Жаль, что мы встретились

Управление федеральной полиции встретило Шарля привычным гулом. Он толкнул тяжелую стеклянную дверь, и звуки обрушились на него — телефоны, голоса, стук пишущих машинок, шорох бумаг, чьи-то шаги, обрывки разговоров. Все это смешивалось в один бесконечный, монотонный шум, который, казалось, вибрировал в воздухе, проникал в уши, в голову, в самую душу. Запах дешевого кофе и канцелярской пыли. Пот и страх. Бюрократия и безысходность. Шарль прошел через турникет, кивнул охраннику — толстому мужику с сонными глазами, который даже не поднял головы от своего журнала. Поднялся на третий этаж по лестнице, избегая лифта — там вечно кто-то курил, и запах табака смешивался с запахом мочи, создавая тошнотворную смесь. Он пришел сдавать отчет. Формальность. Чистая формальность. Операция провалена, легенда раскрыта, но бумажки все равно нужно заполнять. Кому-то наверху нужно было зафиксировать, что агент Леклер вернулся, что он жив, что он все еще существует. Бюрократия не терпит пустоты. Даже когда внутри пустота. Шарль сел за свободный стол в общем зале. Пластиковая поверхность, поцарапанная, с пятнами от кофе. Монитор старого компьютера тускло светился. Кто-то забыл на столе папку с бумагами — он отодвинул ее в сторону, даже не взглянув. Вокруг кипела работа. Сотрудники отдела бегали с папками, кричали в телефоны, спорили, курили в коридорах, пили кофе из пластиковых стаканчиков, строчили отчеты. Обычный день в управлении. Никто не обращал на него внимания. Он был просто еще одним агентом, который вернулся с задания. Одним из многих. Шарль достал чистый лист бумаги, посмотрел на него. Белый, стерильный, без единой помарки. Как его отчет. Как его совесть. Как все, что осталось от него после этих месяцев. Ручка замерла над бумагой. Шарль смотрел на белый лист и не знал, что писать. Он не мог написать правду. Не мог написать, что влюбился в объект. Что спал с ним. Что до сих пор думает о нем каждую секунду, каждую минуту, каждое мгновение бодрствования. Что даже во сне Макс преследует его — является в кошмарах, где все слова звучат снова и снова, где пистолет в руке дрожит, а палец так и не нажимает на спусковой крючок. Он писал сухие, формальные фразы. «Внедрение прошло успешно». — Рука выводила буквы механически, без участия мозга. «Установлен контакт с объектом». — Контакт. Смешное слово для того, что было между ними. «Получена информация о структуре картеля». — Информация, которая теперь никому не нужна. «Легенда раскрыта при невыясненных обстоятельствах». — Невыясненных. Он знал, при каких. Он нашел фотографию. Он понял, что Макс знал с самого первого дня. «Агент эвакуирован». — Эвакуирован. Убежал. Сбежал, поджав хвост, с пистолетом в руке, который так и не выстрелил. Слова ложились на бумагу ровными строчками. Чисто. Аккуратно. Формально. Шарль смотрел на них и чувствовал, как внутри все переворачивается.

***

После отчета он вышел в коридор. Остановился у окна, закурил — хотя не курил уже года два. Сигарету ему дал какой-то коллега, сунул в руку, сказал: «Держись, парень». Шарль даже не запомнил его лица. Просто кивнул, взял сигарету, прикурил трясущимися руками. Он смотрел на серое небо Мехико. Облака висели низко, готовые пролиться дождем. Где-то там, за этими облаками, было Монако. Море. Мать. Нормальная жизнь. Он представил, как приедет домой. Как мать встретит его на пороге, обнимет, заплачет. Как будет кормить супом с фрикадельками — тем самым, который он любил с детства. Как будет спрашивать о работе, а он будет врать. Как всегда. Как будет сидеть на террасе, смотреть на море, слушать крики чаек. Как яхты будут покачиваться в порту Геркулес, как солнце будет садиться за горизонт, окрашивая воду в оранжевый и розовый. Как все будет по-прежнему. Кроме него. Он будет другим. Пустым внутри. Как те самые люди, о которых говорил Карлос. Как те, кто прошел через ад и вернулся оттуда с пустыми глазами. Шарль затянулся, закашлялся. Глаза защипало то ли от дыма, то ли от слез. Он не знал. Уже ничего не знал. — Леклер? — раздался голос сзади. Шарль обернулся. Рядом стоял Карлос. Куратор смотрел на него с беспокойством — тем особенным беспокойством, которое бывает у людей, видевших много смертей и научившихся распознавать их приближение. — Ты как? — спросил Карлос. — Нормально. — Врешь. Шарль усмехнулся. Усмешка вышла кривой, невеселой. — Ты тоже считаешь, что я плохой врун? — Все считают. — Карлос вздохнул. — Пошли, кофе выпьем. — Не хочу. — Надо. Карлос взял его за локоть, потянул к лестнице. Шарль не сопротивлялся. У него не было сил сопротивляться.

