пор за эти годы не привыкла к столь горячим касаниям. Как и к нежностям. От врага. — Давай здесь… — пробормотал Мадара, губами вжимаясь в пульсирующую жилку.  Их первый раз прошёл в тишине — в первый же день — когда младший Сенджу осознал, что он военный трофей, и никто его воли учитывать не будет, но тогда он получил разрядку не касаясь себя. Мадара пах костром, ему нравился этот запах; напоминало походы с Хаширамой у очага, где они сидели близко, а Тобирама путался в бурых прядях, украдкой поглядывая на профиль брата.  — Мадара…так не терпится? — оговорился, то значило: «Давай не здесь.» — Сперва я домою… После секса на твёрдом кухонном столе стреляло в копчике, а кроме как на спине Мадара брать его отказывался, хотя Тобираме больше нравилось на животе: так было глубже и жёстче. А может, он просто не хотел никого и ничего видеть, отдаваясь темноте и ощущениям. Но отдавался ли он Мадаре? Ища поцелуя, Учиха развернул его к себе; он поймал его выдох, потом пока ещё сомкнутые губы. Трогая языком отмершие чешуйки кожи, он сухими поцелуями сместился к выразительным скулам, задержался на высокой переносице, потом размашисто лизнул выпуклую, шероховатой текстуры засечку на остром подбородке. Он знал, что все эти шрамы на лице, от руки его младшего брата Изуны, только он  мог так, более чем равный ему по силе.  Шрамы храбрости, или отбитости, ибо так бесстрашно лезть под меч, подставляя лицо мог только безумец. Но наверное Тобирама знал, что один Учиха Изуна стоил десяти рядовых воинов Сенджу. Он всегда брал его на себя, требовательно, отчаянно, почти обречённо, ибо знал, не делай он этого, Изуна бы вырезал их древесный клан под корень, а потом спалил огненным клубом, чей неистовый жар не уступал мощи старшего брата. Мадара кладя ладонь ему на поясницу, опускался ниже, по пути облапывая властным жестом, другой рукой крепко схватился за кисть, указательным нащупывая выпуклую косточку.  Схватил так сильно, ещё чуть-чуть, и сломал бы, так как вспомнил о погибшем брате, и от чьей руки он пал. Но передумал, потому что Тобирама ласково погладил свободной рукой ему грудь, когда Учиха поцеловал его в смык узких губ; он протяжно застонал с открытым ртом, начиная терять ориентацию в пространстве. Мадара вжимаясь в него теснее, ворвался в рот, не отрываясь целовал глубоко, горячим языком сминая чужой язык и немного посасывая; он испивал его, терзал и овладевал буквально одним только  поцелуем.  Когда колени Тобирамы пошатнулись, а рука зарылась в чёрные, жёсткие волосы, хватаясь в поиске баланса, Мадара подхватив его под ягодицами, не переставая целовать, понёс в спальню. Слепой от поцелуя, Мадара ни разу не пересчитал любовником дверные косяки, хотя их было не мало. В комнате Тобирама спрыгнул с него, прохладный шёлк с широких линий плеч каскадом скатился на пол. Свою же юкату Мадара успел небрежно поронять ещё на кухне, до того как начал обжимать Тобираму. Сенджу зачем-то анализировал, что всё это время Учиха был обнажённый, наверное разделся как только подкинул посуду в раковину, а он домывал последние тарелки. Наверное, всё же Учиха хотел заняться сексом там, на кухне. А перекрыл ли он вообще воду? Тобирама не помнил, он ничего не помнил, как только горячее тело льнуло к нему, выпаривая последние воспоминания. На футоне под тяжёлым весом, Тобирама протестуя, немного оттолкнул Мадару.  — Возьми меня сзади… — Я хочу видеть твоё лицо… Тобирама ничего не ответил.  В темноте наверное Учиха видел хорошо, раз уж решился брать его лицом к лицу. Они так часто занимались сексом, что Мадара входил в него без подготовки, но всегда плавно, потом жадно начинал двигаться, не давая привыкнуть.  