Осознание

После того приключения на Балтике, Генрих сначала хотел рассказать всем про подвиг Иоганна, но это было абсолютно не то внимание, которое пригодилось бы разведчику Саше Белову, и он попросил никогда не упоминать об этом происшествии. Генрих согласился, но стал странно задумчив. Иоганн тщательно обмозговал ситуацию, но так и не смог однозначно решить, с чем это было связано. Генрих по-прежнему хорошо относился к нему, но начисто прекратил касаться Иоганна, хотя раньше часто пожимал руку или лез обниматься при встрече. От постоянного анализа поведения Генриха, на отношения с которым Белов делал ставку, временами даже болела голова. Белов постоянно вспоминал Генриха, выражение его лица, микромимику. А потом рисовал по памяти. Наброски копились по несколько дней, а затем он сжигал их, чтобы избежать вопросов на случай, если кто-то будет обыскивать вещи. Единственное, пожалуй, крупное изменение в общении было в том, что Генрих стал рассказывать больше про отца. Иоганн слушал все это с интересом, надеясь, что сможет со временем вывернуть беседу, безопасным для себя образом, с отношений на разработки инженера Шварцкопфа. Он, конечно, тщательно копировал и передавал по каналам связи те чертежи, по которым делал приборы для инженера. Но общая картина оставалась ему не до конца ясна. В эти моменты Саша Белов как никогда ощущал себя недоучкой. Впрочем, конечно, не было никакой гарантии, что Генрих на самом деле что-то понимал про работу своего отца. Он был студентом, не слишком интересовался учебой, да и с инженером, кажется, неделями умудрялся существовать в одном доме, практически не пересекаясь. – Мой отец, – сказал Генрих, – настоящий технократ. Он верит в силу приборов и больше всего на свете хочет, чтобы фирма «Шварцкопф» была известна своими электроизделиями для определения соответствия гидов и эсперов по всему миру. – Но и такие приборы уже делают, – притворно удивился Иоганн. – Проверку может пройти, ну если не любой желающий, то любой, кому это требуется в рамках работы. Генрих парировал. – Ты не понимаешь, приборы Эйнтховена снимают энергопрофиль в течение нескольких часов. А потом для определения соответствия требуется сравнение длин волн, которые занимает у опытного эксперта почти неделю рабочего времени. С отцовской разработкой, пусть даже это сейчас еще только прототип, сравнение можно провести за считаные минуты. Достаточно просто, чтобы оба проверяемых были в одной комнате, подключенные к прибору с разных сторон. – Ну, – сделал вид Вайс, что совсем не впечатлился. – Так это нужно, чтобы люди были в одной комнате. А выявленных операторов энергии счет идет уже на тысячи. Все равно неудобно! Генрих поднял палец вверх: – А вот тут мы подходим к тому, почему отец сотрудничает с евреями. Профессор Гольдблат разработал методики упрощенного статистического обсчета, который в паре с прибором моего отца, позволяет получать перфокарту с профилем всего за час, а сравнение по ключевым характеристикам в картотеке будет занимать минуты. — А ты, оказывается, так много знаешь, — восхитился Вайс. Генрих взглянул несколько странно, и Белов мысленно дал себя оплеуху. Слишком прямолинейной получилась лесть. Кажется, Генрих принял ее за издевку. — Практически единственное, о чем отец годами был способен говорить со мной — это его работа, так что невольно нахватаешься. — Помолчал и добавил. — Ну а ты думал когда-нибудь, что у тебя тоже может быть повышенный потенциал и способность к манипуляции энергией? А Иоганн рассмеялся. — Да где уж мне простому парню из автомастерской, да оказаться энергетом? Нужно быть особенным. Всем известно, что больше всего операторов находят среди интеллигенции, военных или аристократов, как в Англии. Генрих фыркнул: – Или их просто чаще проверяют. Наци усиленно ищут среди истинных арийцев, вот они бы удивились, проверь они поголовно всех евреев. Или крестьян. Это был