Имя на выдохе

ָ. ..𓂃 ࣪ ָ🪽་༘࿐

Bob Marley & The Wailers — «Is This Love» Воздух в лагере к вечеру становился густым, как смола, — пропитанный хвоей, нагретой за день землёй и далёким, почти неразличимым запахом озера. Кострище догорало, последние языки пламени лизали обугленные головешки, и старшая вожатая Ким Суин сидела на скамейке, наблюдая за тем, как разбегаются по корпусам девочки из её отряда. Гавон задержалась. Стояла у края света, падающего от костра, и длинная тень от неё тянулась к Суин, ложилась на траву, почти касалась её ног. Прямые чёрные волосы, подсвеченные сзади угасающим заревом, горели на кончиках медью. Безумно красивая. Суин поймала себя на этом определении уже в сотый раз за смену и в сотый раз разрешила себе его думать. — Суин, — сказала Гавон. Не «Ким Суин», не «вожатая». Просто имя. И в том, как она его произнесла — тягуче, с лёгкой хрипотцой, чуть задерживаясь на «у», — почудилось что-то запретное. Что-то, от чего внутри дрогнуло. — Чего не спишь? — спросила Суин, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Гавон сделала шаг вперёд. Теперь свет костра ложился на её лицо, высвечивал скулы, блестел в глазах. Она улыбнулась — медленно, будто пробуя улыбку на вкус. — С вами хочу быть. От этого «с вами» внутри всё перевернулось. Суин сжала пальцы на собственном колене, заставляя себя не двигаться. Семнадцать лет. Почти восемнадцать, но всё равно — семнадцать. Разница в девять лет не имела бы значения нигде, кроме этого проклятого лагеря, кроме этих проклятых правил, кроме этого проклятого костра, который бросал тени и делал невозможное возможным. — Гавон, — начала она, но девочка уже села рядом. Близко. Совсем близко. Плечо к плечу. Запах — сладкий, какой-то яблочный, смешанный с дымом — ударил в нос. — Тихо, — прошептала Гавон и положила голову ей на плечо. — Я просто посижу. Все уже спят. Никто не увидит. Суин замерла. Каждое прикосновение отдавалось в коже электричеством. Волосы Гавон щекотали шею, пахли шампунем и костром. Такая молодая. Такая невозможная. — Суин, — снова выдохнула Гавон, и теперь её губы почти касались ключицы. — Какое у тебя красивое имя. Я люблю его говорить. Су-ин. По слогам. Медленно. Смакуя. Рука Суин сама поднялась и легла на её голову, пальцы зарылись в волосы, погладили затылок. Жест получился слишком интимным, слишком собственническим. Она отдёрнула бы руку, но Гавон перехватила её на полпути и прижала обратно, к своей голове. — Не убирай, — попросила она тихо. — Пожалуйста. И в этом «пожалуйста» было столько откровенной, почти детской мольбы, что Суин сдалась. Сдалась окончательно и бесповоротно. Они сидели так, наверное, с час. Костер догорел совсем, только угли тлели красным, и ночная прохлада заползала под форменную ветровку Суин. Гавон прижималась сильнее, и Суин чувствовала, как дрожит её тело — то ли от холода, то ли от чего-то другого. — Замёрзла? — спросила она шёпотом. — С тобой нет. От этих простых слов сердце пропустило удар. — Пойдём, — Суин поднялась, потянула Гавон за собой. — Провожу до корпуса. Правда уже поздно. Гавон послушно встала, но руку не отпустила. Так они и пошли — держась за руки, прячась в темноте, обходя пятна света от фонарей. Шаги по хвое почти бесшумные, только дыхание и этот проклятый, нарастающий гул в висках. Около старого дуба, метрах в ста от корпуса, Гавон вдруг остановилась и развернула Суин к себе. Глаза блестели в темноте, в них отражался далёкий свет луны. — Поцелуй меня, — сказала она просто. — Или я не усну. Буду всю ночь думать и не усну. — Гавон… — Не надо ничего говорить. Просто поцелуй. И Суин поцеловала. Сначала осторожно, пробуя губы на вкус — горьковатый от чая, сладкий от лета. Гавон выдохнула ей в рот и подалась вперёд, прижимаясь всем телом, обхватывая руками за шею. Второй поцелуй был глубже, третий — отчаяннее. Суин прижала её спиной к шершавому стволу дуба, и Гавон застонала от этого движения — от того, как сильно, как властно её взяли. — Суин, — шептала она между поцелуями. — Суин, Суин, Суин. И каждый раз, когда имя слетало с её губ, внутри вспыхивало что-то новое. Жар. Жажда. Почти боль. Суин оторвалась от её губ, перешла на шею — нежную, пахнущую всё тем же яблоком, — и впилась губами в ложбинку пульса. Гавон запрокинула голову, открываясь, доверяя. — Здесь нельзя, — выдохнула Суин, проводя губами по ключице. — Здесь увидят. — Тогда пойдём туда, где не увидят. Голос Гавон дрожал, но в нём звучала сталь. Решимость. Знание того, чего она хочет. Суин подняла голову, посмотрела в это безумно красивое лицо, в глаза, полные огня, и поняла: обратного пути нет. Она и не хотела обратного пути. — За озером есть поляна, — сказала она тихо. — Туда никто не ходит ночью. И они побежали. Сквозь лес, сквозь ночь, сквозь запреты и границы — туда, где их ждала поляна, залитая лунным светом, и мягкая трава, и небо, усыпанное звёздами так густо, что казалось, до них можно дотронуться рукой.

