Жаль, что мы встретились

Свободно?

Он не смог остаться в Монако. Каждый день, каждую минуту, каждую секунду, проведённую в этой квартире, где всё напоминало о прошлом — о матери, об отце, о том мальчике, которым он был когда-то, — Шарль чувствовал, как стены смыкаются вокруг него. Море, которое он так любил в детстве, теперь казалось чужим. Чайки кричали не так. Закаты были слишком яркими. Слишком живыми. Слишком громкими для человека, внутри которого не осталось ничего, кроме тишины. Мать понимала. Она всегда понимала. Когда Шарль сказал, что хочет уехать — один, просто куда-нибудь, где нет людей, где нет вопросов, где можно просто существовать, не притворяясь, что ты жив, — она не стала спорить. Только обняла его на прощание и сказала: «Возвращайся. Когда будешь готов. Я буду ждать». Он кивнул. Знал, что, возможно, не вернётся. Не потому что не хотел — потому что не знал, осталось ли в нём что-то, что можно вернуть. Он продал почти всё. Оставил только самое необходимое — старый рюкзак, смена одежды, документы. Снял деньги со счёта — немного, но достаточно, чтобы прожить несколько месяцев где-нибудь в глуши, где можно не думать о завтрашнем дне. Купил билет на первый попавшийся рейс. В Албанию. Почему в Албанию? Он сам не знал. Просто ткнул пальцем в карту. Просто звучало как место, где никто не будет его искать. Перед вылетом он долго стоял у панорамного окна аэропорта, глядя на взлётную полосу. Самолёты взлетали и садились, люди спешили по делам, обнимались, прощались, смеялись. Шарль смотрел на них и не чувствовал ничего. Только пустоту. Он вспомнил, как стоял в этом же аэропорту полгода назад — перед вылетом в Мехико. Тогда он был другим человеком. Агентом. Идеалистом. Человеком, который верил в правду и справедливость. Который думал, что мир делится на чёрное и белое, а он — на стороне белого. Каким же он был дураком. Объявили посадку. Шарль подхватил рюкзак и пошёл к гейту, не оглядываясь. Ему казалось, что каждый шаг отдаётся эхом не только в пустом терминале, но и где-то внутри — там, где раньше билось сердце, а теперь была только тишина.

***

Он провёл в дороге три недели. Или месяц. Он не считал. Сначала был самолёт до Тираны — душный, тряский, с орущими детьми и храпящим соседом, от которого пахло чесноком и пивом. Шарль сидел у окна и смотрел на облака. Белые, пушистые, равнодушные. Как вата, в которую можно кричать, и никто не услышит. Ему казалось, что он летит не в другую страну, а в другую жизнь. Или вообще никуда — просто висит в воздухе, как призрак, не способный ни подняться, ни упасть. Потом был автобус — старый, раздолбанный, битком набитый местными, которые громко говорили на непонятном языке, смеялись, жестикулировали. Шарль сидел у окна, смотрел на пролетающие мимо деревни, поля, горы, и думал о том, что Макс никогда не был в Албании. Никогда не видел этих гор. Никогда не дышал этим воздухом. И уже никогда не увидит. И уже никогда не вдохнёт. Автобус трясся на ухабах, и каждый толчок отдавался где-то в груди — там, где, как ему казалось, уже ничего не могло болеть. Оказывается, могло. Потом он шёл пешком. Долго. Очень долго. По просёлочным дорогам, по горным тропам, по камням, поросшим мхом. Мимо деревень с покосившимися заборами и старухами в чёрных платках, которые провожали его взглядами — долгими, изучающими, как у людей, которые привыкли к тишине и не доверяют чужакам. Ночевал в дешёвых гостиницах, где пахло сыростью и табаком, а простыни были серыми от времени. Иногда — просто под открытым небом, закутавшись в куртку, глядя на звёзды. Звёзды здесь были ярче, чем в Монако, ярче, чем в Мехико, — может, потому что воздух был чище, а может, потому что здесь, на краю света, всё казалось более настоящим. Шарль смотрел на них и думал: видит ли Макс эти же звёзды? И сам себя одёргивал. Нет. Не видит. Потому что его больше нет. Он засыпал с этой мыслью. Просыпался с ней же. Она стала частью его — как дыхание, как пульс, как тиканье часов на запястье. Он почти не ел. Не разговаривал. Не думал о будущем. Просто шёл вперёд, не зная, куда и зачем. Просто чтобы двигаться. Потому что если остановиться — можно уже не встать.

