Мёртв, чтобы она жила

Прототип медленно шёл вперёд, неся с собой драгоценную ношу, уже более бережно, не желая повторить свою ошибку на чаепитии. Поппи безжизненно замерла в его когтистой руке: то ли смирившись, то ли не имея больше сил на сопротивление… Она даже не рыдала, как делала это, когда он сажал её в витрину. Поппи лишь тихонько всхлипывала, молча оплакивая судьбу своих союзников-неудачников. Но ничего, после того, как проблема в виде Чужака навсегда решена, она со временем успокоится, и может, даже когда-нибудь поймёт, что он всего-то хотел защитить их обоих и новый мир, который он для них создал. ‎ ‎Тишину заброшенных подземелий фабрики нарушали лишь скрежет металлических лап Прототипа об пол, всхлипы Поппи и писк вывертышей, которые, заслышав тяжёлые шаги своего создателя, спешили разбежаться в разные стороны, чтобы не попасться ему на глаза. Прототип дошёл до каких-то дверей и открыл их, оказываясь внутри одной из своих жутких мастерских-лабораторий, стены которой были будто пропитаны болью и отчаянием. ‎ ‎        ‎— Ты ещё недостаточно измучил меня, не так ли? — Поппи нарушила молчание, когда Прототип аккуратно опустил её на стол. ‎        ‎— Я этого не хотел, — ответил он, на что Поппи удивлённо подняла на него глаза, обрамлённые паутиной трещин, что тянулись к её глазам, — но ты каждый раз вынуждаешь меня делать это. ‎ ‎        ‎— Ты уничтожил всё, что было важно для меня! — Поппи с яростью смотрела на него, на что Прототип с механическим скрежетом наклонился к ней, как тогда, на чаепитии у Лили. Его огромная тень накрыла её маленькую фигурку. Бубенцы на шутовском колпаке зазвенели, когда его голова дёрнулась от ответной злости на неё. ‎        ‎— Я всего лишь возвратил покой и безопасность в наше с тобой убежище, которые ты, негодная девчонка, посмела нарушить! — оранжевый огонёк в его глазу будто хочет прожечь её насквозь. — А ты в ответ позвала сюда Чужака и надумала взорвать меня вместе с фабрикой! Ты задумала убить меня! Единственного, кто в состоянии защитить тебя! ‎ ‎Его когти сжали край стола, а Поппи сжала руки в кулачки настолько сильно, что фарфор скрипнул. ‎ ‎       — Защитить? — Поппи одарила его тяжёлым взглядом исподлобья, — Ты недавно ранил меня! Запер меня в витрине на многие годы! Я была одинока! Я буквально жила в заточении, даже не зная, сколько времени прошло! Это ты называешь защитой?! Ты устроил геноцид, хотя я умоляла тебя остановиться! Но тебе была нужна лишь кровь и месть! Ты обещал нам свободу! А по итогу… По итогу продолжил наши мучения, став таким же… Таким же, как мой отец! ‎ ‎Прототип замер, кажется, если бы его маска ещё умела выражать эмоции, там было бы удивление. ‎        ‎— Ни он, ни ты не можете оставить меня в покое! — в голосе Поппи сквозило отчаяние, — Вокруг меня одна только боль, мучения и ложь! Даже Олли… — её голос ломается на секунду, — даже он оказался всего лишь иллюзией! ‎ ‎Прототип секунду молчит, а затем отвечает: ‎        ‎— Я же говорил, что Олли существовал когда-то давно… ‎ ‎Теперь замирает уже Поппи. В голосе Прототипа мелькнуло что-то похожее на… Горечь? Печаль? ‎        ‎— Но он уже давно мёртв, чтобы ты жила, — добавил он в следующую секунду. В его механическом голосе на мгновение пробиваются так знакомые ей нотки Олли, за что она готова возненавидеть его ещё сильнее, хотя, казалось бы, куда уже сильнее… ‎        ‎— Не смей больше копировать его голос! — со злостью выплюнула Поппи фразу. — Боже, как же я тебя