ָ. ..𓂃 ࣪ ָ🪽་༘࿐

Поляна открылась внезапно — шаг из темноты леса в серебряное сияние. Озеро дышало рядом, его дыхание было влажным и прохладным, но здесь, на траве, ещё хранилось дневное тепло. Суин расстелила свою ветровку, и Гавон опустилась на неё, глядя снизу вверх. — Иди ко мне, — позвала она. Суин легла рядом, приподнялась на локте, всматриваясь в это лицо. Теперь, при луне, оно казалось ещё более нереальным — фарфоровым, невесомым, с длинными ресницами, бросающими тени на скулы. — Красивая, — выдохнула Суин невольно. Гавон улыбнулась и потянулась к ней, сама, вкладывая в поцелуй всю себя. Руки её забрались под футболку Суин, гладили спину, сжимались на талии. Кожа горела под этими прикосновениями. Суин отвечала — целовала её лицо, шею, ключицы, спускалась ниже, к вырезу пижамной футболки, и Гавон выгибалась навстречу, тихо постанывая. — Можно? — спросила Суин, останавливаясь у последней пуговицы. Вместо ответа Гавон расстегнула её сама. И потом, когда футболка отлетела в сторону, притянула Суин обратно, к себе, заставляя почувствовать, как бьётся её сердце — часто, отчаянно, в унисон с сердцем Суин. Суин целовала её грудь — нежно, едва касаясь губами, — и чувствовала, как дрожит Гавон под ней. Каждый вздох отдавался в теле Суин электричеством. Она взяла в рот сосок, провела языком, и Гавон выгнулась, вцепившись пальцами в её плечи. — Суин… — имя сорвалось с губ хриплым шёпотом. — Я здесь, — ответила Суин, поднимаясь выше, чтобы снова поцеловать её в губы. — Я с тобой. Она чувствовала, как Гавон тает под ней, открывается, доверяет самое сокровенное. Руки скользили по телу, изучая, запоминая каждую линию, каждую ложбинку. Когда пальцы коснулись самого сокровенного места, Гавон замерла на секунду, а потом выдохнула: — Да. Пожалуйста. И Суин вошла в неё — медленно, бережно, следя за каждым движением, за каждым изменением лица. Гавон прикусила губу, сдерживая крик, и это зрелище — молодая, прекрасная, полностью открытая ей — едва не лишило Суин остатков самообладания. — Ты как? — спросила она хрипло, останавливаясь. — Хорошо, — выдохнула Гавон и обхватила ногами её талию. — Иди дальше. Не останавливайся. И Суин пошла. Двигалась медленно, глубоко, в такт дыханию, в такт звёздам, в такт этому безумному ритму, который задавала сама ночь. Гавон стонала, выгибалась, кусала губы, и тогда Суин наклонилась и укусила её сама — несильно, в плечо, оставляя отметину. Гавон вскрикнула и сжалась вокруг её пальцев, и Суин поняла, что попала в точку. — Ещё, — попросила Гавон. — Кусай ещё. Я хочу помнить это. Суин послушалась. Целовала и кусала — шею, ключицы, плечи, грудь, — оставляя на бледной коже тёмные следы, метки собственности. С каждым укусом Гавон отзывалась дрожью, становилась всё более влажной, всё более открытой. — Сейчас, — выдохнула она вдруг, вцепившись в плечи Суин. — Сейчас, Суин, сейчас… И оргазм накрыл её — долгий, глубокий, сотрясающий. Суин чувствовала, как сжимаются внутренние мышцы вокруг её пальцев, как выгибается тело, как замирает дыхание, а потом вырывается хриплым, сдавленным стоном имени: — Суи-и-ин… Она целовала её сквозь оргазм, гладила по животу, по груди, по лицу, шептала что-то ласковое, бессмысленное, важное. А когда Гавон затихла, обессиленная, прижалась щекой к её груди и слушала, как бьётся сердце — гулко, часто, в унисон с её собственным. Они лежали так долго. Луна поднялась выше, звёзды стали ярче. Трава колола спину, но Суин не чувствовала ничего, кроме тепла тела Гавон, прижавшегося к ней. — Ты мне очень-очень нравишься, — сказала вдруг Гавон тихо, почти беззвучно. Суин замерла. — Не отвечай, — продолжила Гавон. — Я знаю, что нельзя. Я знаю, что завтра ты снова будешь вожатой, а я — школьницей. Но сейчас ты моя. И я хочу, чтобы ты знала. Суин прижала её крепче, поцеловала в макушку и закрыла глаза. Слова застряли где-то в горле — слишком большие, слишком страшные, слишком настоящие. Но то, как она держала Гавон в руках, как гладила по спине, как дышала в такт с ней — это было ответом.