Когда он вошёл в него, он не почувствовал боли, только приятное жжение, а кровь в паху сладко пульсировала, требуя большего, потому закинув руки на плечи Мадаре, а длинными ногами стискивая до хруста, Тобирама сам уже нетерпеливо толкался навстречу. Сейчас Мадаре тоже не хотелось тянуть, сейчас ему хотелось избавиться от тревоги и забыть, забыть что под ним убийца его любимого брата. Когда Тобирама горячим кольцом сжимался вокруг него, смотрел с таким непристойным выражением лица, красный от возбуждения и мокрыми глазами, то он действительно забывал, кто он такой.  Он забывал себя, а не Тобираму. Глаза напротив, обычно оттенка свежей крови, совсем потемнели от расширенных зрачков…они стали бездной, которая поглощала всё, на что падёт её жадный взор: ночь, звёзды, Мадару… Было хорошо, слишком хорошо… Хватая сильно Тобираме бёдра, с его ногами на пояснице, он насаживал на себя и не держал одного темпа с ним — было не до того — а толкался жёстко, глубоко, часто, и шептал невнятно что-то в шею, которую он причмокивая, мокро вылизывал, а Тобирама в такт фрикциям приятно стонал. Тонкие, острые пальцы заскользили по гладкой и мокрой от солёного пота коже Мадары на лопатках. Когда он был близок кончиться, Учиха вдруг вышел из него, глухо рыча, почти опасно. Тобирама захныкал, ибо прерванный оргазм действовал ему на нервы, а пустота внутри была почти болезненна. Мадара сам был готов взорваться — прямо внутри — потому взял передышку, меняя позу, к радости Тобирамы перевернув его на живот, а значит настоящий секс был впереди. Предвкушая, он не сдержал стона удовольствия, когда влажная, горячая ладонь с размаху хлестнула по ягодице, а следом она же властно надавила на лопатки, вынуждая согнуться и открыться. Он ворвался резко, держа железной хваткой бока, и не зря, так как Тобирама начал ёрзать, увиливая от плоти; маленькая мстительность руководила им. — Не двигайся… — прошипел Мадара, переходя на рык, когда всё же вошёл полностью.  Сенджу не мог не послушаться его низкого, такого хриплого голоса, чей тембр исключительно создан приказывать в битве, в сексе, по жизни. Когда Мадара драл его столь ожесточённо, совсем не жалея и очень грубо, унизительно приложив к простыне щекой, но так, чтобы он мог дышать, а другой рукой заламывал ему запястья, вот тогда Тобирама немного верил, что Учиха Мадара всё же его ненавидит, презирает, а занимаются они вовсе не любовью. Это было взаимно; он сам покорно подставлялся пронзающему его члену сквозь боль и слёзы. Сенджу обожал, когда Учиха уничтожал его жестоким сексом, доводя до слёз так, будто хотел убить его одним своим членом, и тогда срабатывали животные инстинкты самосохранения: он вырывался, пытался отползти, срывая голос до жалобного скулежа, бормотал что-то нечленораздельное, сходя с ума от горячей плоти, чья твёрдость и жестокость рвали, доставляя одновременно столько сладости, боли и наслаждения, и тогда он ощущал себя живым, желающим жить эту жизнь…а Мадара грубой силой, тяжёлой массой удерживая его, выдавливая кислород и жизнь из него, всё вбивал-вбивал-вбивал в футон, добиваясь того, чтобы Тобирама совсем распластался, негласно и гласно требуя пощады, которую Учиха безжалостно игнорировал. — Чёрт-чёрт-чёрт, — шипел сквозь стиснутые зубы Мадара, искажённый от удовольствия, весь в поту со сбитым дыханием. Ни с одной женщиной такого не было. Такого хорошего, горячего, восхитительного секса. Наконец-то потерянный оргазм вернулся, хлынув сперва щекоткой по ступням, позвоночнику, и взорвался диким, почти болезненным удовольствием где-то в районе паха, когда Учиха особенно глубоко, под углом который был знаком ему одному, толкнулся со стоном сомкнувшись зубами на загривке. С Мадарой он всегда кончал без рук.  