***

Они спустились в столовую на первом этаже. Пластиковые столы, грязные подносы, автомат с кофе, запах жареных пирожков и дешевого супа. В углу трое полицейских в форме что-то бурно обсуждали, жестикулировали, смеялись. Обычная столовая. Обычные люди. Обычная жизнь. Карлос купил два стаканчика кофе, поставил один перед Шарлем. Сел напротив. — Рассказывай, — сказал он. — Нечего рассказывать. — Ты уже неделю ходишь сам не свой. — Карлос размешивал сахар, глядя на Шарля поверх стаканчика. — Я тебя знаю, Шарль. Мы работаем вместе не первый месяц. Ты что-то скрываешь. — Ничего я не скрываю. — А глаза? — Карлос посмотрел на него внимательно. — У тебя глаза мертвые. Как у тех, кто прошел через ад и не вернулся. Шарль молчал. Пил кофе, не чувствуя вкуса. Горячая жидкость обжигала горло, но он не замечал. — Он что-то сделал? — спросил Карлос тихо. — Макс? — Нет. — Тогда что? Шарль посмотрел на него. На этого человека, который столько лет работал под прикрытием, который видел всякое, который мог понять. В его глазах было что-то — сочувствие? Понимание? Усталость? — Ничего, — сказал он. — Просто устал. Карлос кивнул. Не поверил, но не стал давить. Он умел ждать. За годы работы научился. — Отдохни, — сказал он. — Возьми отпуск. Съезди домой, к матери. — Может быть. — Не может быть, а съезди. — Карлос встал. — Ты заслужил. Он ушел. Шарль остался один за пластиковым столом, глядя на остывающий кофе. Черная жидкость в белом стаканчике. Как его жизнь.