момент, когда уверенность Иоганна в том, что такого быть не может никогда, совпадала со знанием Александра Белова, что его энергопотенциал самый обычный. Во время обучения в разведке одна из проверок, занявшей целый день, была как раз на способность работать с энергией. Ожидание в очереди казалось бесконечным, и не терпящий праздности Белов тогда предавался мысленному сочинению записки по теме «Сознание и материя. Подход марксизма-ленинизма к телекинезу и пирокинезу». Рассуждая диалектически, он считал, что доказанное наличие в мире людей, способных двигать предметы по воздуху, поджигать, замораживать и переносить на расстояние объекты, а также лечить чужие раны наложением рук, является отражением обычных и нормальных физических законов бытия, которые ученые еще просто не осознали и пока только описывают факт наличия. Так, когда-то люди не понимали природы света, считая его то волной, то частицей. Саша помнил, что из их группы у одного курсанта выявили повышенный энергетический потенциал. После на курс человек уже не вернулся, а куратор сказал, что теперь он на спецпрограмме. Естественно, никому не рассказывали, в чем именно состоит обучение операторов энергии, потому что выпускать такую силу из-под контроля было бы крайне неосмотрительно. Советский союз тут ничем не отличался от других государств. Все засекречивали подобные исследования. Информация же в открытом доступе часто представляла собой комбинацию городских легенд, желаний и страхов писавшего, и откровенную дезу, подкинутую «коллегами». У Белова не было задания Центра по поиску информации по операторам, но когда так удачно подвернулись Шварцкопфы, самодеятельность Александра одобрил сам Барышев. Даже крошки были нужны, что позволяло Саше чувствовать себя чуть лучше. Не думать, что он просто прохлаждается и вживается, ожидая отправки в Германию, а приносит хоть маленькую, но пользу Родине, которая доверила ему покой сограждан. — С такими разработками, — восхитился Иоганн, — твоего отца реально ждет великое будущее. Генрих в ответ посмотрел странно. — Мой отец не любит людей и не умеет с ними общаться. Его мечты о собственной фирме — это утопия. Сотрудничать он при этом не особо хочет ни с коммунистами, ни с социал-демократами. Наци он презирает, потому что в партии состоит его младший брат. А коммунистов — за неприятие личной собственности на средства производства. Он видит в этом угрозу своему величию. Да и потом, частных фирм, насколько я знаю, в Советском Союзе нет. После убийства отца раздавленный и полный ярости Генрих попросил Вайса поехать вместе с ним в Германию, что соответствовало планам разведчика. Впереди была масса срочной подготовительной работы, включая встречу с Бруно. На вокзале перед отъездом Иоганн стал свидетелем разговора между Гольдблатом и Генрихом. Белов сделал всё от него зависящее, чтобы до записей Гольдблата нацисты добраться не сумели. Сам профессор не хотел их никому отдавать, поэтому Александр удивился разыгравшейся сцене. Гольдблат протянул папку Генриху и сказал: — Вот те мои записи, до которых вы так хотели добраться, что не гнушались для этого угрозами. Вы возьмёте, Генрих? Тот дико сверкнул глазами, потом протянул обе руки и взял папку. – Спасибо, я не забуду. Профессор горько улыбнулся. – Вы ничего мне не должны. Взял под локоть Берту, развернулся и ушел. Берта не сказала бывшему другу и почти жениху ни слова. Белов подумал, что, вероятно, Гольдблат хотел узнать, осталось ли в Генрихе что-то от человека, а не от наци. К сожалению, похоже, что не осталось. Впрочем, это Белов мог сожалеть о Генрихе. А вот для Иоганна Вайса такое поведение было даже полезнее. Если, конечно, Генрих по привычке многих наци не откажется от дружбы ради идеи превосходства над окружающими. Вот, наконец, настал час, когда после всех дорожных перипетий Вайс должен был снова увидеть Генриха в самом роскошном номере