i've already chosen u.

«Я уже выбрал тебя, Холландер».

В тот момент Илье казалось, что весь мир остановился и решил умолкнуть на эти томительные секунды. Все, что когда-либо, хоть на миг, волновало Розанова, сузилось до размеров комнаты, в которой они ссорились. Он, кажется, уже тысячу раз пожалел о том, что заикнулся о вечеринке, о том, чтобы пригласить канадца на неё под предлогом «друга», коим Шейн не являлся. Они так много отдали за право просто находится вдали друг от друга, но уже как влюблённые, что Илья все чаще натыкался на свои эгоистичные желания взять больше; хотя в понимании Шейна они позволили себе уже слишком много и, кажется, это устраивало. Одну из сторон. Разгоняя омрачённые мысли, как быстро крутящиеся шестерёнки, он все больше убеждался, что как партнёр Илья отвратителен, и предположение о том, что Шейну просто стыдно показывать его с Розановым любовь, становилась все крепче и логичнее. Оно так сильно давила ему на черепную коробку, что он не решался озвучить ее даже своему специалисту. Это было таким инфантильным, детским страхом быть брошенным, что у Ильи все сводило внутри от неестественного озноба. Его сковывало от боли, потому что человек, за которого он готов не просто потерять карьеру, а умереть, сомневается в его преданности и любви к нему, думая, что игра в хоккей стоит на порядок выше. Но его добивало не это. Контрольным выстрелом было осознанием того, что Холландер колебался бы, если бы у него стоял такой выбор. Что он бы, наверное, не сразу бы сказал, с чем конкретно он готов расстаться. Илье не хотелось в это верить, но он разбирался в людях намного лучше, чем ему бы хотелось - выученная привычка считывать настроение по лицу, движениям, тону, даже по шагам. Неуверенность, злость, страх. Это все было так сильно знакомо Розанову, что он прекрасно мог ощутить, когда кто-то другой был в том же замешательстве. Тем более, Шейн никогда не отличался хладнокровием. Он мог делать вид спокойного, вежливого, того скучного и душного, что от него требовало общество, но Шейн все ещё был зажатым, чувственным и неуверенным в завтрашнем дне. И этим страхом, как болезнью, заражается сам Илья. Как чума. А если в чем-то неуверен Илья - это начало конца. Апогей всему выстроенному за годы тех мучительных ситуаций, когда страшно было настолько, что даже правило «бей или беги» не работает. Он не ждал от Шейна свершений, он был терпим настолько, насколько позволяла его депрессия, давящая на плечи моментами так сильно, что трудно было сделать глубокий вдох. Почему он не говорил о ней Холландерну? Он опасался, что это - очередной гвоздь в крышку гроба. Его. Он нервный, молчаливый, а теперь ещё и больной, как и его мать. Он никогда не считал её слабой, зато слабым считал себя. Ведь, казалось, что ему не хватает для хорошей жизни? Он в спокойной стране с любимым человеком, в новой команде у него появились друзья, одному из них он даже признался в своей бисексуальности. Что, черт возьми, Илья Розанов, тебе нужно ещё, чтобы мысли, оседающие внутри, перестали гнить и отравлять ядом не только самого себя, но и окружающих? Его пугали не просто эти внутренние вопросы к самому себе, а то, что Шейн мог думать так. Может, ненароком, может, между делом, может, если довести его, он действительно скажет что-то хуже вопроса о том, что бы выбрал Розанов. И ведь дело было не в том, что Шейн казался ему таким злым и опасным. Он любил этого мужчину до невозможности; его хотелось все время касаться, оберегать, говорить столько нежностей и комплиментов, что не хватило бы русского и английского вместе. Проблема в том, что Илья не научился любить себя. И критиковать, искать в самом себе изъяны было так легко и естественно, что это казалось ужасно правдивым. Что эта расточительная, глумливая ненависть перекинется на кого-то ещё, кроме Ильи. Её ведь невозможно сдерживать вечно. За трещиной - целая плотина. И только одному