ָ. ..𓂃 ࣪ ָ🪽་༘࿐

Проснулись от холода и птиц. Рассвет вползал на поляну серым, неверным светом, озеро дымилось туманом. Гавон спала, уткнувшись носом в плечо Суин, и выглядела такой беззащитной, такой юной, что сердце сжималось. — Гавон, — позвала Суин тихо. — Надо вставать. Гавон открыла глаза, посмотрела мутным спросонья взглядом, а потом улыбнулась — той самой медленной, сводящей с ума улыбкой. — Привет, — сказала она хрипло. И потянулась за поцелуем. Целовались долго, смакуя утро, прохладу, близость. А когда оторвались друг от друга, Гавон провела пальцами по своим плечам, по груди, нащупывая следы. — Красиво, — прошептала она довольно. — Теперь я твоя. Помечена. — Дурочка, — усмехнулась Суин, но внутри всё перевернулось от этих слов. Одевались быстро, пряча улики, приглаживая волосы, стирая с лиц ночь. К тому моменту, когда они вышли к корпусу, уже светало совсем, и из столовой доносились звуки завтрака. — Иди, — сказала Суин, останавливаясь в кустах сирени. — Я зайду с другой стороны. Гавон кивнула, шагнула вперёд, потом обернулась и быстро поцеловала её в губы — последний раз до вечера. — Сегодня ночью опять, — сказала она утвердительно. — Я приду. И ушла, не дожидаясь ответа. Суин смотрела ей вслед и чувствовала, как внутри разливается что-то огромное, тёплое, пугающее. Любовь. Самая настоящая. Самая невозможная. Самая прекрасная. В столовой было шумно. Девочки её отряда сидели за длинным столом, и Элла, самая младшая, махала ей рукой: — Суин, идите к нам! Тут каша сегодня несладкая, но мы нашли варенье! Суин улыбнулась, села на своё место, налила чай. Гавон сидела напротив, через три человека, и сосредоточенно резала блинчик, не поднимая глаз. Только когда Суин потянулась за сахаром, она мельком глянула на неё — и в этом взгляде было всё: ночь, звёзды, трава, укусы и шёпот имени. Нарин, сидевшая рядом с Гавон, толкнула её локтем: — Ты чего лыбишься? Выспалась, что ли? — Ага, — ответила Гавон беззаботно. — Приснилось кое-что хорошее. И посмотрела на Суин. Прямо. Открыто. С вызовом. Суин отвела взгляд первой — сделала глоток чая, обжигаясь, закашлялась. Анна, её помощница, участливо похлопала по спине: — Осторожнее, Ким Суин, чай горячий. — Горячий, — согласилась Суин хрипло. — Очень горячий. А под столом, никем не видимая, её нога на мгновение коснулась ноги Гавон. И замерла. И Гавон замерла в ответ. И это прикосновение было интимнее любой ночи — потому что оно было среди бела дня, среди людей, на виду у всех и втайне от всех. Суин допила чай, поднялась. — Через пятнадцать минут построение на зарядку. Чтобы все были. — Будем, — хором ответили девочки. Выходя из столовой, она чувствовала на спине взгляд. Жгучий, любящий, обещающий. И знала: сегодня ночью она снова придёт на поляну. Потому что обратного пути нет. Потому что имя, произнесённое шёпотом на выдохе, связано с ней теперь навсегда. Су-ин.

ָ. ..𓂃 ࣪ ָ🪽་༘࿐