гостиницы. Там он застал не только дорогого друга, но и его дядю Вилли. В момент появления Вайса они на секунду прервали разговор, а потом Вилли продолжил развивать свою мысль, встряхивая на каждой фразе голову, так что челка то закрывала бровь, то открывала. – Дело не только в том, что это может быть полезно как для нас, так и для Германии, которая превыше всего. Иной вариант может быть опасен для тебя, дорогой племянник. Ты слишком ценен мне, как единственная память о твоём отце, как мой ближайший родственник, чтобы я это допустил. Генрих выглядел слегка недовольным, задумчивым и совершенно отчетливо раздраженным. Но промолчал. «Быстро этот Вилли выдрессировал Генриха», – решил Вайс. Всего пару дней как встретились. Между тем Вилли соизволил обратить свое внимание на вошедшего. Вайс представился. Вилли осмотрел его с головы до ног и сказал: – Племянник рассказывал, как вы помогали ему в Риге во всех начинаниях. – Благодарю за лестную рекомендацию и за добрые слова, штурмбанфюрер! – ответил Вайс. – Чтобы вы хотели? – спросил Шварцкопф. Вайс ощутил, что ступает на тонкий лёд. Сказать, что ему ничего не надо и изобразить бессребреника? Ярого наци это только посмешит. Но и наглеть тоже не следовало. Высмеют и выставят. Тем более, явно сейчас его судьбу решал не Генрих. Вайс выпрямился и сказал: – Я бы хотел продолжать во всем поддерживать Генриха и его семью. Желательно не в строевых частях. Вилли усмехнулся, и эта кривая пародия на улыбку превратила его лицо в гротескную уродливую маску. Даже сильно пытаясь, Иоганн не мог найти никакого семейного сродства между этими двоими. – Что ж, – сказал Вилли, – я ценю вашу арийскую прямолинейность. Таким и должен быть настоящий немецкий крестьянин. Простым, уважительным. Готовым помочь вышестоящим. Я подумаю над вашим жизненным устройством. Пока попрошу вас явиться завтра с утра вот сюда, – он протянул небольшую печатную карточку, на которой кроме адреса, собственно, ничего не было. – Сказать, что вы от меня и попросить вас проверить. Я подумаю, что с вами делать по результатам проверки. Иоганн понял, что аудиенция на сегодня окончена, бросил быстрый взгляд на Генриха, но тот смотрел куда-то в пол и даже, кажется, не горел желанием общаться. Странно все это, подумал Белов, выходя из здания. Что-то в ситуации не так. Он разозлился на себя, потому что не мог сходу просчитать варианты развития событий. Он не знал, что за проверка его ждет. Следующим утром Иоганн стоял у неприметного, очень добротного здания, окруженного крепким забором, которое с равной вероятностью могло быть учебным центром для снайперов или тюрьмой. Он прошел через КПП, его уже ждали. Человек в белом халате лет пятидесяти, полный, с нездорово красным лицом и в крупных роговых очках. – А, так это вы? Иоганн Вайс? Сегодня я буду с вами весь день и проведу через все необходимые процедуры. Не волнуйтесь, это немного утомительно, но абсолютно безопасно для вашего здоровья. Иоганн попал в просторную палату, в которой, однако, большую часть комнаты занимали электроприборы. Конечно, мгновенно узнал эту установку Эйнтховена, но не подал вида. Установка для считывания энергетического потенциала. С чего бы это Вилли решил проверить конкретно меня, подумал Иоганн. Пока он сидел, облепленный датчиками, изображая то изумление, приходящее в скуку, то сонливость, двигался и думал, как и было велено, то об огне, то о воде, его мозг продолжал перебирать варианты. Единственным логичным оказывалась вероятность того, что Вилли опасается оставлять около себя непроверенного человека, пока не будет доказано что тот самый обыкновенной. Тогда, конечно, Иоганн проверку пройдет. Вторым вариантом был прямо противоположный. Вилли ищет и пытается окружить себя энергетами. Иоганн знал из рабочих материалов, что эта тема – одна из самых важных для Рейха. И часть их доказательств о господстве немецкой расы построена на