***

Остаток дня он бродил по городу. Мехико жил своей жизнью — шумный, яркий, безумный. Люди спешили по делам, продавцы кричали на углах, машины сигналили в пробках. Солнце светило ярко, почти по-летнему, хотя был декабрь. Обычный день. Обычный город. Шарль шел без цели. Просто шел, смотрел по сторонам, пытался отвлечься. Не получалось. Мысли возвращались к одному. К нему. Макс. Его лицо. Его голос. Его глаза. Его слова. «Ты был нужен мне с самого начала. Ты — бонус». Шарль сжал зубы. Прогонял эти мысли, но они возвращались снова и снова, как волны, как прилив, как бесконечный круговорот воды в океане. Он заходил в кафе, пил кофе, не чувствуя вкуса. Сидел на скамейках в парках, глядя на играющих детей. Смотрел, как они смеются, бегают, падают, плачут, встают и бегут дальше. Такие живые. Такие настоящие. Он им завидовал. Бродил по рынкам, вдыхая запахи специй и жареного мяса. Торговцы кричали, зазывали, предлагали. Люди торговались, покупали, уходили с пакетами. Жизнь кипела вокруг, но Шарль был отрезан от нее невидимой стеной. Ничего не помогало. Где-то на полпути он увидел часовой магазин. Небольшой, с витриной, заставленной часами — дешевыми и дорогими, новыми и старыми. Наручные, настенные, карманные. Золотые, серебряные, пластиковые. Они тикали все вместе, создавая нестройный, но почему-то успокаивающий хор. Шарль остановился. Посмотрел на свое запястье. Он снял часы Макса в первый же день. Положил на полку в ванной и больше не надевал. Не мог. Они жгли кожу, напоминали о лжи, о предательстве, о разбитом сердце. Но сейчас, глядя на витрину, он вдруг понял, что ему нужно. Не те часы. Другие. Свои. Он вошел в магазин. Звякнул колокольчик над дверью — тонкий, звонкий, как детский смех. Продавец — пожилой мексиканец в очках с толстыми линзами — поднял глаза от газеты, улыбнулся. — Чем могу помочь? — У вас есть «Hublot»? — спросил Шарль. Продавец удивился. Брови полезли на лоб, очки сползли на нос. — Дорогие часы, — сказал он. — Есть, конечно. Для таких клиентов — всегда есть. Он достал из витрины несколько моделей. Раскладывал на бархатной подложке, как драгоценности. Шарль смотрел на них и не видел. Черные, золотые, серебряные, с хронографами и без, на коже и на металле — все они сливались в одно пятно. Потом ткнул пальцем в первые попавшиеся. — Эти. Продавец закивал, заулыбался. — Отличный выбор, сеньор. — Он говорил быстро, захлебываясь словами. — Керамический корпус, золотые вставки, хронограф, водонепроницаемость до ста метров, сапфировое стекло, механизм швейцарский, гарантия два года... Шарль не слушал. Он смотрел на часы. Они были почти такие же, как у Макса. Не те, что подарил он, но очень похожие. Та же марка. Тот же стиль. Та же тяжесть, та же основательность, та же уверенность. Он расплатился, не торгуясь. Отсчитал купюры — много, слишком много для простого водителя, но ему было плевать. Деньги ничего не значили. Вышел из магазина, держа коробку в руках. Коробка была тяжелой, обтянутой темной замшей, с золотым тиснением. Дорогая. Красивая. Пустая. На улице остановился. Прислонился к стене, открыл коробку. Посмотрел на часы. Черный керамический корпус. Золотые вставки. Сложный циферблат с тремя маленькими циферблатами внутри. Как у него. Шарль надел часы на запястье. Металл был холодным, но быстро нагрелся от кожи. Они сидели идеально — будто сделанные специально для него. Как те. Он посмотрел на них долгим взглядом. Потом пошел дальше.

***

Вечером он сидел на подоконнике в своей квартире. Квартира была чистой, аккуратной, почти стерильной. Шарль всегда поддерживал порядок — привычка, выработанная годами тренировок. Но сейчас этот порядок казался чужим, неживым. Будто здесь никто не жил. Будто здесь вообще никогда не было жизни. Он смотрел на огни Мехико. Миллионы огней — желтых, белых, красных. Они тянулись до самого горизонта, сливаясь с небом. Где-то там, в этом море, была фабрика. Был Макс. Часы на запястье тикали — тик-так, тик-так, тик-так. Ритмично, спокойно, неумолимо. Теперь у него были такие же. Зачем он это сделал? Он не знал. Может, хотел что-то доказать самому себе. Может, хотел сохранить частичку того, что было. Может, просто сошел с ума. Шарль смотрел на часы и думал о Максе. О том, как тот дарил ему свои. О том, как сказал: «Носи. Будешь знать время». О том, как улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Шарля внутри все переворачивалось. Время. Сколько времени прошло? Четыре дня. Пять. Неделя. Он потерял счет. Дни слились в один бесконечный, серый, безликий комок. — Что я делаю? — прошептал Шарль. Ответа не было. Только тишина. Только огни. Только часы, тикающие на запястье. Он вдруг понял, что не может уйти. Не может вернуться в Монако. Не может начать новую жизнь. Потому что его жизнь осталась там. В том кабинете. В той комнате с постерами. В том человеке. Он ненавидел Макса за ложь. За предательство. За то, что разбил ему сердце. Но он любил его. Любил так сильно, что боль от этой любви была единственным, что он чувствовал. — Я не могу уйти, — прошептал Шарль. — Не могу. Он посмотрел на часы. Тик-так, тик-так, тик-так. Теперь у него были такие же. И это значило все.

