Call Me by My name.

Отцы не должны быть наказываемы смертью за детей, и дети не должны быть наказываемы смертью за отцов; каждый должен быть наказываем смертью за своё преступление.

***

      Дерево церковных скамей под пальцами ощущалось мертвенно-ледяным, вопреки остервенелому и малость нервному натиранию поверхности до тянущего жжения в суставах. Движения велись резкими, механическими и отъюстированными. Всякое сиденье в этом зале обязано было сиять так, чтобы прихожане, склонившись в мнимом смирении, взирали в отражении собственные, искорёженные в ужасе лица, когда Отец вновь начнёт вещать о грядущем катаклизме.       Сколь ещё доведётся глядеть на покрасневшие, изуродованные работой ладони и размышлять: коли жизнь переменилась в нескончаемый цикл фальшивых псалмов и запаха воска? Прекратится ли когда-нибудь?       Ответ неизменно ждал в полумраке душной, ветхой церквушки, стоит лишь до мушек зажмурить уставшие очи. Он благоухал чистотой, пустотой больничных коридоров и приторным, кисловатым ароматом увядающих лилий.       — Вивьен, — за спиной раздался голос, заставляя вздрогнуть, выпустить несчастную тряпку из одеревеневших корявок.       Поставленный, глубокий, бархатный, с еле уловимой хрипотцой, каковая заставляла паству веровать, будто тот проводит ночи за беседами с ангелами.       — С минуты на минуту притвор наполнят десятки людей, — всё безумолку излагал он. Кожей чувствую его приближение, сие сковывает мановения, словно обращая меня в фарфоровую куклу. — Ты не управишься, если будешь отвлекаться, дитя моё.       Я не обернулась. Знала, что если мазну по нему взглядом, то узрю до тошноты идеальный образ: безупречно сидящую сутану, благородную седину на висках и почти невидимый, привычный наклон головы. Отнюдь, кому как не мне знать, кто прячется за сей тканью?       Человек, который вчера на закате, спотыкаясь о порог, не мог попасть ключом в замочную скважину. Тот, чьи руки дрожали без утренней порции спиртного, купленного на последние медяки вдовы из соседнего домишки.       — Управлюсь, не беспокойтесь, Отец. — вырвалось, и приевшееся годами обращение на "Вы" оцарапало горло, будто наждачная бумага.       Натирая дерево, надеюсь, что прилагая все усилия, стараясь достаточно упорно, настанет день, когда я сумею стереть не только пыль и мутные разводы, но и ту грязь, каковая накрепко въелась в душу. Однако отражение лакированной скамьи оставалось прежним: бледным, чужим и виноватым.       Суть оставалась беспеременчивой.       Мы кормили людей страхом перед неизбежным Апокалипсисом, чтобы они кормили нас.

***

      Смерть не приходит громко, истинный конец беззвучен. Даже наперекор тому, что ныне Отец галдит с амвона.       Для маленькой меня мир сузился до размеров обшарпанного больничного коридора, где время замирало, превращаясь в болото, неспешно поглощающее тебя целиком и полностью.       Помню, как крошечная ладонь тонула в широкой отцовской, прежде тёплой и надёжной. Мы ступали по равнодушным к нашему горю белым плитам, тяжёлые шаги отзывались эхом, которое вмиг растворялось в гробовой тишине.       В воздухе разило стерильностью, а слизистую щипало анолитом.       — Будь тихой, — шептал мужчина, хотя, кажется, я и так боялась дышать.       В палате вечно царил мрак, точно солнце стыдилось заглядывать внутрь, пробираясь сквозь пожелтевшие жалюзи. Мать испускала последние вдохи медленно и мучительно, как чахнет экзотический цветок, жестоко вырванный из своего пристанища. Её некогда сияющие и полные жизни глаза напоминали выцветшие пуговки, устремлённые куда-то сквозь.       На прикроватной тумбе всё так же покоилась расписная ваза с лилиями. Их приносил Отец, надеясь перебить смрад болезни, но цветы умирали быстрее. Лепестки прели по краям, скручивались и безжизненно опадали, оставляя после себя удушливый аромат гниения, замаскированный под сладость.       Садясь на край скрипучего стула, стараясь не задевать многочисленные трубки, тянувшиеся к исхудавшим рукам, мне нравилось сминать их в труху – наверное, сие было единственным способом отвлечься от болезненного кома и подступающих горьких детских слёзок.       В те мгновения я впервые осознала ценность людского жития и бессилие перед смертью.       Окна госпиталя выходили на расцветающий пригород Парижа, где люди счастливо улыбались, вкушали круассаны, запивая их кофе и спешили по делам, не подозревая, что здесь, за толстенным стеклом, вершится величайшая несправедливость.       Для меня это было первым предательством: мир оставался прежним, покуда моя вселенная стремительно разрушалась, превращаясь в руины.       Быть может, это началось тогда...