том, что арийцы – это представители древнего племени асов, владеющих потусторонними силами. Белов думал, что Гитлер умеет управлять толпой, и он мог бы завести стадион соратников и сам по себе. Во время обучения он смотрел записи выступлений, редкие архивные кадры, сделанные до прихода нацистов к власти. Но когда более свежие хроники показывали, как энергеты на службе Рейха поджигали дрова на кострах, на которых позже горели книги, или запускали в небо огненные фейерверки, чтобы были выше и ярче любых петард, а также поднимали в воздух над толпой платформу вождя, и она плыла над головами простых немцев… все это, должен был признать Иоганн, впечатляло. На следующий день ему принесли телеграмму с требованием повторно прибыть по тому же адресу, где проходила проверка. Оставалось только быть готовым ко всему. На этот раз его провели другую комнату, в которой, к своему изумлению, он обнаружил Генриха. Там было много посторонних в белых халатах и в мундирах СС. Поэтому Иоганн только поприветствовал Генриха, которого тоже облепили датчиками и подключили к какому-то прибору. Тут, сообразил Вайс, могло происходить только одно. Проверка на парность на прототипе прибора инженера Шварцкопфа. «Как же я так ошибся, – подумал Иоганн. – Похоже, записей, которые остались после смерти Рудольфа, хватило для того, чтобы Генрих смог воссоздать прототип». Иоганн был уверен, что выезжал из Союза Генрих без приборов, но вот документы... Похоже в работе своего отца Генрих понимал больше, чем оценивал Белов. Это требовало тщательного анализа. Генрих ничем не выпадал из образа легкомысленного повесы, но что если он таким не был? Саша Белов надеялся, что изъятому из дома инженера прототипу его коллеги уже уделили пристальное внимание. Вскоре принесли ширму, которая визуально отгородила Генриха. Техники стали одновременно показывать карточки с просьбой думать о том, что на них нарисовано. Простые формы: полый треугольник, черный круг, квадрат в диагональную полоску. Белов честно старался, но думал, что интересно было бы понять, точнее узнать наверняка, какие карточки в этот момент видит Генрих. Такие же, как Белов или другие. Он был уверен в том, что происходит проверка на совместимость Гида и Эспера, но по-прежнему не мог понять, как все это относится к нему лично. Даже не к Саше Белову, а к Иоганну Вайсу. Он точно никогда не замечал в себе ничего необычного. И поэтому считал возможным показать через Иоганна изумление, интерес и капельку неверия. Тем не менее, рассуждая логически, сама возможность побывать на такой проверке представляла собой ценную информацию. Обследование заняло около получаса, после чего он получил наконец возможность говорить с Генрихом. – Ты, наверное, удивился всей этой машинерии, друг Иоганн. Вайс улыбнулся. – Не считай меня совсем уж за дурака, Генрих. Я, конечно, немногое понимаю в инженерной работе, но твоё описание я способен опознать. Генрих улыбнулся, отчего его глаза чуть прищурились, и в них мелькнула теплота и привязанность. Он протянул руку, чтобы похлопать Вайса по плечу, но потом передумал и вместо этого мазнул ладонью по рукаву рубашки. – Приходи завтра утром. Часам к десяти. Дядя встает рано, а я не могу. Тогда и поговорим. На этом они разошлись. Генриха уже ждала машина, а Вайс пошел в сторону общежития. Через квартал он понял, что за ним следят двое в штатском, но не подал виду и не стал отрываться. Очень нужно поговорить с Бруно, думал Вайс, выходя из гостиницы следующим утром. Теперь уже шпики представляли собой проблему. Их нужно было скинуть так, чтобы это не выглядело подозрительно. Простой немецкий парень, проживший всю жизнь у Латвии, не мог знать как сбросить слежку. Как говорили инструкторы и повторял сам Барышев, помимо работы для разведчика важна удача. Это такой же компонент профессии, как наблюдательность, умение понимать людей и запоминать большие объемы данных. Иоганн