Джаз и револьвер

Нью-Йорк, 1924 год. Город задыхался от жары и запретов. Воздух здесь пах дождём, жжёной резиной «Фордов» и дешёвым спиртом, который бодяжили в подвалах Бронкса. Это была эпоха, когда закон был лишь скучной строчкой в газете, а настоящая жизнь начиналась после полуночи, под землёй. Альбер, парень с волосами, цвета дубовой коры и смуглой кожей, поправил запонку — тяжёлую, золотую, в форме львиной головы. Его мир состоял из симметрии: идеально выглаженные брюки с острыми, как бритва, стрелками; ровные стопки банкнот в сейфе; безупречная улыбка, которая никогда не доходила до угольных глаз. Он был «чистильщиком» при синдикате — человеком, который превращал кровавые разборки в досадные недоразумения. Клуб «Алый Соловей» встретил его привычным ударом по чувствам. За дверью с узким смотровым окошком скрывался хаос: густой, как патока, дым сигар «Гавана» окутывал зал, в котором задыхался саксофон. На сцене певица в платье, расшитом тысячами чёрных пайеток, извивалась в свете прожектора, и казалось, что она покрыта чешуёй диковинной рыбы. Альбер сел за свой столик в углу. Официант, не спрашивая, поставил перед ним стакан с «чаем» — на самом деле это был контрабандный скотч, обжигающий горло торфом и вереском. — У вас развязался шнурок, мистер Кроссман, — произнёс низкий голос прямо над его ухом. Альбер не вздрогнул, но его пальцы на стакане напряглись. Рядом стоял незнакомец. С ало-красчными волосами, глазами цветом крепкого, сладкого вина кожей, похожей на фарфор.Он пах по-другому: не дешёвым барбершопом, а морем, приторными яблоками и чем-то неуловимо опасным. Его звали Кейлом . Он был «бегуном» — тем, кто гонял катера с алкоголем из Канады, проскакивая сквозь береговую охрану, как игла сквозь ткань. Кейл сел напротив, не дожидаясь приглашения. Его расстёгнутый жилет и небрежно повязанный галстук казались Альберу вызывающими. — Вы слишком напряжены для этого места, — он улыбнулся, и свет софитов отразился в его глазах, сделав их почти прозрачными. — Расслабьтесь. Здесь все грешники. Их встречи стали ритмичными, как блюз. Они встречались в портах, где туман лизал борта ржавых барж, и в роскошных пентхаусах, где шампанское лилось в пирамиды из хрусталя. Однажды ночью Кейл привёл Альбера в свою каморку над заброшенной типографией. Там пахло типографской краской и пылью. В углу хрипел старый граммофон. — Послушай, — прошептал юноша, опуская иглу на пластинку. Послышалось шипение, а затем — одинокое, надрывное соло на трубе. Звук был таким чистым, что Альберу показалось, будто он видит его в воздухе в виде золотых нитей. Кейл подошёл сзади и осторожно положил ладони на плечи Кроссмана. Сквозь тонкую ткань пиджака Альбер почувствовал жар его рук. Весь его мир, выстроенный на логике и порядке, начал плавиться. — Зачем ты это делаешь? — спросил брюнет, глядя на вращающийся виниловый диск. — Рискуешь собой ради этого города, который тебя сожрёт и не заметит? — Я живу ради этих минут, — Кейл прижался щекой к его виску. — Когда музыка заглушает выстрелы. Когда я стою в этой пыльной дыре, и ты здесь, со мной. Порядок — это скучно, Беру. Позволь себе немного хаоса. В ту ночь Альбер впервые не вернулся домой к рассвету. Он остался слушать, как Кейл дышит во сне, пока за окном Нью-Йорк просыпался грохотом молочных фургонов. Но мафия не прощает тишины. Конкуренты из семьи Моретти решили, что поставки Хенитьюза слишком хороши, чтобы принадлежать кому-то другому. Альбер стоял в дождливом переулке, сжимая в кармане холодную рукоять револьвера. Сердце колотилось в ритме чечётки. Он видел, как люди Моретти зажали Кейла у кирпичной стены. Блеск ножей, приглушённое ругательство, свист рассекаемого воздуха. Кроссман не думал. Он сделал шаг из тени. Его первый выстрел разорвал джазовую безмятежность ночи. — Уходим! — рявкнул он, хватая окровавленного Кейла за руку. Они бежали сквозь лабиринт переулков. Капли дождя смешивались с потом, а ботинки Альбера— те самые, безупречные — теперь были перепачканы в портовой грязи. Они спрятались в подвале «Соловья», среди пустых бочек из-под бурбона. Брюнет дрожащими пальцами пытался перевязать рану на боку Кейла своим шелковым платком. — Идиот, — шептал он, и его голос срывался. — Я же говорил, что это добром не кончится. Ты почти погиб. Хенитьюз, бледный, с мокрыми от дождя волосами, вдруг рассмеялся — тихо и хрипло. — Но ты пришёл. Ты испортил свой лучший костюм ради меня, Беру. Это самый романтичный поступок, который я видел в этом паршивом городе. Альбер замер, глядя на свои испачканные руки, а потом просто прижался лбом к плечу Кейла. Порядок был официально уничтожен. Прошёл месяц. Грохот выстрелов стих, а Моретти внезапно обнаружили, что их счета пусты, а склады сожжены — Кроссман знал, куда бить, чтобы не оставлять следов. Они стояли на веранде небольшого дома на побережье Лонг-Айленда. Здесь не было смога и криков газетчиков. Пахло солью, соснами и свободой. Альбер вышел на веранду, накинув на плечи Кейлу свой старый кашемировый кардиган. Рассвет над океаном был не золотым, как в городе, а нежно-розовым, почти прозрачным. — Знаешь, чего мне не хватает? — спросил юноша, щурясь на солнце, пока оно игралось с его волосами, создавая пожар на рыжей голове. Альбер напрягся: — Чего? — Того паршивого саксофона из «Соловья». Кроссман усмехнулся и вытащил из кармана маленькую коробочку. Внутри лежали две пластинки и билеты на пароход до Европы. — В Париже тоже играют джаз, Кейл. И там за него не сажают в тюрьму. Хенитьюз обернулся, его лицо засветилось той самой улыбкой, которая когда-то разрушила самообладание Альбера. Он притянул его к себе, и в этом объятии не было ни мафии, ни запретов, ни теней прошлого. Над океаном всходило солнце, и в его лучах блеск пайеток на старых костюмах казался просто пылью, которую наконец-то смахнули с сердца. Они были свободны. И их личный джаз только начинался.