Призрачный берег

Свет фонарей во дворе больницы светил на всю местность. Ткань на локтях Пэ Чимина измялась, а воротник стоял неровно. Он сидел на деревянной лавке, вцепившись пальцами в её края, и отчаянно тер глаза, пытаясь стереть из них соль и жжение. ​Ку Киджун подошел тихо. Его тень накрыла Чимина раньше, чем последний понял, что тут кто-то есть. Он опустился на корточки, оказываясь лицом к лицу с тем, с кем еще вчера не планировал разговаривать в ближайшее время, если это возможно, конечно. ​— Перестань тереть глаза. Сделаешь только хуже, — голос Киджуна прозвучал настойчиво, лишая Чимина возможности возразить тому в ответ. ​Плечи Чимина дрожали под тонкой тканью рубашки. Он не выдержал давления этой заботы и заговорил, захлебываясь словами: ​— Я виноват… о-очень. Если бы я не брал больше дополнительных занятий из-за своей т-тревоги… м-маме было бы лучше! Она работала, переживала, пока я зарывался в учебники. Это из-за меня она там, под капельницами. ​Киджун смотрел прямо в покрасневшие глаза Чимина. В его взгляде не было осуждения, только бесконечное, тяжелое понимание. ​— Не вини себя. В этом нет твоей вины, Чимин. Лучше поплачь. Выдави из себя всю эту обиду и горечь. Когда они выйдут наружу, станет легче. Ты забудешь о плохом, обещаю. ​Слова Киджуна ударили в самую цель. Чимин почувствовал, как внутри него что-то рушится. Мысль о том, что человек, которого он так сильно обидел, сейчас протягивает ему руку помощи, была невыносимой и спасительной одновременно. Он позволил себе сорваться.

