Затмить всех.

Преображение было адом. Каждая клетка её тела горела в очищающем пламени, кости ломались и перестраивались, кожа становилась непроницаемым алмазным панцирем. Но что было больнее — это трансформация разума. Её человеческие чувства, и без того обострённые до предела, взорвались, превратившись в нечто чудовищное и великолепное. Первое, что она ощутила, когда огонь отступил, — это невыносимая ясность. Её память стала идеальным архивом. Она могла вспомнить каждую ложь и фальшь Майка, каждую высокомерную улыбку Беллы, каждый равнодушный и презрительный взгляд Эдварда Каллена. Но теперь эти воспоминания не вызывали не боль, а холодную, острую как бритва ненависть. Вся её человеческая жизнь предстала перед ней не как трагедия, а как унизительная пьеса, где она играла роль посредственной дуры. И теперь занавес упал. Её тело, которое она всегда считала недостаточно идеальным, стало совершенным оружием. Каждый мускул пел песню о силе. Она могла с лёгкостью крушить камень и сталь, обогнать машину и пулю. Жалкая человеческая физическая слабость навсегда испарилась. Вместе с ошеломляющей силой и красотой в ней родилось новое, опьяняющее чувство — презрение. Презрение к жалким людям, к их медлительности, к их тупым, ограниченным чувствам. А самым ужасным и одновременно самым восхитительным аспектом стала жажда, что жила в ней отдельным, диким зверем. Запах людей, что раньше был для неё фоном, теперь стал оглушительной симфонией из тысячи ароматов, и самый сладкий из них — аромат крови. Виктория учила её контролировать жажду, когда они охотились на преступников и различных отбросов. Вскоре Джессика с удовольствием обнаружила, как идеально это соответствует её новой натуре. Она не просто пила — она вершила правосудие, пусть и извращённое. Каждый глоток был напоминанием: она больше не жертва. Она — хищник. Её прежняя личность — зависимость от чужого мнения, жажда социального одобрения и скрываемое тщеславие никуда не исчезли. Всё это кристаллизовалось и преувеличилось. Тщеславие превратилось в нарциссизм. Она смотрелась на своё прекрасное отражение и радовалась, что стала воплощением нереальной красоты. Она стала идеальной. И Белла Свон со своей вечно унылой миной теперь казалась ей не соперницей, а жалкой стахолюдиной. Зависть переродилась в жажду абсолютного превосходства. Ей было мало быть сильнее. Она хотела, чтобы они знали, что она сильнее. Она хотела унизить их, растоптать их счастье, как растоптали её чувства. Болтливость и любовь к сплетням эволюционировали в манипуляцию и стратегическое мышление. Её вампирский разум видел связи, слабости, социальные нити, которые можно дёргать. Она поняла, что информация — это оружие, и у неё его был целый арсенал. Её отношения с Викторией тоже были восхитительны. У неё появилась самая лучшая в мире наставница, старшая сестра и подруга по мести. Они были союзницы, соратницы объединённые одной общей целью. Они обе хотели уничтожить всё, что было у Беллы и что она любила, и главное — заставить её посмотреть в глаза этому краху. После сытной охоты, где её добычей частенько становились смазливые спортивные блондины, или бронзоволосые симпатяги, или тощие невыразительные девицы в джинсах и клетчатой рубашке, Джессика часто с превосходством думала: «Как же я была слепа. Переживала, какой платок надеть на танцы, какой мальчик посмотрит в мою сторону... Вот же ерунда и чушь. Унылая, глупая и смешная. Эти жалкие жизни, маленькие человечьи драмы. Муравьиное копошение, где каждый думает, что его выбор что-то значит. Майк, Белла, Эдвард... Все думают, что их действия важны и судьбоносны. Идиоты. Скоро на эту сцену выйду я и вы всё упадёте». Джессика не чувствовала себя монстром. Она чувствовала себя пробудившейся. Наконец-то она стала той, кем всегда должна была быть: сильной, прекрасной, беспощадной. И Форкс, и все его обитатели, были для неё больше не домом, а игровой доской. И она собиралась сделать свой первый ход.