ненавижу… — добавила она устало. ‎ ‎«Как же я тебя ненавижу, отец!» ‎ ‎Прототип слегка покачал головой, прогоняя непрошенный голос из прошлого, но он упрямо крутится в сознании. Голос маленького мальчишки, который наивно поверил, что у него может быть семья. Которого посадили в холодную лабораторную капсулу. Которому обещали, что всё закончится быстро, что больно не будет. И которого в итоге жестоко пустили на эксперименты, разобрав на части ради неё… ‎        ‎— Хотелось бы мне чувствовать то же самое, Поппи… — задумчиво проскрежетал Прототип, наклонив голову набок, — но, увы… ‎ ‎Его огромная, когтистая рука на мгновение поднялась, потянувшись к ней, то ли в попытке снова схватить её, то ли в неуклюжем намёке на ласку. Поппи испуганно отшатнулась, сделав несколько шагов назад своими маленькими кукольными ножками. Сколько бы она не храбрилась, но страх перед ним всё же жил внутри неё. Воспоминания о его когтях, безжалостно сжимающих её голову, о его полной жестокого холода и одержимости фразе: «Не бойся, Поппи, я могу починить тебя. Я могу сделать тебя лучше», и о треснувшем следом фарфоре были ещё слишком свежими. Заметив это движение, Прототип опустил руку обратно на стол, от чего деревянная столешница опасно заскрипела. ‎ ‎        ‎— Ты монстр, — её голос задрожал, — всегда им был и останешься… — закончила она фразу надломленным шёпотом. ‎ ‎Прототип тяжело выпрямился под металлический скрежет суставов. ‎ ‎       — Но я единственный, кто может понять тебя, Поппи, — её имя снова прозвучало мягким мальчишеским голосом, но на этот раз она даже не обратила внимания. ‎ ‎Она опустила голову, страх прошёл, лишь эфемерная тяжесть легла на её хрупкие плечи. Тишину нарушили лёгкие всхлипы Поппи. ‎        ‎— Я устала, я так устала, — Поппи прикрыла глаза, — даже тебя ненавидеть устала… ‎ ‎       — Я знаю. ‎ ‎Глаз Прототипа слегка потускнел. ‎ ‎       — Они сломали нас обоих, Поппи, — тихо разносится его голос по просторам лаборатории, — они разрушили наш мир. А я заставил их ответить за то, что они сделали нам… Тебе больно. ‎ ‎Поппи вздрогнула, подняв на него взгляд. ‎ ‎       — Когда-то и я думал, что всё может быть иначе… ‎ ‎Шум фабрики, очертания лаборатории, лицо самой Поппи на мгновение расплываются, уступая место воспоминаниям, от которых не скрыться даже в теле механического монстра… ‎ ‎ ‎ *** ‎ ‎Эллиот Людвиг стоит и с тёплой улыбкой наблюдает за тем, как его приёмный сын Оливер с восхищением смотрит на куклу в своих руках, любовно оглаживая её рыжие волосы. ‎        ‎— Она красивая, не так ли, мой мальчик? — спрашивает мужчина, на что мальчик поднимает на него взгляд и улыбается. ‎ ‎       — Очень красивая, папа, — он прижимает куклу к себе, вдыхая запах мака из её волос. — Говоришь, её зовут Поппи? — спрашивает мальчишка. ‎ ‎ ‎       — Да, Олли, — Эллиот мягко улыбается, — её зовут Поппи, и она особенная. ‎ ‎Олли смотрит на куклу, а затем аккуратно подправляет её платьице. ‎ ‎       — Она и правда особенная, — подмечает он, — она почти похожа на живую девочку. ‎ ‎Эллиот смеётся и гладит приёмного сына по волосам. Олли улыбается на ласку, к которой он только-только начинает привыкать после пребывания в родной семье, где его только обижали. ‎        ‎— Ну, когда её доработают, она сможет отвечать на реплики и вопросы почти, как живая, — делится своей идеей отец. — Так она сможет стать кому-то подругой или даже младшей сестрой, и унять одиночество, — задумчиво прибавляет мужчина, кажется уйдя куда-то