Богу известно, что скрывается дальше, за ней. Всю последующую ночь, когда Шейн уехал, Илья не сомкнул глаз ни на секунду. Он нервно бродил по квартире, словно что-то потерял. Каждые пятнадцать минут он выходил на балкон, в основном чтобы выкурить ещё одну сигарету, хотя зарекался о том, что бросит, ведь Холландер говорил, что убьёт его, если он умрёт от рака. Иногда он просто смотрел на мерцающие огни города в ночи, думал о чем-то своём, явно тяжёлом. Его никогда,- почти, - не посещали мысли о том, чтобы закончить жизнь как его мать. Он был либо слишком трусливым для этого, либо все ещё цеплялся и любил жизнь; и, если честно, эти причины переплетались внутри крепкой цепью, не давая разгонять мысли, как тянущуюся жвачку. Он бы никогда не убил себя. Но он не боялся смерти. Как таковую. Он боялся, что у него отнимут то, к чему он так сильно привязан. Сама смерть, как факт, не вселяла ужас. Хотя, наверное, это все же было странным. Наверное, даже в каком-то роде богохульным. Но он никогда не считал грех каким-то концом. В конечном счёте он считал грешным самого Бога, ведь в мире было столько несправедливых страданий. Но кажется без этого не было бы такой тяги к жизни. Никто бы не ценил счастливые моменты, если бы перед этим не было бы дула у виска. Хаотичные мысли не покидали его до самого утра. Он так и не набрался смелости что-то написать Шейну, он даже не брал в руки телефон. Илья, кажется, остался без каких-либо моральных сил, поскольку все внутри сожрала взвинченная тревога. И если бы он знал, чем это все обернётся, он бы позвонил Холландеру этим же утром. Даже если и без особого плана о том, что бы он сказал. Но Илья решил дать себе время. Подумать, прежде чем выходить на диалог - а он должен быть откровенным, прямым и, должно быть, очень сложным для них обоих. Он был слишком измотан для него. Илья не ответил на сообщения, которые Шейн писал ночью. Слова Холландера во время ссоры до сих пор резали, так, словно острие ножа затупилось, от чего по коже были лишь намёки на открытые раны. Гордость? Нет. О ней речи никогда не было, потому что это касалось его парня. Илья бы хотел назвать это лёгкой хандрой, хотя больше было похоже на апатию. Они с командой должны были улететь во Флориду на очередную игру и, Боже, как же Илье было плевать, выиграют они или проиграют. Если Шейн полагал, что Розанову плевать на все эти многочисленные проигрыши, то он глубоко ошибался. Все равно было только сейчас и это, наверное, было к лучшему. Он ни с кем не хотел говорить во время полёта, просто периодически смотрел в окно и думал о том, что покурит, как только они сядут. Самолёт затрясло на пару секунд и это никак не напрягло пассажиров, некоторые засмеялись от того, как глупо упал у прохода Буд. Буквально через несколько секунд раздался громкий грохот, такой сильный, что в ушах зазвенело; самолёт задрожал и Илья ощутил, как они резко начали снижаться. Кричали все. Зажмурить глаза было бессмысленным действием, учитывая, что свет в салоне погас в ту же секунду, но это казалось для Розанова таким правильным сейчас. Он не знал, из-за самолёта ли или из-за всепоглощающего страха, но Илья дрожал так сильно, что не мог ухватиться руками хоть за что-то, что хотя бы отдалённо напоминало опору. Мы разобьёмся. Я погибну. Я больше никогда не увижу Шейна. Мы планировали завести собак и детей. Вторая волна дрожи, проходящаяся по всей кабине самолёта, была такой же чудовищной, прежде чем самолёт выровнялся и в салоне воцарилась ужасающая тишина, давящая на мозг не хуже криков членов своей команды. Пилот что-то непонятное ему болтал на английском, уроки которого Розанов напрочь забыл, но выловил что-то об аварийной посадке. В голове пронеслись тысячи, миллионы сценариев, и лишь один был со счастливым концом; тот, о котором Илья не думал вообще, потому что единственное, что заполнило его черепную коробку - что он умрёт. Он не встретит Шейна