***

​Через время ночные улицы слышали рев мотоцикла. Киджун вел уверенно, а Чимин, вцепившись в его пояс, прижимался к спине. Ветер бил в лицо, высушивая остатки слез на щеках и остужая горящий лоб. ​Когда они остановились у дома Чимина, наступила тишина, которая казалась слишком давящей. Киджун не слезал с мотоцикла. Он смотрел куда-то вдаль, на пустую дорогу, готовый сорваться с места, так и не найдя слов для прощания. Между ними всё еще стояла та ссора. ​Киджун уже взялся за руль мотоцикла, намереваясь уехать, когда Чимин сделал шаг вперед. Он схватил его за край рубашки, вложив в этот жест всю свою оставшуюся силу. ​— Останься, — выдохнул Чимин, глядя в землю. — Пожалуйста. На эту ночь. Мне… мне очень страшно одному. ​Киджун не стал раздумывать. Он не задал ни одного вопроса и не напомнил о прошлом, а уж тем более о их будущем не спрашивал. Он просто заглушил двигатель, выставил подножку и молча пошел к подъезду следом за Чимином. В прихожей темно и холодно. Чимин не стал включать свет, только бросил ключи на тумбочку. Звук металла о дерево показался слишком громким. Киджун разулся и откинул обувь в угол. ​Они прошли в ванную. Чимин подошел к раковине первым и открыл холодную воду. Он долго плескал её в лицо, смывая солоноватые слезы. Вода стекала за шиворот, но ему было плевать. Киджун стоял рядом, прислонившись плечом к косяку. Когда Чимин выпрямился, Киджун молча протянул ему чистое полотенце. ​Потом Киджун сам подошел к крану. Он закатал рукава и тщательно вымыл руки, а потом протер лицо. Его движения, вроде бы, были спокойными, как думает Чимин. В зеркале они встретились взглядами, но тут же отвели их. В узкой ванне было слишком тесно. От этого появляется больше каких-то смешанных чувств, находясь тут вдвоем. ​Они вышли в комнату. Чимин сразу стянул с кровати лишние декоративные подушки и отбросил их в угол. Он лег к стене, не раздеваясь, прямо в мятой рубашке. Сил на то, чтобы переодеться, просто не осталось. Кровать прогнулась, когда Киджун лег с другой стороны. Между ними осталось место, даже приличное, но в темноте было слышно, как оба стараются дышать тише. ​Чимин лежал на спине и смотрел в потолок. Ему казалось, что если он закроет глаза, то снова окажется в больничном коридоре. Он невольно подвинулся ближе, и его локоть коснулся руки Киджуна. Тот не отодвинулся. Напротив, он перевернулся на бок и накрыл ладонь Чимина своей. Пальцы у Киджуна были сухими и теплыми. — К-как у тебя дела? — Чимин спросил это шепотом. Тишина в комнате стала такой тяжелой, что физически давила на уши и мысли, поэтому заговорить — лучшее, что пришло в идею к парню. ​— Нормально, — Ку Киджун ответил не сразу. Он не хотел врать, но правда сейчас была бы лишней. — О твоих, я вижу, спрашивать не стоит. ​В темноте Чимин качнул головой и неловко улыбнулся. Все неправильным, но уходить от такой реальности совсем не хотелось. ​— Ку Киджун… почему ты приехал? После всего, что между нами было? — голос Чимина дрогнул. Сам того не понимает: откуда взялась такая смелость задать вопрос о их ссоре? ​— А как иначе? — Киджун повернул голову к нему. — Мне нужно было бросить тебя одного, когда ты просил подвезти до больницы к матери? ​Чимин сжался, чувствуя, как внутри снова начинает колоть. Этот прямой вопрос… Он ждал упреков, холодного безразличия или хотя бы формальной вежливости, но встретил лишь эту тяжелую, честную ответственность. Киджун не прощал его вслух, он просто был рядом, и это ощущалось сильнее любых извинений. Чимин чувствовал тепло, исходящее от чужого тела, и это тепло казалось ему незаслуженным даром. Он хотел что-то сказать, оправдаться или поблагодарить, но слова застревали в горле. Чимин всхлипнул — тихо, но в этой удушающей тишине звук отозвался очень слышно. Сдерживаться больше не получалось. Стену, которую он так тщательно выстраивал между ними всё это время, рухнула под весом простого, будничного благородства Киджуна. ​Первая слеза скатилась по щеке, обжигая кожу, и Чимин поспешно отвернулся, пряча лицо в ладонях. Ему было невыносимо стыдно за свою слабость и за то, как сильно он нуждался в этом человеке, которого сам же оттолкнул. Киджун мог бы просто высадить его у ворот больницы. Мог бы проигнорировать звонок. Но он не просто приехал — он остался, заполнив собой пустоту нутра Пэ Чимина. ​— Эй… ты чего? — голос Киджуна смягчился, утратив недавнюю суровую прямоту. ​Чимин только сильнее затрясся в беззвучном плаче. Эта доброта, такая спокойная и непоколебимая, ранила глубже любой ненависти. Он чувствовал себя маленьким и незащищенным, а осознание того, что Киджун всё ещё видит в нём кого-то, о ком стоит заботиться, окончательно выбило почву из-под ног. ​Матрас прогнулся, когда Киджун придвинулся ближе. В следующую секунду он уже навис над Чимином, перекрывая собой блики света от уличных фонарей. Он не касался, но Чимин кожей чувствовал исходящее от него прощение, которое не нуждалось в словах. ​Киджун осторожно протянул руку и кончиками пальцев коснулся мокрой щеки Чимина, стирая дорожку слез. Жест был таким бережным, почти сакральным, что у Чимина перехватило дыхание. Взгляд Киджуна, обычно холодный или сосредоточенный, сейчас потемнел от странной, тягучей нежности. ​Он медленно склонился ниже, почти касаясь своим лбом лба Чимина. Между ними осталось всего несколько сантиметров. ​— Можно? — едва слышно выдохнул Киджун. ​Ему не нужно было уточнять. Чимин всё понял по тому, как замерло сердце, по тому, как взгляд Киджуна на мгновение соскользнул к его губам. Это не было требованием или попыткой воспользоваться моментом. Это был вопрос о «возвращении домой». ​Чимин прикрыл глаза, позволяя последней слезе упасть на подушку, и едва заметно, но решительно кивнул, подаваясь навстречу. Поцелуй не требовательный. В нем не было ни капли той ярости, с которой они расстались, ни тени того эгоизма, что разрушил их прошлую близость. Это было осторожное, почти благоговейное нечто, словно Киджун заново учил наизусть черты лица, которые пытался забыть все эти недели. Чимин почувствовал, как его губы дрожат, отвечая на это мягкое и приятное давление, и из груди вырвался надломленный, сдавленный стон. ​Вкус слез смешивался с теплом поцелуя, делая его солоноватым и горьким. Киджун мягко накрыл ладонью затылок Чимина, запуская пальцы в его волосы и притягивая ближе, стирая последние границы. Это было похоже на то, как если бы они оба, израненные и уставшие от собственной гордости, наконец нашли берег после долгого шторма. ​Чимин подался вперед, вжимаясь в грудь Киджуна, отчаянно цепляясь пальцами за его футболку, боясь, что если он отпустит, то реальность снова станет холодной. Но Киджун не уходил. Он целовал глубоко и неспешно, с каждой секундой вкладывая в это движение всё то, что не мог выразить словами: свою верность, свою тревогу и это нелепое, неистребимое желание быть рядом, вопреки здравому смыслу. ​Когда они наконец отстранились друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, их лбы всё еще соприкасались. Тишина в комнате больше не давила — она стала мягкой. Киджун не произнес ни слова — да и что он мог сказать? Слова всегда были их слабым местом, они ранили, путали и возводили стены. Сейчас же правила диктовало тело. ​Киджун просто перетянулся на кровать, устраиваясь рядом, и Чимин, не раздумывая ни секунды, прильнул к нему. Он уткнулся носом в изгиб чужого плеча, вдыхая знакомый запах, который за эти месяцы разлуки стал казаться чем-то из прошлой жизни. Рука Киджуна собственнически и в то же время оберегающе легла Чимину на талию, притягивая его вплотную. В этом жесте не было страсти — только тяжелая, выстраданная нежность. ​Так, в тесном переплетении рук и ног, они провалились в сон. ​Чимин проснулся от холода, который медленно пробирался под одеяло. Протянув руку в сторону, он коснулся лишь пустой, остывшей простыни. ​Чимин резко сел, оглядывая комнату. Тишина опять вернулась, но теперь она была другой — звенящей и окончательной. На тумбочке не было записки, в прихожей не слышалось шагов. Лишь примятая подушка и едва уловимый, исчезающий аромат чужого парфюма напоминали о том, что всё это не было плодом его воображения. ​Киджун ушел так же тихо, как и появился. Он выполнил свой долг: привез, остался, согрел и… попрощался. Тем поцелуем он не обещал будущего, он лишь ставил точку там, где раньше было кровоточащее многоточие. ​В тот момент Пэ Чимин еще не знал, что этот рассвет станет самым ненавистным ему. Он будет ждать звонка, будет всматриваться в проезжающие мимо мотоциклы и вздрагивать от похожих голосов в толпе, но Ку Киджун больше никогда не переступит порог его жизни. Этот день стал последним, когда Пэ Чимин видел Ку Киджуна.