далеко в свои мысли. ‎ ‎Олли поднимает Поппи на уровень своих глаз. Для него весь мир будто сузился к её образу. ‎ ‎       — Я бы хотел младшую сестрёнку, — мальчишка снова прижимает куклу к себе, — особенно, если бы она была похожа на Поппи. Я бы защищал её, не позволил бы кому-либо сделать ей больно. Всегда был бы рядом. ‎ ‎Эллиот выныряет из своих размышлений и одаривает мальчишку мягким взглядом. ‎ ‎       — Я уверен, что ты был бы хорошим старшим братом, мой мальчик, — ласково говорит он. ‎ ‎Олли улыбается на похвалу, а затем тихо вздыхает, снова опустив взгляд на Поппи. ‎        ‎— Жаль, что игрушки не могут быть живыми. ‎ ‎В тёплых глазах Эллиота Людвига на мгновение пробегает тень, которую мальчишка, вниманием которого полностью завладела кукла, не замечает. Губы мужчины сжимаются в тонкую линию, но затем он возвращает свой прежний вид. ‎        ‎— Кто знает, Олли, — загадочно отвечает он, — может, на свете всё же существуют чудеса. ‎ ‎Олли поднимает на него взгляд, а затем искренне смеётся. ‎ ‎       — Ты фантазёр, пап! — сквозь беззлобный смех подмечает мальчишка. ‎ ‎Мужчина тихо смеётся в ответ. ‎ ‎       — Ну, по-моему, не самое худшее качество для директора игрушечной фабрики, — подмигивает он приёмному сыну, — не так ли, мой мальчик? ‎ ‎Олли смотрит на него с чисто детским восхищением и любовью. ‎        ‎— Конечно, пап, — соглашается он, — иначе на фабрике бы не появилось множество красивых игрушек! И Поппи в том числе, — прибавляет Олли, прижимая куклу к своей груди. ‎ ‎Эллиот гладит мальчишку по плечу. ‎        ‎— Согласен, — отвечает он, — ну что, пойдём ужинать, Олли? ‎ ‎Олли согласно кивает, и они идут в столовую втроём: Эллиот, Олли и Поппи, которую мальчик так и не отпускает… ‎ ‎ ‎ *** Холодный свет лабораторных ламп, суета людей в белых халатах совсем не нравится Олли. Каждый поход на фабрику словно праздник, ведь там много игрушек, можно играть целый день, но это место… Оно навевает тревогу, и Олли искренне не понимает, почему отец привёл его сюда сегодня. Его пальчики нервно перебирают платье Поппи, которая всё так же с ним. ‎        ‎— Ты отлично прошёл тесты, мой мальчик, — вырывает его из размышлений голос Эллиота, — я горжусь тобой. ‎ ‎Олли натянуто улыбается и снова настороженно оглядывается вокруг. В груди что-то упрямо скребётся. Неприятная дрожь проходит по всему телу. ‎        ‎— Пап, зачем мы здесь? — тихо спрашивает мальчик, — тут совершенно не уютно, и не весело… Даже хуже, чем в приюте… ‎ ‎Эллиот останавливается, разворачивается к нему и садится перед ним на корточки. ‎ ‎       — Олли, — говорит он, — ты же уже большой мальчик, правда? ‎ ‎Олли гордо выпрямляется. ‎ ‎       — Конечно! Мне уже целых девять лет, пап! — с энтузиазмом отвечает он, на что мужчина улыбается. ‎        ‎— Тогда с тобой можно серьёзно поговорить, — подытоживает Эллиот. Из его груди вырывается тяжёлый вздох, прежде, чем он начинает. — Олли, мы с учёными сейчас стоим на пороге великого открытия, и нам нужна твоя помощь. Ты же хочешь стать частью чего-то великого? ‎ ‎Олли ещё раз окидывает взглядом учёных, которые ходили туда-сюда, холодные капсулы… Нет, ему здесь определённо точно не нравится, совершенно, абсолютно… ‎ ‎       — Я хочу домой, пап, — дрожащим голосом говорит он, сжимаясь и гладя волосы Поппи в попытке успокоиться, — мне здесь не нравится. ‎ ‎Ладонь Эллиота касается щеки мальчика, поглаживая. ‎        ‎— Мой мальчик, — тихо говорит он, — это очень важно для меня. Ты