Он доводил до беспамятства, всё делал сам, и сей раз исключением не был, наоборот, накрыло сильнее, так как запасённый оргазм был такой яркий, болезненный, мучительный; припадочная плоть продолжала пульсировать даже когда Учиха содрогнулся, сливая напряжение, тревогу и просто частичку себя в чужое нутро. — Мой, только мой, — шептал Учиха у виска. Закатывая глаза, захлёбываясь слезами, слюнями, громкими вскриками, Тобирама конвульсионно дёргался, что привело к нешуточной судороге мышц, пока Мадара насильно его удерживал, наваливаясь доминирующим весом. Тело обмякло, одновременно болезненным током простреливаясь в мышцах и суставах. Мадара кончал всегда долго, сразу не вынимал, смакуя влажные и тёплые ощущения вокруг плоти, придавив всем телом, пока Тобирама не заставлял его слезть. Он лениво скатился с него, не выпуская из рук, и умостил Тобираму себе на грудь. Учиха был прекрасным любовником, но бестолковым врагом, ибо доставлять столько удовольствия убийце родного брата… — Тобирама… — просипел Мадара куда-то в висок, ощущая прерывистое чужое дыхание. Ему так нравилось слушать его дыхание, ощущать живой пульс, тепло его прохладной кожи даже после горячего секса. Учиха судорожно вдохнул запах тела Тобирамы, который благоухал бутоном мирта, чьи побеги цвели летом, требуя много солнца и света, а белоснежные цветки распускались чуть позже, где-то в августе, обозначая символ мира и тишины. Мадара не свет и не солнце, как Хаширама, но ему очень нужны были мир и тишина, потому он умерил дикое пламя до очага, домашнего и мирного, отогревающего и оберегающего домочадцев подле него. Тобираму. Он не ручной костерок, который тушат истаптывая ногами, а необузданная стихия, которую может укротить только другая стихия, как ливнями тушат пожары. — Знаешь что? — хрипло тихо спросил Мадара. Ради Тобирамы он стал чуть мягче, тише ругаться, не ворочаться ночами, так как у него чуткий очень сон, особенно вдали от дома.  Особенно под боком того, кто мог отнять жизнь в любой момент, и он будет прав, ибо таков уговор.  Но для ожидающего свою смерть, Сенджу был чрезвычайно спокойный.  Смирённый. Равнодушен, потому что умер давно, когда брат его обменял на мир.  Но Мадара хотел, так хотел для него создать другой мир, вдохнуть в него жизни, чтобы Тобирама жил с ним, улыбался ему и дыхание его никогда не прерывалось… — М? — только и вырвалось, в голове было пусто, а голосовые связки болели. — Давай спать. Больше зябкого предосеннего утра Мадаре не нравилось пробуждаться одному. Первым делом он нащупал место рядом, но там было пусто и холодно, а значит Сенджу проснулся давно. Никогда ещё Учиха не опережал его, а Тобирама никогда не будил, хотя просили об этом. Какое-то дурное предчувствие его посетило; он подорвался как подпалённый.  — Тобирама? — голос дрогнул, то ли от холода, то ли от беспокойства, — Тобирама?!  Дом отозвался пустотой и запахом торфяной земли и озона, так как двери веранды были нараспашку. Мадара выбежал на улицу, которую заволокло сливочно-густым, тревожным туманом, ему было плевать, что он босой и нагой, а премерзкая почва под ногами чмокала. Он возвёл дом специально вне Конохи, внутри обруча дубравы, а вокруг были печати, чьи знаки прослеживали чужаков. Никто не увидит.  Докуда в таком виде собрался дойти на чистой панике он не узнает, ибо Тобирама выбрался с той самой тропинки, которая вела до Конохи. Обычно он ходил другой, ведущей к водоёму или прогалине тропе.  — Где ты был?! — крикнул Учиха, и голос у него надломился, резанув уши злой нотой.  — Собрал немного трав, — Тобирама прижимал к груди непонятного происхождения связку цветов; наверное, целебные травы там тоже были, Учиха не разбирался, — почему ты голый? Холодно же, идём домой, заварю чай… Тобирама был невозмутим, но от чего-то светился, может так казалось из-за того что светало, и лучи мерцанием ложились на бледной коже. На изящной шее расцветились всеми цветами побежалости отметины, которые ночью Мадара собственнически оставлял на нём. Это немного успокоило. Сенджу сделав шаг к нему — держа в одной руке букет — первый обнял Мадару свободной рукой, очень крепко; обычно было наоборот. Мадара растерялся немного, но рефлекторно прижал к себе ещё сильнее, а растущая тревога стихла.  — Так рано? Сейчас шесть утра, а ушёл ты когда? — он почувствовал специфичный аромат; раньше не видел подобных красных цветов в округе, но они были знакомы… — терпеть не могу когда вот так пропадаешь… Мадара укусил ему шею, сразу слизывая припухлость. Он злился, чертовски сильно злился. До кипятка в жилах злился, а суставы на челюсти страшно хрустели.  — Я был там недолго, проснулся рано. — Сколько раз я просил будить меня?!  — Примерно каждый день, умножить это на бесконечность, то выйдет… — Тобирама нахмурился на свой манер, — что мы просто разные. Разный цикл сна. — Ты меня не понимаешь. — сказал Мадара тихо, спокойно, без злобы или угрозы в голосе. — И не стараюсь. — без никакой окраски, Тобирама выдохнул ему в ключицу. Он выпустил из объятий, чтобы посмотреть на него. Его глаза, как про себя отметил Мадара, были холодными. Безразличными. А рука его, на пояснице Учихи, вяло покоилась. Равнодушно. Беспокойство обернулось гневом. — Никогда, больше никогда так не делай, меня бесит что ты так пропадешь! — отдирая от себя чужую руку, он крепко стиснул ему кисть.  — Можешь сломать мне руку, если тебе полегчает. — смотря прямо в душу стеклянными глазами сказал Тобирама, — а лучше убе… — Замолчи, — резко прервал Мадара, даже слишком резко.  Мадаре надоела бесмысленная дискуссия, окольные разговоры, а хуже всего — он жутко испугался фразы, которую оборвал. Тобирама ждал этого? Хотел? Так ли ему было всё равно на свою жизнь?  С Мадарой. При этой мысли ком в глотке заставил задохнуться, его лизнули гадкие чувства страха… Он как улитка липко ползал по шее. Мадара так крепко обнял Тобираму, что у того замерло дыхание; лицом он уткнулся ему в шею и всхлипнул. Он пах миртом, мокрой корой и сладкими листьями…последние два — какие-то новые ноты, но не важно.  Такие широкие, крепкие плечи хрупко содрогались, а Тобирама молчал и просто стоял.  Впрочем, через какое-то время, когда Мадара затих, Тобирама отстранился от него.  — Не злись давай. — заглядывая в лицо, Тобирама ласково обвил ему шею и нежно поцеловал во внутренний уголок глаза, а потом загадочно улыбнулся: краями губ, от чего улыбка казалась снисходительной ухмылкой… — Я буду оставлять записку, перед тем как уйти, будешь знать, где я и когда вернусь, договорились? Мадара кивнул, потом взволнованно вздохнул, так как окатило живым теплом живого человека, а поцелуй был таким заботливым; он весь утонул в приятной щекотке, всё тело пошло мурашками, и не от влажного тумана… Тобирама никогда не узнает, что этот поцелуй для Мадары интимнее и волнительнее секса. Несмотря на перепалку, Тобирама определённо был в приподнятом настроении, а подобного с ним не случалось никогда за два года в компании Мадары, но тем не менее, он улыбался, от чего сердце бешено заколотилось где-то в глотке, но от счастья ли… От тревоги. Он уже такой вернулся, радостный, откуда-то из леса… Учиха вспомнил, что младший Сенджу так улыбался только Хашираме. Также Мадара травником не был, но логически понимал, что травы до рассвета в тумане не собирают, лучше когда сошла роса, а солнце ещё высоко.  Но Тобирама взяв его за руку, сплетая пальцы, повёл домой, и тогда все сомнения стёрлись.  На утренней кухне было светло. Полоска света жёстко делила стол пополам, а по разные стороны сидели они, чьи лица погрузились в свет и мрак. Тень поглотила Мадару, а свет сиял на лице Тобирамы. Этот чёртов иррациональный барьер Мадару нервировал. Будто они разделены, хотя были так близко, попивая чай на расстоянии вытянутой руки, но будто каждый в своём мире.  