увидел Бруно, пьющего кофе около ратуши, и совершенно естественным образом подсел к нему за столик. А удача состояла в том, что все остальные места были заняты. Шпикам пришлось расположиться одному у киоска с газетами, а второму внутри ресторана. Они не могли их услышать. – Так, – сказал Бруно, выслушав сжатый доклад Белова. – Это очень хороший шанс. Поэтому позволь мне стариковское ворчание. Будь предельно осторожен. Не нужно, особенно поначалу, пытаться достать какие-то специфические сведения. Вживайся, вживайся, еще раз вживайся. Одно то, что ты попадешь в нацистскую программу обучения энергетов... да еще и в паре с Генрихом даст много сведений для аналитиков. Тебе требуется просто быть Иоганном Вайсом. – Я понимаю, но в одном сомневаюсь. А если этот прибор, собранный на коленке материалам Рудольфа, соврал, то как они быстро поймут, что никакой я не оператор? Бруно ответил. – Тогда и будешь действовать так, как учили, и ты умеешь. По обстановке. Когда вы уезжаете в Берлин? – Завтра с утра. Я буду служить в одном подразделении с Генрихом. Только я до сих пор не знаю, как оно называется. – Секретность? – Бруно улыбнулся. – Ничего страшного, выяснишь. Жаль только я не смогу последовать за тобой. Экстренные пути связи помнишь? Я получил распределение во вспомогательную часть, не соврали наши медики. Так что, конечно, меня ждет не фронт, но копание окопов и прочее, что в моем возрасте уже как-то даже не солидно. Это была смешная шутка. Вайс позволил себе каплю расслабиться. А дальше они изобразили прощание бывшего жениха и так и несостоявшегося тестя. И разошлись. Тогда Иоганн не думал, надолго ли они прощаются, хотя понимал, что, скорее всего, надолго. Но оказалось навсегда. Лишь годы спустя Барышев скупо ответил, что Бруно погиб как настоящий герой, пытаясь сообщить дату вторжения открытой радиопередачей. *** Главный архив НКВД СССР, гриф «Совершенно секретно. Хранить до 2040 г.» «По принятой классификации энергетов подразделяют на 4 класса по силе, обучение Гидов и Эсперов проводят строго раздельно. Попытки расспросить объект “Племянник” о методиках обучениях Эсперов успехом не увенчались. Программа тренировок Гида за 2 месяца дана ниже. Обучение прохожу в группе из шести человек…» «Сегодня на полигоне “Племянник” смог сжечь два танка, специально привезенных из трофеев. “Дядя” присутствовал на испытаниях, выглядел очень довольным. Восполнение потенциала “Племянника” заняло у меня 2 часа.» «На прошлой неделе проходил тренировку на оказание поддержки другим эсперам. Эффективность была не выше 15%. На полигоне “Племяннику” раздробило левую кисть. Два пальца были срезаны у основания. Полная регенерация заняла сутки». *** Вайс чем дальше, тем больше видел плюсы в том, чтобы быть гидом Генриха. Высокий статус, который был обеспечен на старте Вилли Шварцкопфом, а теперь уже поддерживался самой репутацией Генриха как сильнейшего эспера позволял «гиду с наибольшей совместимостью» многое. Имея гораздо более низкое звание, он мог бывать на приемах для верхушки Рейха. Заводить полезные знакомства и узнавать много всего интересного, что Иоганн Вайс и не надеялся бы услышать, попади он в другое окружение. Общества Иоганна искали. Перед ним заискивали, пытаясь подобраться ближе к Шварцкопфам. И для дела это было максимально полезно. Формально никакие союзы Гида и Эспера не существовали, а в лучшем случае обтекаемо говорили о рациональности поддержания связей в парах с наибольшим процентом соответствий. В Центре всё пытались улучшить методики передачи энергии, чтобы сделать гидов взаимозаменяемыми для всех эсперов. То, что Вайс больше всего подходил именно Генриху, давало ему возможность проводить вместе почти все время. Вот и сегодня они с дядей Вилли присутствовали на обеде у полковника фон Зальца. Вайс сидел рядом с секретаршей полковника, Ангеликой. Он видел ее до этого мельком в центре обучения, но