***

Горы появились на рассвете. Шарль вышел из ветхого автобуса на очередной станции — маленькой, затерянной среди холмов, и замер, глядя на горизонт. Солнце только начинало подниматься, и его лучи окрашивали снежные вершины в розовый и золотой. Воздух был холодным, чистым, режущим лёгкие. Пахло снегом, сосной и чем-то ещё — может быть, свободой. Или одиночеством. Шарль уже не различал этих запахов. Он пошёл вверх. По узкой дороге, петляющей между скал. Мимо старых каменных домов с красными черепичными крышами. Мимо пастухов с отарами овец, которые смотрели на него так же, как старухи в деревнях, — долго, внимательно, без враждебности, но и без приветливости. Мимо рек, которые текли вниз, к долине, и их шум был единственным звуком, нарушавшим тишину. Он не знал, куда идёт. Просто шёл. Потому что идти было легче, чем стоять на месте. Потому что движение создавало иллюзию цели. Иллюзию того, что он ещё жив. К полудню он вышел к перевалу. И там, на высоте полутора тысяч метров, среди сосен и скал, увидел кафе. Маленькое, почти игрушечное, с деревянной террасой, нависающей над обрывом. Вывеска на албанском — выцветшая, скрипящая на ветру. Из трубы шёл дым. Пахло жареным мясом и дровяной печью. Шарль постоял минуту, глядя на этот домик, такой неуместный здесь, на краю света. Потом толкнул дверь. Внутри было тепло и пусто. Деревянные столы, протёртые до блеска локтями сотен путников. Каменная печь в углу. Старый радиоприёмник на полке, из которого тихо лилась какая-то местная музыка — протяжная, грустная, как крик птицы над горами. За стойкой стоял хозяин — пожилой албанец с седыми усами и выцветшими глазами, которые видели слишком много зим и слишком мало чужаков. Он кивнул Шарлю — без слов, без вопросов. Просто указал на свободный столик у окна. Шарль сел. Заказал кофе — крепкий, чёрный, без сахара, такой же, какой пил Макс по утрам. Сделал глоток и замер. Вкус был горьким, обжигающим, но за ним — что-то ещё. Что-то знакомое до боли. До спазма в горле. До слёз, которые он уже не мог плакать. Он смотрел в окно. Горы, залитые солнцем, уходили в бесконечность, и где-то там, за ними, был другой мир — мир, в котором он потерял всё. Мир, в котором он был агентом, предателем, любовником, убийцей. Мир, в котором он был жив. А здесь, на краю земли, он был никем. Просто человек, который пьёт кофе и смотрит на горы. Шарль закрыл глаза. Перед внутренним взором снова встало лицо Макса. Не то, мёртвое, из ангара, с пустыми глазами и кровью на губах. А другое — живое. Когда он смотрел на него по утрам, ещё сонный, с чашкой кофе в руке, с русой прядью, падающей на лоб. Когда говорил: «Завтрак через час». Когда спал у него на плече, доверчивый и беззащитный. Когда положил его руку себе на грудь и сказал: «Только ради тебя». Шарль открыл глаза. За окном ветер гнал облака над горами, и их тени скользили по склонам, как призраки, как воспоминания, как что-то, что нельзя удержать. Он достал часы из кармана. «Hublot». Чёрный керамический корпус. Золотые вставки. Тик-так. Тик-так. Тик-так. «Носи. Будешь знать время». Шарль сжал их в кулаке и снова уставился в окно.

***

Он не сразу заметил, как в кафе кто-то вошёл. Дверь открылась бесшумно — только колокольчик тихо звякнул, и холодный ветер скользнул по полу, коснувшись его ног. Шарль не обернулся. Какое ему дело до случайных путников? Здесь, на краю света, все были случайными путниками, и каждый нёс свою боль, свою историю, свою пустоту. Шаги. Тяжёлые, уверенные. Приближались. Шарль смотрел в окно и ждал, когда они пройдут мимо — к столику у печи, к стойке, к выходу. Но шаги остановились. Рядом с ним. — Здесь занято? Голос. Низкий, с хрипотцой. С акцентом, который Шарль узнал бы из тысячи. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле — быстро, бешено, как загнанный зверь. Шарль медленно, очень медленно повернул голову. Перед ним стоял мужчина. Высокий, в тёмной куртке, с рюкзаком на плече. Обычный путник. Обычное лицо. Но глаза... Голубые. Ледяные. Живые. Глаза Макса. Шарль замер. Мир остановился. Время перестало существовать. Где-то за стеной пела птица. Где-то в радиоприёмнике играла протяжная албанская песня. Где-то далеко внизу шумела река. А здесь, за этим столиком, два человека смотрели друг на друга. Один — с ужасом и надеждой, которые боролись в его душе, как два смертельных врага. Второй — с теплом. С нежностью. С той самой искрой, которую Шарль так отчаянно искал в чужих глазах в ангаре. — Ты... — прошептал Шарль. Голос сорвался. Губы дрожали. Руки, сжимавшие часы, побелели. Мужчина улыбнулся. Той самой улыбкой. Которую Шарль помнил. Которую он видел во сне каждую ночь. Которую он уже никогда не надеялся увидеть. — Привет, Шарли, — сказал он. — Свободно?