Разобщённо. Как чужие. Травы Тобирама использовал из старых запасов, а странный «травяной» сбор поместил в керамический кувшин. Поставил его в своём небольшом кабинете, который ему выделил Мадара для чтения, бумажной работы и прочего времяпровождения. Учиха всё же спросил, не просушит ли он предварительно травы, как делал всегда, и зачем эти поставил в воду. Всё таки эти цветки ему не нравились, они отталкивали, были слишком красные, несуразные, небрежные с хаотично туда-сюда торчащими как у огромного паука лапы тычинками. Они тревожили. От них несло смертью и тянуло могильником. Очень много вопросов было, вместе с этим тревога противно облепляла лицо, холодной, гадкой грязью, и так же быстро твердела, лишая мимики и возможности дышать. Тобирама рассмеялся, мол, Учиха, ты глупыш такой, давай я тебя лучше поцелую…и целовал же, чуть ли не мурлыкая в поцелуй, забравшись Мадаре на колени целовал. Так и забылось, потому что Сенджу целовался так, что можно было забыть собственное имя, себя, глас рассудка, тревоги и какие-то там подозрения уже не имели значения. Это всё было тогда, до поцелуя, потому что раньше было раньше, а теперь есть теперь. Теперь Тобирама с ним.  Весь день они провели вместе, благо погода выдалась погожая. Спарринг, конечно, вышел дилетантский — как игра в поддавки — так как Мадара не бил даже вполсилы. Впрочем, не исключено, что ему  было просто лень; он был сытый сексом, стряпнёй Тобирамы, мирной жизнью и своей властью. Зато было замечательно валяться на земле, прогретыми горячкой недобоя телами и пялиться на небо. Взбитые молочной пеной облака, осели будто на краю небесной чаши, хотелось зачерпнуть их ложкой и съесть.  У Тобирамы рефлекторно набралась вязкая слюна во рту. Они часто смотрели на облака с Хаширамой, и у него был такой полёт фантазии, он дурачился и чего только не видел, а Тобирама нет. Старший брат смеялся, подтрунивая, что у младшего совсем нет воображения, поэтому так вкусно, подробно рассказывал то, что было там, на небе: про каких-то несуществующих животных, что там облако похожее на любимый десерт, даже их учителя по каллиграфии, вредного и сварливого Тацуму, а Тобирама смеялся и ощущал тепло в груди… Хаширама вспышка жизни, с ним всегда было весело… Интересно, смотрел ли он на облака так же, без Тобирамы? Возможно, с кем-то другим. Он уже никогда не узнает. — Я хочу съесть облака. — вдруг признался Тобирама. — Ты проголодался, вернёмся? — проявил практичную сообразительность Мадара. — Вон то облако, — указал он рукой ввысь, — съел бы, похоже на молочную пенку. — Хочешь что-то молочное? Я принесу в следующий раз. Не то. — Нет…просто, иногда облака похожи на еду. На что-нибудь. — Хм…это как? — Мадара глядел на профиль Тобирамы как завороженный. — Ну посмотри, на что похоже? — Тобирама ладонью мягко повернул ему голову от себя на небо; у Мадары от чего-то перехватило дыхание. — На…дым? — ладонь пропала. — Ничего другого не видишь?  — Нет…но когда отливать ходил, видел там гриб, похожий на задницу, хочешь, принесу? — Мадара расхохотался.   