не было ни случая, ни желания познакомиться ближе. К тому же центр продолжал делать все, чтобы гиды и эсперы как можно меньше сталкивались вне учебных и рабочих задач. В этом смысле Иоганн Вайс представлял из себя исключение. Ангелика напоминала ему ядовитый плющ. Хрупкая до тощести блондинка, она была очень высокого мнения о своих женских чарах. Вайс сидел с ней рядом и по мере сил поддерживал разговор с фрейлейн и её иллюзии. – Так вы, Ангелика, недавно открыли в себе столь потрясающие способности к работе с энергиями, что вошли в состав первых женщин-курсанток школы. Женщин без выдающихся данных не принимают. – Да, Вайс, это ужасающая несправедливость по отношению к женщинам, – отвечала Ангелика. – Мы можем быть такими же операторами энергии, как мужчины. Но нет, вы не правы. С тех пор как не было, – она на секунду остановилась, – тринадцать, я поняла, что у меня есть эта сила. Но сначала я была нужна дома, потом стала работать с генерал-лейтенантом, а после его смерти с его сыном. Господин полковник долго не соглашался отпускать меня на обучение и сейчас я в центре на особых основаниях. Я продолжаю оставаться секретарем господина полковника, но прохожу ускоренный курс. – Тот день был в чем-то особенным? Прозрачную голубоватую радужку на секунду затопила чернота оттого, как расширились зрачки. А потом все вернулось, как было. Она сказала: – Я плохо помню тот вечер. Только что была большая гроза, а в доме видели шаровую молнию. Тут фон Зальц окликнул её, и разговор переключился на успехи на восточном фронте. Позже на квартире Шварцкопфов, в комнате Генриха, Вайс растянулся в кресле с рюмкой коньяка, которой чуть ли не насильно сунул ему в руку Генрих. – Давай, давай, — подбадривал Генрих. – Такие, с позволения сказать, обеды нуждаются в запивке. Без этого они стоят комом в горле. – Несомненно, – ответил Иоганн, чуть пригубив напиток. – Скажи мне, а эта Ангелика, что она может на самом деле? Про неё говорили, что она сотрудничает не только со своим полковником, как секретарь, но и участвует в допросах. Но я так и не понял, что именно она делает. И фрейлейн не очень-то хотела это пояснить. Генрих потер грудь и усмехнулся: – Дорогой друг, на ней такая же секретность, как на всех остальных курсантах. Если бы она проговорилась так просто, то уже завтра вылетела бы, опережая звук собственного визга. Фрейлейн Ангелика может влиять... А, ну сначала скажи мне, понравилась ли она тебе? Вайс покачал головой. – Тощая, манерная и неприятная. Собственное мнение для нее единственно правильное. Ее главным достоинством, похоже, является абсолютная преданность Гитлеру. Генрих улыбнулся описанию. – Ангелика Бюхер – тот случай, когда незаконнорожденность сыграла в плюс, а не в минус. Потому что внебрачная дочь аристократа – это все равно представитель истинных арийцев. В сочетании с силами энергета это позволило ей пройти комиссию. Талант Ангелики уникален, хотя и специфичен. Она может воздействовать на мужское сознание. С женщинами, к слову, у неё не получается. Она внушает сильнейшее сексуальное влечение объекту. Очень полезно. – Генрих отхлебнул щедрый глоток из своего бокала и продолжил. – Говорят, есть бумага, где старый фон Зальц признал её. Только поэтому она смогла попасть в корпус. Иначе несмотря ни на какие ее таланты, ее бы не взяли. Она внушает сексуальное желание по своему усмотрению, от легкого до сводящего с ума в прямом смысле. Ее несколько раз использовали на допросах тех пленных, которых по каким-то причинам нельзя было калечить. Они кололись меньше чем за сутки. Иоганн выдал свою самую циничную ухмылку. – Какая, однако, интересная семья. Мне показалось, с полковником ее связывают близкие отношения. Генрих изобразил салют бокалом. – Именно так. Так что эту историю, ты можешь рассказывать в двух вариантах. Какой тебе нравится больше? Какая повесть об инцесте? Причем двойном. Или как