же хочешь мне помочь? Поможешь мне вернуть её? ‎ ‎Олли не понимает смысл последнего вопроса и удивлённо замирает. Мысли кружатся в голове с огромной скоростью. Этот человек подарил ему тепло и дом. Он всегда был добр к нему, добрее, чем родные родители. Так что… Разве может Олли отказать ему? ‎        ‎— Конечно, пап, — робко отвечает он, — я хочу тебе помочь. ‎ ‎Эллиот выдыхает и гладит мальчишку по волосам. ‎        ‎— Вот и хорошо, Олли, — отвечает мужчина, затем вставая с корточек и подавая приёмному сыну руку, — пойдём? ‎ ‎Олли кивает, принимая его руку, и они идут дальше. Спустя пару минут мужчина и ребёнок заходят в кабинет, где их уже ждёт какой-то учёный, что пытается улыбаться дружелюбно. ‎        ‎— Здравствуйте, мистер Людвиг, — говорит он, пожимая директору руку, — а это, как я понимаю, наш маленький помощник. Оливер, верно? ‎ ‎Олли отступает и прячется за спиной отца, настороженно смотря на незнакомца и прижимая к себе Поппи. ‎ ‎       — Меня зовут Олли, — глухо проговаривает он, нахмурившись и сжав губы в тонкую линию. ‎        ‎— Он не любит своё полное имя, — объясняет Эллиот в ответ на растерянный взгляд подчинённого. ‎ ‎Учёный прочищает горло и говорит: ‎        ‎— Ладно, Олли, готов к великим свершениям? Мальчику всей душой хочется ответить «нет», но… Олли бросает взгляд на Эллиота, который подписывает какой-то документ. Расстраивать отца ему тоже не хочется. ‎        ‎— Да, наверное, — неохотно отвечает он, привычным жестом гладя волосы Поппи. ‎ ‎Учёный снова натягивает наигранную улыбку. Так улыбаются люди, вынужденные идти на контакт с ребёнком. Олли насмотрелся на такие улыбки ещё на лицах воспитателей в приюте: у них это была простая гримаса, без капли искренности. По спине снова пробегает неприятный холодок. ‎        ‎— У тебя красивая подруга, — учёный, тем временем, обращает внимание на Поппи, и, к недовольству Олли, тянет к ней руку, — можно посмотреть? ‎ ‎Олли отпрыгивает от него, как от огня, пряча куклу за спину. ‎ ‎       — Не трогайте её! — кричит мальчик, на что учёный отдёргивает руку. ‎ ‎Эллиот поднимает голову от ещё одного документа, который он только что подписал. ‎        ‎— Олли, будь хорошим мальчиком, пожалуйста, — говорит он мягко-строгим тоном. ‎ ‎Этот тон заставляет мальчика стушеваться. Олли неловко переминается с ноги на ногу, поднимая виноватый взгляд на приёмного отца. ‎        ‎— Да, пап, — отвечает он, но всё равно прижимает Поппи к себе, недоверчиво косясь на учёного, который, поняв, что контакт с ребёнком установить не выйдет, растерянно отходит в сторону. ‎ ‎Спустя ещё несколько мучительных минут тишины и шуршания ручкой по бумаге, Эллиот откладывает документы в сторону. Олли с надеждой поднимает на него взгляд. ‎ ‎       — Ну что, пойдём уже домой? — спрашивает он. ‎ ‎Эллиот вздрагивает, смотрит на приёмного сына, в его тёмно-карих глазах на мгновение мелькает что-то, что мальчик не может точно определить. Мужчина с тяжёлым вздохом садится на стул и жестом подзывает ребёнка к себе. ‎ ‎       — Олли… — кадык мужчины подскакивает вверх-вниз, когда он нервно сглатывает, — тебе придётся некоторое время пожить здесь. ‎ ‎Детские глаза в ужасе распахиваются. ‎ ‎       — Ты оставишь меня здесь?! — по мальчишескому телу пробегает дрожь, — с ними?! — в этой фразе скользит уже откровенная паника, — нет! Ты не можешь! ‎ ‎Слёзы заполняют глаза Олли, сердечко начинает биться быстрее, а ладони потеют. ‎ ‎Эллиот успокаивающе поглаживает его по