Совсем не то. — Нет, не надо. — удержал он Мадару за предплечье. — А что должен был увидеть? — искренне спросил Мадара, почесав типичным для него движением густые волосы. — Не важно, — сказал Тобирама, прикрыв глаза с нахмуренными бровями, — я вздремну? Можешь меня оставить. — Поспи, я буду рядом. Тобирама почувствовал, как чужая тёплая рука накрыла его собственную. — А вон те облака похожи на плывущих свиней, знаешь, есть такое поверье, что они к дождю, — трактовал Мадара, близоруко щурясь — …Тобирама? Тобирама спал. Хотя уголки губ его ходили, будто сминал их, удерживая смех, но наверное ему снилось что-то хорошее… Мадара сожалел, что не успел ему рассказать то, что вспомнил из детских воспоминаний, ведь не копался там со смерти Изуны, но ради Тобирамы нарыл что-то соответствующее теме… Да и не по дневному небу он, не по солнцу и облакам; он больше по ночи, звёздам и луне, вот там он бы много чего Тобираме рассказал, надо бы, на днях… Последние три дня Мадара проводил дома с Тобирамой. Лично оповещать Хокаге даже об столь долгом отсутствии не понадобилось, было достаточным отослать сокола с посланием. Дожди всё таки были, орошало крупными каплями безостановочно, потому они в основном занимались домашними, беззаботными делами: спали, готовили, читали и делили близость. Сенджу был сам не свой, или просто непривычным, так как повеселел, посветлел, ласкался и даже просыпался после Мадары.  Наконец, они разделяли жизнь на двоих и всё налаживалось.  Учиха был счастлив.  — У тебя родинка на шее, — Тобирама коснулся губами упругой, округлой отметины, от чего Мадара незаметно задрожал, — прямо по центру.  — Да? — нащупал он; и правда, была, — не знал. — Метка человека, который переродился, чтобы отыскать незабытую любовь из прошлой жизни, или близкого друга…легенда такая, — пояснил Тобирама, продолжая разминать чужую шею, — ну или когда у человека тяжёлая судьба. — Прошлые жизни…бред, я в такое не верю, в судьбу тоже, — скверно усмехаясь, Мадара покрутил шеей, подставляясь массирующим рукам, — из твоих уст звучит странно. — Говорю же, легенда. Просто вспомнил, бабушка рассказывала, у Хаширамы такая же…дождь кончился. Подышим?  Ночь дымилась испариной после дождя, а на небе было много звёзд. Они ступили с веранды. Мадара подал руку Тобираме, так как гладкие от сырости ступени были скользкие.  Тобирама ухватился за его руку, и стиснул крепко, до онемения суставов.  В бликах растущей луны и сырой росы перламутром замерцало его лицо, и Мадара на краткий миг задержал дыхание. — Как много звёзд… — посмотрел Тобирама на небо.  — Да-да.. — тут же поддержал Мадара, ибо наконец почувствовал себя в своей стихии. Он рассказывал, что все звёзды живые, возможно даже души умерших людей, а самые яркие это недавно ушедшие, но обретшие покой на холодном небе, что сюрикены, метательные звёзды шиноби, чья ловкость сравнима с неуловимостью ночного неба, что звезды Орихиме и Хикобоши это несчастные влюблённые, разделённые Млечным Путем, которым Боги дозволили встречаться лишь седьмой ночью седьмой луны раз в год, если небо чистое… А Тобирама слушал и слушал, потому что не видел в Мадаре такой детской увлечённости никогда, но он был старшим братом; они всякое такое знали, чтобы втирать своим младшим братьям…да, Мадара когда-то был старшим братом, и наверняка рассказывал это Изуне, а сейчас пересказывал его убийце… Жизнь и правда пошутила над ним, жестоко, но Мадара ещё более жёстче усмехался над жизнью, будто она есть одна глупая шутка.  Учиха хотел что-то сказать, помимо звёзд, именно так показалось Сенджу.  Вдруг, сверкнула молния.  Мадара смолк, сильнее сжав Тобираме ладонь.  — Тобирама… — Да?  Они поймали друг друга взгляды. У Мадары были длинные ресницы, подметил про себя Тобирама.  — Тобирама, я…я тебя… Внезапно далёкое небо зарычало низким, раненым громом, будто оно болезненно треснуло, так что договорил ли Мадара, что хотел сказать — неизвестно.  Слабые капли брызгали плавно, а Учиха увлёк Тобираму домой; по пути он спросил его.  — Мадара, я не услышал тебя…что ты хотел сказать?  