***

Ночью он снова не спал. Лежал на кровати, смотрел на потолок. Тот же потолок, что и всегда. Белый, ровный, без единой трещинки. Не то что в комнате Макса — там была трещина, похожая на молнию. Шарль часто смотрел на нее, когда не мог уснуть. Часы на запястье тикали, отсчитывая секунды. Тик-так, тик-так, тик-так. Он думал о Максе. О его глазах. О его голосе. О его словах. И вдруг, сквозь пелену боли и ненависти, пробилась одна мысль: А если это была ложь? Если Макс сказал это, чтобы защитить его? Чтобы заставить уйти? Чтобы спасти? Шарль сел. Сердце забилось чаще, где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Он вспомнил тот взгляд — всего на секунду, когда Макс смотрел на него после слов «Я любил тебя». В его глазах мелькнуло что-то. Боль? Сожаление? Любовь? Он не успел понять тогда. Слишком много адреналина, слишком много боли, слишком много всего сразу. А теперь... — Нет, — прошептал Шарль. — Не надо. Не думай об этом. Но мысль уже засела в голове, пустила корни, начала расти, как сорняк, как плющ, который душит все живое. А если? Шарль сжал голову руками. Пальцы запутались в волосах, дернули, пытаясь унять боль. В висках стучало так, что, казалось, череп сейчас треснет. — Нет. Не надо. Он сказал правду. Он использовал тебя. Он играл. Но часы на запястье тикали. Тик-так, тик-так, тик-так. Те же часы. Та же марка. Как у него. Шарль закрыл глаза. — Что мне делать? — прошептал он. Ответа не было. Только тишина. И боль. И часы, тикающие на запястье.

***

Утром он снова пошел в управление. Формальная чистота. Отметки, подписи, бумажки. Никто не задавал лишних вопросов. Никто не смотрел на него с подозрением. Он был просто агентом, который вернулся с задания. Одним из многих. Шарль сидел за столом, заполнял очередной отчет. Цифры, даты, имена. Все чужое, все неважное. Буквы расплывались перед глазами, строчки плыли. Рядом сел Карлос. — Ты еще здесь? — спросил он. — Здесь. — Почему не уезжаешь? Шарль посмотрел на него. Долго, внимательно. Карлос ждал. — Не знаю, — сказал Шарль. Карлос вздохнул. Вздох был тяжелым, понимающим. — Слушай, — сказал он тихо, оглядываясь по сторонам. — Я понимаю, что ты прошел через дерьмо. Через такое дерьмо, которое не каждому выпадает. Но застревать в этом дерьме — не выход. — Я не застреваю. — Застреваешь. — Карлос покачал головой. — Я вижу. Ты ходишь здесь как призрак. Отчеты сдаешь, но сам не здесь. Ты где-то там, с ним. Шарль молчал. Потому что Карлос был прав. — Поезжай домой, — сказал Карлос. — К матери. Отдохни. А потом решай, что делать дальше. — Решу. — Решишь. — Карлос встал, положил руку ему на плечо. — Но не затягивай. Долго так нельзя. Он ушел. Шарль остался один. Он посмотрел на часы на запястье. Тик-так, тик-так, тик-так. Домой. К матери. К нормальной жизни. Он мог. Билет, самолет, и все закончится. Монако, море, мать, суп с фрикадельками. Но он не уезжал. Потому что не мог.

***

Вечером он снова сидел на подоконнике. Смотрел на огни Мехико. Часы тикали. Город внизу гудел, жил своей жизнью. Люди спешили домой, в бары, в гости. Влюбленные целовались в парках. Дети играли во дворах. Обычная жизнь обычного города. Шарль смотрел на все это и чувствовал себя чужим. Чужим среди миллионов. Чужим в этом городе, в этой стране, в этой жизни. — Я не могу уйти, — прошептал он. — Не могу. Он понял это вдруг, с кристальной ясностью. Не мог вернуться в Монако. Не мог начать новую жизнь. Не мог забыть. Потому что его жизнь осталась там. С ним. Даже после всего. Шарль посмотрел на часы. Тик-так, тик-так, тик-так. Теперь у него были такие же. И это значило, что он останется. Останется в этом городе. Останется с этой болью. Останется с этой любовью. Потому что уйти не мог. Он закрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо Макса. Русые волосы, зачесанные набок. Голубые глаза, в которых иногда появлялось тепло. Улыбка, которая была только для него. Или он так думал. Шарль открыл глаза. Посмотрел на часы. — Я вернусь, — прошептал он. — Я обязательно вернусь. Он не знал, кому это говорит. Максу? Себе? Богу? Но слова прозвучали. И повисли в воздухе. Как обещание. Как приговор. Как надежда.