плечам. ‎ ‎       — Тише, мой мальчик, — говорит он, прежде, чем с детских губ успевает сорваться первый всхлип, — это ненадолго. ‎ ‎Тихий всхлип всё же срывается с губ Олли. ‎ ‎       — Мне страшно, пап, — тихо говорит он. ‎ ‎Рука мужчины гладит мальчишку по волосам. ‎        ‎— Всё будет хорошо, Олли, — голос Эллиота звучит мягко, успокаивающе, — тебе здесь никто не навредит. Да и Поппи будет рядом с тобой. ‎ ‎Олли смотрит в глаза Эллиоту. В груди ещё теплятся остатки сомнений и страха, но они постепенно тают под тёплой улыбкой приёмного отца. ‎ ‎       — Ты же потом заберёшь меня домой? ‎ ‎Уголки губ Эллиота чуть вздрагивают и опускаются вниз, он на секунду отводит взгляд, прежде, чем ответить: ‎        ‎— Конечно, мой мальчик… ‎ ‎Олли улыбается. Его отец ведь любит его и не может врать ему. Не может же, правда? Пальцы Эллиота слегка сжимаются на плечах сына в поддерживающем жесте. ‎ ‎       — Что же, — говорит он, собираясь вставать, — увидимся позже? ‎ ‎Но Олли удерживает его, вцепившись пальчиками в рукав его костюма, будто желая удержать отца ещё на секунду. ‎ ‎       — Подожди, пап, — говорит он, доставая аккуратно сложенный листок бумаги из кармана своих брюк, — у меня кое-что есть для тебя. ‎ ‎Эллиот принимает листок из детских пальцев и разворачивает его. Шелест бумаги выдаёт лёгкую дрожь руки, держащей её, когда взгляд мужчины падает на содержание. Там был детский рисунок — Эллиот, Олли, который доверчиво держится за его руку и Поппи. ‎ ‎       — Я нарисовал его сегодня утром, — бесхитростно говорит мальчик, улыбаясь, — но раз мы некоторое время не увидимся, я подарю его тебе. Этот рисунок поможет тебе не забыть обо мне, пока я буду здесь. ‎Эллиот прерывисто выдыхает. Его взгляд на секунду задерживается на столе с уже подписанными документами. Губы на мгновение приоткрываются, будто он хочет сказать что-то, но вместо этого его глаза снова встречают доверчивый, наивный взгляд ребёнка. ‎ ‎       — Очень красиво, — говорит лишь он, но голос слегка надламывается, — спасибо тебе, мой мальчик. ‎ ‎Детские руки обвивают его шею в искреннем объятии. ‎        ‎— Я буду ждать тебя, папа, — говорит Олли, — я люблю тебя. ‎ ‎Мужчина делает резкий вдох, его руки, что поднялись, готовые обвить детское тело в ответном объятии, тут же резко опускаются обратно. Затем Эллиот встаёт, разрывая детское объятие. ‎ ‎       — Мне уже пора, — сдавленным голосом говорит он, избегая смотреть в глаза сыну. ‎ ‎Затем Эллиот торопливо уходит, даже без слова прощания, будто сбегая от сына. Чувство одиночества снова волнами окатывает Олли, как только за спиной отца захлопывается дверь. Он просто ушёл. «Почему? Разве я сделал что-то не так?» — мелькает в сознании болезненная мысль, пока руки снова прижимают Поппи к груди. ‎ ‎       — Ну что, приятель, пойдём? Покажу тебе комнату, где ты пока будешь жить, — вырывает Олли из размышлений голос учёного, на что мальчишка сердито куксится и отступает от него на шаг. Но вспомнив наставление отца «быть хорошим мальчиком», всё же нехотя идёт за своим провожатым… ‎ ‎Когда Олли оказывается внутри жилой комнаты, холод холодных металлических стен буквально проник под кожу. Тусклый, белый свет лампы отображается от блестящего пола, создавая тени, что, казалось, двигались вместе с ним. Камера была узкой и длинной, почти лишённой всякой индивидуальности: металл, панели с мигающими датчиками, камеры наблюдения в углах, тихо гудящая вентиляция. ‎ ‎В углу стоит кровать-капсула с тонким