Что он хотел сказать? Что брат его забыл, так как считал его давно погибшим, что он женился и помнить уже не помнит о нём, что убивать Тобираму он не будет, и вообще, жалеет что обманывал и обрёк на живые муки, на тяжёлые испытания, но больше не будет… Будет оберегать. Рядом или издали. Что он свободен, и пусть живёт себя так, как он хочет. Что Тобирама должен быть любимым, и сам любить, деля одно дыхание с достойным его человеком, и сам достоин мира в душе и тёплого дома, а ночами нежных и защитных объятий. Одно слово Тобирамы, и он сделает так, чтобы войн больше не стало. По его желанию оставит только их двоих. И брата его, если он будет ему только братом.  Чтобы он забыл Хашираму. Чтобы оставил его той несчастной женщине, пусть она нянчится с ним, а Мадара подарит ему очаг и покой.  Что мир ему подарит.  Он мог так.  А Хаширама пусть живет в своём, Тобираме места там нет, его — рядом с Мадарой в новом их мире. Это он хотел сказать…но не сказал, потому что ненавидел громы по детской памяти и скажет потом — завтра — но в голове репетиция звучала неплохо. Примет ли это признание Тобирама?  А простит ли? Если нет, то даст хотя бы шанс. Судя по последним позитивным событиям — да. А останется ли? Он боялся, дай он ему свободу, Сенджу от него уйдёт; может, поэтому не сказал. — Мадара, я схожу на пробежку, потренируюсь, потом мы сходим куда-нибудь? — нежная окантовка белых ресниц ласково целовала голую кожу груди. Тобирама пробудился раньше, но Мадару это больше не тревожило.  — М? Да…я хотел тебе предложить… — сквозь сон обнял он Тобираму, который уже был в уличном, — давай отправимся в путешествие? В другие страны? Очень надолго…пойдём на источники… — Обязательно. — Тобирама, кажется улыбался, Мадара ощутил по тону, по поцелую на собственной щеке; его осчастливило, что Сенджу был в хорошем настроении, — я вернусь.  Почему-то в голове вдруг чужой голос рявкнул «не вернётся», или то было спросонья… Тёплые, одновременно прохладные руки Тобирамы покинули его, а сам он быстро, бесшумно ушёл. Мадара остался досыпать свежее, мягкое, бестревожное утро, а смятые простыни и запах Тобирамы ласково обволакивали. В груди не теснило, а грело. Голова немного болела, то ли сосуды пережало, то ли нехватка кислорода, но  Мадара, кажется, переспал и норму превысил, так как было солнце уже высоко.  Всю ночь они занимались любовью. Мадара видел его лицо, глаза, целовал ему губы и ловил его удовольствие толчками в такт, но… Тобирама и так плакал из-за оргазма, но в этот раз плакал совсем по-другому…до того, как Мадара его довёл, и тихо, почти украдкой, на вопрос ответил, что ему слишком хорошо, и Мадара ему поверил.  Дома было пусто.  Но Учиха помнил, что он вернётся, тогда он признается ему, потом они бы готовились к дальнему путешествию.  Только вдвоём. К вечеру, с густеющими сумерками Мадару накрыло тревогой.  Тобирама до сих не вернулся.  На самом деле после полдника, потому он отвлекал себя как мог бытовыми делами. Так он сменил пару скрипящих половиц, разобрал хлам на кладовке и на собственном столе. В кабинет Тобирамы он не входил, так как там был его личный порядок, похожий на хаос.  Но…ноги сами сейчас привели туда. Туда, где был абсолютный порядок, слишком аскетичный для Тобирамы, а на столе лежал огромный лист размером с приличное полотно; там же стоял кувшин с увядшими цветами… Некоторые лепестки рассыпались на бумаге. Чёртовы цветы, он видел их там, в Конохе, где тоскующий по брату Хаширама посадил их в собственном саду… Ликорисы? Да… Учиха побледнел, каждой клеткой ощущал, как кровь отхлынула; органической способностью, врождённой интуицией, чутьём, заточенным битвами, почувствовал что-то неладное, большую беду. Он омертвело подошёл к столу, зажёг лампаду, которая стояла рядом, будто знала, что понадобится.  Осталось самое сложное… Мадара не хотел брать этот лист в руки, тем более читать содержимое, но всё же пришлось; оттягивая процесс, он обмер, наблюдая, как чадит масляная лампада, потом решился.

Мадара.