драму о совращённой малолетке, которой хватило мозгов зацепиться за семью аристократов в качестве байстрючки. Иоганн позволил себе поморщиться. – В любом случае, история выйдет премерзкая. Я, пожалуй, не буду никому рассказывать. – Ты уже знаешь, куда ты теперь? – сменил тему Генрих. – Да, – ответил Вайс. – На Восточный фронт. Будут тестировать взаимодействие с группой из трех эсперов. Генрих скривился, как от кислого. – Я постараюсь вытащить тебя как можно раньше. Что же поделать, если пока моего статуса в обучающем центре не хватает… – Хорошо, что влияния твоего дяди хватает, чтобы тебя больше не посылали командировки на фронт. Как это удалось? Выражение лица Генриха изменилось. Иоганн, который за годы практики чаще всего мог точно сказать, о чём именно Генрих думает, ощутил, что это происходит снова. Странное ощущение, как будто он смотрит на текст, печатающийся на машинке, в котором под слоем копирки находится еще один лист. И, вопреки логике, на нижней странице распечатываются совсем не те слова, которые окажутся на лицевой. – Идея использования энергетов на фронте, мне кажется, сродни забиванию гвоздей микроскопа вместо молотка. Потери большие. Стабильности в атаках нет. И, в общем-то, пяток бомб справляется с теми же задачами лучше и проще. Единственный устойчивый результат – телепортация группы до пяти человек, в место в прямой видимости или знакомое эсперу. А кто ж чужого эспера на секретный объект пустит. Сплошная пропаганда. – Ты сомневаешься в политике? – Я думаю... Ну, точнее, я ощущаю... Что мы используем энергетов как решение не того вопроса, который на самом деле стоит. Иоганн хотел попросить пояснений, но в этот момент Вилли, постучав, вошел в комнату Генриха. – Ну как, молодые люди? О чем болтаете? – О светлом будущем, господин штурмбанфюрер. – Поднявшись с кресла ответил Вайс. – Отлично, отлично. Вайс, вам уже пора. Я попросил шофера вас отвезти. – Благодарю, – кивнул Иоганн и направился на выход. Он ощутил минутное сожаление оттого, что прощаться с Генрихом неизвестно насколько приходится на глазах постороннего. Придется это сделать так, сухо кивнув, допив коньяк, не сказав больше ни слова. Не прикоснувшись. Иоганн знал, что с того момента, как от разлуки с Генрихом минет хотя бы двое суток, он начнет рисовать как проклятый. Портреты и фрагменты, в которых никто, кроме самого Вайса, не опознал бы Генриха. Пепельницу, которая стоит на столе в комнате Генриха. Его любимый портсигар. Открытый, с сигаретами внутри. Пальцы. Прикрытые веки с рядом ресниц, из которых одна, на левом глазу, была почему-то седой. Память хранила тысячи мелочей, которые немедленно требовали увековечения, и нарисовав которые он безжалостно уничтожал их в пламени. Больше всего Иоганн опасался, что кто-то засечет эту странную привычку и свяжет именно с Генрихом, а не с попыткой убить скуку в минуты передышки. Тогда как минимум придется объясняться с армейскими мозгоправами на тему, не слишком ли сосредоточен отдельно взятый проводник первого класса Вайс на конкретном эспере. Об этом не говорили, но Вайс прекрасно понимал, что то, что его минимум на несколько месяцев отсылают на фронт, является частью политической игры Вилли Шварцкопфа. Он показывал, что на его племянника, как главу департамента исследований, не оказывает дополнительного влияния принадлежность к этим самым энергетам. Слухи, что Вайс может воздействовать на Генриха ползли неудержимо. И сочетались с шипением за спиной, что Генрих пользуется привилегиями, и заимел себе личного гида, тогда как остальные довольствуются остатками. Когда Вайс вышел из комнаты, Вилли вышел следом. В жесты вежливости со стороны этого человека он не верил. Около входной двери Вилли остановился, окликнул Вайса и произнес: – Четыре месяца продержитесь, а потом у меня будет для вас интересная работа. Вайс отдал честь. – Всегда рад служить вам, господин штурмбанфюрер.