вновь, не увидит его веснушчатое лицо, мягкую и любимую улыбку, его смех, голос, запах. Блядь. Он ничего из этого больше никогда не сможет лицезреть, если только не произойдёт что-нибудь... Сзади донёсся голос одного из игроков, кричащего что-то о пожаре. Он не обернулся: не хватило духу столкнуться лицом к лицу с катастрофой, которая пугала его так сильно, что он не мог двинуться с места, и просто впившись руками куда-то, смотрел в одну точку. И ведь даже сейчас его не пугала сама смерть. Его ужасала мысль, что Шейн после игры, узнает о том, что самолёт разбился. Наверное, он заплачет, или впадёт в ступор. Илья оставит его здесь, он всегда был таким эгоистом. Мысли вызывали тошноту на физическом уровне. Он сморгнул накатывающиеся слезы, подавил невероятной силой воли душераздирающий всхлип, достав дрожащими руками телефон. У него не было доступа связаться с ним напрямую, но, должно быть, сообщения должны дойти вскоре, так что он открыл инстаграм. Перед глазами плыло: то ли от назойливых слез, то ли от паники, не уходящей ни на секунду; она возвышалась над ним, окольцовывая шею длинными, холодными пальцами и медленно, методично душила его, пока он набирал сообщение. Думать о том, что сказать, не было ни времени, ни возможности. Вряд ли он смог бы подобрать слова для Холландера даже в спокойной обстановке, так что писал интуитивно, пылко и быстро, не зная, сколько времени эта рухлядь с горящим двигателем ещё сможет разделять его между жизнью и смертью. Шейн. Ты - лучшее, что есть в моей жизни. Я люблю тебя. Всегда любил. Наверное, с того момента, как впервые увидел. Ни слова лжи в чужих сообщениях. Казалось, что Розанов сразу почувствовал что-то пугающее, но в тоже время окрыляющее, когда заглянул в каштановые глаза напротив, криво улыбаясь, сжимая в губах сигарету. Он был так красив. До невозможности неловким, неуверенным, но почему-то болтливым. К нему тянуться, как к лучу света. Сейчас я думаю только о тебе. Миллион воспоминаний. Спасибо тебе за них. Говорят, что перед смертью проходит перед глазами вся жизнь. Но отцовский дом он не вспоминал, дни в морозной Москве как-то тоже не отложились в памяти. Отец с братом, Светлана, даже любимая мать оставались таким фоновым и содрогающимся шумом в сравнении с тем, сколько он думал сейчас о Шейне и жутком желании заключить его в свои объятия. Хотя бы в последний раз. Что бы ни случилось, я с тобой. Навсегда в твоем сердце. Я верю в это. Он верил. В судьбу, Бога, в то, что его душа останется с Шейном до тех пор, пока в этом будет хоть немного необходимости, потому что присутствие матери Илья чувствовал постоянно; особенно в сложные периоды своей жизни. И, возможно, через каких-то жалких пару минут им суждено встретиться. Он касается своей груди, чувствует, как бешено колотится сердце, и хватается за крест на своей шее. Он молился, так, как никогда прежде; и первые его мольбы связаны не с тем, чтобы он выжил - боялся потратить время на пустословие и жалкие надежды. Он взмолился, чтобы с Шейном, его семьёй, было все хорошо, чтобы он продолжал жить своими мечтами и целями, прекратил думать о том, что с ним что-то не так, гробил здоровье глупыми диетами, и просто наслаждался всем: вкусной едой, днями в Канаде, игре в хоккей, тихими и мирными вечерами с отцом и матерью, чтобы не забывал навещать Хейдена и его прекрасных детей. Молился, чтобы этот самолёт не разбился, чтобы все его пассажиры вернулись к своим близким, чтобы они не стояли возле могильных плит и оплакивали их закопанные тела сырой землёй. Никому, он никому не пожелает этого, потому что прекрасно знает, каково это. Сколько сожалений и тоски проносится в голове, когда сталкиваешься с этим холодным камнем. Сколько вины носишь в себе впоследствии, потому что не знаешь, как жить по-другому. Боже, милостивый, спаси наши грешные души, услышь эти крики, пожалей этих бедных людей, я ведь знаю, что ты слышишь меня.