С чего бы начать? Начну с того, из-за чего всё это началось. Я знаю, ты меня не простишь никогда, а я не испытываю вину за смерть твоего младшего брата и просить прощения не буду, ведь это были войны, я делал то, что должен был. И если надо, убил бы Изуну снова, такова истина. В тот день я виделся с Хаширамой. Я не мог уже, так скучал по нему, начал видеть его во снах каждую ночь. Ты сказал ему, что давно убил меня, в первый же день, так что он был сильно удивлён, и рад, и…сказал, что не примет меня обратно. Сказал, что это будет стоить мира и вашей с ним дружбы, что уговор есть уговор. Хаширама всегда такой, он никогда не нарушает данного своего слова. Но я всё равно был счастлив, хотя бы увидеть его… И он ценит тебя, очень ценит. Ты не сказал мне, оказывается он женился. Ты вообще мало что говорил, эту твою черту я всегда уважал. А наш секс мне нравился, я ощущал себя живым, и тогда понимал, что оказывается я хочу жить…но этого было мало. Последующие строчки были заколоты вдумчивыми точками, будто долго размышляли, писать или нет, но всё же решились. Плывущие свиньи? Серьёзно? Я всё слышал тогда, но сделал вид, что нет. Хотел засмеяться, потому что такая глупость, еле сдержался. Выдумал ты это или нет, но было интересно. И, дожди потом всё таки были. Что ты хотел сказать, когда гром оборвал? Что ненавидишь меня? Презираешь меня? Знаю, ты меня так сильно ненавидишь, потому растянул себе удовольствие, а мне — пытку. Передай Хашираме, что я его...передай мои наработки. Они на столе в папке. Я лишил тебя возможности личного отмщения, но я больше не мог ждать. Извиняться за это не буду. Но твоя месть удалась, всего лишь прелюдии, а я не мог выносить это. Уже не мог. Оставил тебе записку, как и обещал, но где я и когда вернусь…без этого. Без свободы я жил не себя, не свою жизнь и я так больше не мог. Не ищи меня, не найдёшь. Тебе это уже не надо. Ждать меня, чтобы убить. Так что…не жди. P.S.Если вдруг выйдет так, что мы встретимся когда-нибудь, а я буду свободным, ты не врагом, крикну тебе «эй, привет, плывущие свиньи.» Это бред…только ты мог сказать такое, ха. Я буду помнить эту нелепость несколько жизней подряд. Но вспомнишь ли ты?

Сенджу Тобирама.

Он не помнил, сколько прошло времени, но было уже светло…а сколько раз светало, непонятно. Кажется, даже кто-то приходил, печати сработали, потому до порога не дошли. Прошло ли мгновение, прошёл ли день или много дней — Учиха этого не понимал, потерялся не только в понятиях, а в целом в жизни, в умирающем мире гинул, а как дошёл до их спальни, вовсе не помнил. В какой-то момент он задыхался, этот приступ часто настигал, но то было после смерти Изуны, а когда стал жить с Тобирамой, такого уже не было. Он очнулся на полу, попёрхиваясь от боли в трахеях, пытаясь удушиться или забыться запахом Тобирамы, который отчаянно вдыхал с его юкаты. Никогда в жизни ему не было так холодно, его лихорадило морозом, по низу живота ходили водороды тошноты и было невыносимо больно, но локацию боли он определить не мог. Было пусто, он уже не мог позволить себе какие-либо эмоции. Тобирама был везде и нигде, он был в этих предметах, до которых касался в этом доме. Был в этом аромате и остался остылыми следами губ на жаркой коже Мадары. Но не было его самого. Он думал, что надежда умирает последней, но её убили первой. Он забрал у него Изуну, а потом самого себя. Мадара больше никогда не будет ждать Тобираму, он будет его искать, и найдёт. Не в этом мире, так в другом, переродится столько, сколько надо, посетит все миры и вскроет все Вселенные, если надо будет, создаст новый мир, но найдёт, ровно столько раз, чтобы быть вместе и больше никогда не разлучаться и не играть во врагов, пусть будет ему если не любимым, то другом, братом, отцом или даже прислужником, но он найдёт его и будет с ним.  А сейчас он ляжет спать, так как пустой дом и моральное истощение усыпляли. Он постарается догнать Тобираму во снах, и сказать, что он свободен, а завтра он решит, придумает что-нибудь, или имя его не Учиха Мадара.  После сна он отправится в путешествие один, будет гонимый как мусор вдоль дорог, но найдёт Тобираму. Обязательно отыщет. Да, именно всё так и будет.  Пора спать.