***

      Банковские отчёты, судебные приставы, оценивающие, кусающие взгляды и осуждающий шёпот за спиной, походящий на шипение гадюки – всё слилось в единый беспрерывный гул. Позор шёл за нами по пятам, от него не было спасения в пределах страны Сезанна и пармезана.       По крайней мере, так считал мужчина. Мне же, хоть и претила непрошенная жалость преподавателей младших классов, внутри предательски разливалось тепло от чуждой заботы.       Хотелось уповать, что доброта всё ещё существует в нынешние времена. Теплится в городке любви, в сердце моей мэтр, каковая была приставучее всех встретившихся мне учителей. Оставляла на продлёнку, осознавая, что у Отца больше нет средств для нанимания няни.       Кажись, она даже предлагала собственную кандидатуру, а при расставании настойчиво трещала лишь об одном:       — Сердце болит при виде тебя, Вивьен! — От ханжеских громких речей я впадала в ступор, а внутренности мерзко завязывались в тугие узлы, сопровождаемые спазмами и дискомфортом. — Передай господину Верро, что я любезно приглядела за тобой и готова помогать дальше!       Спонтанный переезд в Англию запомнился как кружащееся, качающееся марево.       Мощёные дороги встретили безо всякого гостеприимства, так и намекая свернуть обратно. Узкие, извилистые, мы ловили каждую кочку на тропе, понуждающую больно биться о стекло головой. Мужчина молчал часами иль с самого отъезда, лишь изредка прикладывался к фляжке сухими, тонкими губами, шумно отпивая.       Пейзаж за окном всё мрачнел и мрачнел. Ухоженные, пестреющие сады сменились одинокими пустошами и голыми деревьями, тянущими свои когти к серому полотну небосвода.       Засим показались дряхлые дома, тогда-то я и почувствовала, как погибает последняя надежда на возвращение домой.       То была забытая Богом деревушка, затерянная средь кривых холмов, где небесная лазурь висела столь низко, что, казалось, её можно коснуться, испачкав персты в тучной саже. Очаги поблизости чудились сгорбленными стариками, вросшими в щебёнку, а редкие жители провожали наш автомобиль нечитаемыми взорами.       — Теперь всё будет по-другому, обещаю.       Отец сменил дорогой парфюм на ладан, а банкротство – на ложное мессианство. В тот миг, когда он впервые притронулся к ржавым дверям церкви, я усвоила кой-что.       Мы ещё не постигли дна. Оно только обрело свой пугающий исток.       Быть может, это началось тогда...

***

      Первая ложь являлась на вкус с металлическим привкусом, как холодная сталь иль ржавая медь.       Сие произошло в дождливое, унылое воскресенье. Я перечитала все книжонки, имевшиеся в старом, просторном домике, который мы с Отцом любезно заняли по причине его опустошённости. Поход в церковь, видневшуюся с нашего балкона, казался мне чем-то спасительным.       Хоть что-то, лишь бы не каждодневная, однотонная рутина, потихоньку сводящая с ума.       Ох, как же я ошибалась...       Она, прежде пустая и тихая, стала стремительно набиваться новыми лицами. Люди стояли тесно, плечом к плечу, слышались недовольные возгласы тех, кто не смог зайти и стоял на пороге.       Их глаза – тусклые, выцветшие и уставшие от непосильного труда – были устремлены на меня и Отца. Они напоминали материнские. Мне хотелось спрыгнуть с выступа и немедленно убежать, загнавшись в покрытый плесенью уголок в своей комнатке – лишь бы не смотреть.       "Прошу, не смотрите... Надеюсь, Отец тоже чувствует то же, что и я. Тоже страдает... Скучает... Так ведь?"       Мужчина статно стоял рядом, и свет от свечей, купленных на последние купюры, падал на его лицо так идеально. Стирал морщины, отеки от регулярного пьянства.       Его голос дрожал от болезненного, фальшивого благоговения. Он протянул ладонь Миссис Фишер, чья семья давным-давно погибла в страшном пожаре, а то, что осталось от её жилища с тех времён, держалось на честном слове. В ней сверкала золотая брошь с сапфиром. Она принадлежала матери и являлась той немногой, каковую Отец не успел заложить во Франции.       — Бог видит твою нужду, сестра. Он вознаграждает людское терпение и веру.       Он положил руку мне на плечо, пальцы его жестоко, беспардонно впились в плоть сквозь тонкую ткань простенького платьица. Для прихожан то был жест отеческой нежности, но я, естественно, их мнений не разделяла.       Подготовленная ложь срывалась с обветренных губ, утопая в ожидающей тишине. Я слышала, как надрывно зарыдала женщина, а следом несколько ребятишек, обнявших друг друга от животного страха. Затем заскрипели потрёпанные временем лавки под тяжестью людских тел.       В тот вечер коробка для пожертвований наполнилась до краёв: несчастные отдавали последнее, лишь бы оказаться в списках "избранных".       — Видишь? — лжец бросил на стол увесистую горсть монет. — Им не нужна истина, Вивьен. Подари им надежду, за которую можно заплатить, а о Господе не волнуйся, он простит нам эту шалость.       Ночью я сбежала, покинув пристанище через скрипучее окно, когда Отец провалился в крепкую дрёму.       — Прости-прости! — шёпот резал тишь, покуда до крови кусала губёшки и натирала коленки об пыльные полы. Однако в ответ слышался заунылый вой ветра, он ревел вместе с разбитой детской душой.       Я предала своего Бога, чтобы пойти на поводу у мужчины, какового обречена кличить батюшкой.       Наверное, это началось тогда...

***

      Оно началось с запаха увядающих лилий в госпитале. В те самые мгновения, когда сминала лепестки в труху, я ещё не подозревала, что подобным образом родитель однажды сотрёт мою душу.       Оно продолжилось в тихом салоне машины, где между нами воцарилась пропасть, наполненная дорогим спиртным.       Оно закрепилось здесь, в забытой деревне и материнской золотой броши. Оною выдали за Божью милость, вкладывая в огрубевшие руки вдовы украденную последнюю память.       Однакоже, самый устрашающий и пугающий исток наличествовал внутри меня.       Я и есть Апокалипсис.

***

За больничной шторой закат

Желтеет палата

И мама, одетая в белый халат

В сторону смотрит куда-то

Понимает — её ничто не спасёт

И разлука всё ближе

Мама, они ответят за всё

И вот, как я это вижу:

Я заглядываю в окна по ночам —

Чем выше, тем эффектней

Я наношу визиты тем врачам

Кто помнит меня восьмилетней

Заглядываю в окна и стучу

И угрожаю кулаком.