матрасом и ремнями — словно предупреждение: любое неверное движение фиксируется и будет наказано. Маленький экран на столе показывал красные и зелёные индикаторы, напоминавшие, что здесь отныне каждое его дыхание и шаг будут находиться под пристальным контролем. Это точно не было местом, где должен жить хоть кто-то, особенно ребёнок… «Я хочу домой», — опять мелькает мысль в детском сознании, когда Олли снова ощущает, как неприятные мурашки бегут по коже. Поппи всё также рядом, но даже её присутствие не может до конца унять тревогу. ‎        ‎— До завтра, малец, — всё с той же напускной улыбкой обращается к нему учёный, — завтра нас ждут большие открытия! ‎ ‎Мальчишку нисколечко не вдохновляет этот воодушевлённый тон. Когда между ним и учёным опускается крепкое стекло, Олли вздрагивает. Он подходит, беспомощно смотря, как учёный удаляется, оставляя его одного. Короткий осмотр показывает: выхода нет. Его здесь заперли, будто заключённого… Олли подходит к кровати и садится на неё, прижав Поппи к себе. Запах мака снова окутывает его, немного успокаивая. ‎        ‎— Я знаю, что тебе здесь тоже очень не нравится, — тихо говорит он, поглаживая рыжие волосы куклы, — не бойся, Поппи, я уверен, что папа нас потом заберёт, он никогда не врёт. А пока я здесь, с тобой, Поппи… ‎ ‎Так Олли и остаётся наедине с куклой, запахом мака и обещанием, в которое он искренне верит. Пока ещё верит… ‎ ‎ *** ‎ ‎Он соврал. Олли понимает это далеко не сразу. Сначала — ждёт. Считает дни по шагам за дверью. По смене света. По голосам, которые никогда не зовут его по имени.        — Пап?.. — в первый день.        — Папа… — тише, на третий. На пятый — уже шёпотом. На седьмой он просто сидит у стекла. Ждёт. Папу. Его голос, мягкую улыбку, его привычных ласковых прикосновений… Олли скучает, невзирая ни на что… Полторы недели спустя он перестаёт ждать и надеяться. Не потому что устаёт. Потому что понимает. Его не забыли. Не перепутали. Не задержались. Его оставили. Отдали. Как ненужную вещь. Сначала завоевали любовь и доверие, а затем отдали в руки мучителям, которые каждый день разбирают его и складывают заново… ‎        ‎— Эксперимент тысяча шесть стабилен. ‎ ‎Олли поворачивает голову на звук холодного, безразличного голоса, встречаясь взглядом с оценивающими глазами женщины-учёной с пухлым лицом, очками и тёмными волосами. Когда его так называют в первый раз, он упрямо не хочет признавать этот бездушный набор цифр. ‎        ‎— Меня… Зовут… Олли, — его голос ещё узнаваем, но уже искажён механическими помехами. ‎ ‎Женщина лишь хмыкает, записывая что-то в свой блокнот. ‎ ‎       — Я хочу к папе. ‎ ‎На свою просьбу он получает лишь холодное молчание. Его игнорируют, словно вещь. ‎ ‎       — Речь функционирует нормально, — её голос звучит всё так же сухо и официально. ‎ ‎Олли подходит к стеклу. Его тело еле его слушает. Мальчик ещё помнит, как долго рыдал, увидев в отражении стекла то, во что его превратили. Взгляд задерживается на лице учёной. «Я для них вообще существую? — с горечью думает ребёнок, — монстры! Чудовища! Как можно быть настолько жестокими?!»        — Двигательная фун… ‎ ‎Резкий стук по стеклу прерывает очередную сухую научную фразу. Она вздрагивает, её глаза расширяются, а Олли на секунду чувствует лёгкое удовлетворение: всё же и они могут чувствовать эмоции. Уж страх-то точно.        — Почему Вы мне не отвечаете?! — мальчик снова стучит по стеклу, — Вы вообще меня слышите?! ‎ ‎ Учёная на мгновение отводит от него взгляд. Её страх исчезает также быстро, как и появляется, а затем она снова поднимает на него глаза и продолжает, будто ничего не происходит, будто так и надо:        — Присутствуют эмоциональные реакции. ‎Субъект только что кричал. Олли ещё долгую секунду смотрит на неё, а потом, поняв, что ничего не добьётся, резко отворачивается и уходит, неуклюже пошатываясь под скрип металла. На кровати его ждёт Поппи: единственная милость, которую оставили ему отец и учёные, и единственная опора, которая помогает ему ещё оставаться собой… ‎       — Поппи… — мальчик аккуратно прижимает куклу к себе, насколько ему это позволяет его нынешнее тело, — пожалуйста, хотя бы ты будь рядом… ‎ ‎Возникшую тишину на мгновение не прерывает ничего.        — Они мучают меня каждый день, поместили внутрь какой-то игрушки, а я даже не знаю, ради чего, Поппи, — тихо-тихо проговаривает Олли, всхлипывая. — Почему они так поступают со мной… Почему папа так поступил… ‎ ‎Внезапно тишину лаборатории нарушили чужие шаги. Олли устало поднимает голову. К учёной присоединяется молодой коллега. Он останавливается напротив стекла и тоже смотрит на него. ‎ ‎        — Выглядит… Пугающе. ‎ ‎Олли вздрагивает, когда мужчина проговаривает эту фразу. Но не от смысла слов, а от того, что он впервые слышит то, что уже успел позабыть в этом гиблом месте: лёгкую нотку сочувствия. Мальчик внимательнее вглядывается в мужчину. ‎       — Теперь понятно, почему вы наняли биолога на фабрику игрушек, — глухо проговаривает мужчина, и его руки мелко дрожат. ‎ ‎ Женщина смотрит на коллегу, и будто не замечая его состояния, спокойно отвечает: ‎ ‎        — Благодаря нам всем фабрика стоит на пороге великого открытия. Я думала, что твои эмоции будут другими после первой удачной попытки, Престон. Престон поджимает губы и с тяжёлым вздохом отводит взгляд от испытуемого. ‎ ‎        — Тебе… Реально нормально с этим жить, Джессика? — спрашивает он, его голос слегка дрожит, когда он снова смотрит на мальчика, — не ужасает судьба этого мальчонки? Не ужасает то, во что его превратили? Он же ребёнок! А вы превратили его в живую игрушку! Олли вздрагивает. Напоминание о его новой реальности заставило сжаться и крепче прижать к себе Поппи. Ещё больше ужасало, что мужчина говорит об этом со спокойствием, пускай и с лёгкой дрожью в голосе. А то, что они обсуждают это прямо при нём, разожгло тихое пламя ярости.‎ Джессика лишь поворачивает голову и внимательно смотрит на Престона, сощурив глаза. ‎        ‎— Теперь он всего лишь субъект, эксперимент, тестовый образец, — лёд в её голосе, кажется, может заморозить всю лабораторию, — то, что эксперимент тысяча шесть выжил, уже огромная удача для него, и для нас тоже. ‎ ‎ ‎Олли сжимает механические руки в кулаки. Из груди вырывается злобное рычание, искажённое механическим скрежетом. На этот звук обращает внимание только Престон, он на секунду поворачивает голову к мальчику, его глаза снова выражают толику сочувствия, но затем его взгляд снова возвращается к Джессике. ‎ ‎        ‎— Это… Ненормально… — тихо проговаривает Престон, качая головой, — мы ломаем ему жизнь. ‎ ‎Джессика снимает очки и с раздражением смотрит на коллегу. ‎ ‎       — Наоборот, мы подарили ему вечную жизнь, Престон. ‎        ‎— Или вечные мучения… — тихо бормочет себе под нос Престон. ‎ ‎Джессика вздыхает, её лицо немного смягчилось. Её пальцы касаются его плеча. ‎ ‎       — Я понимаю, тебе сейчас непросто, — её голос становится непривычно мягким для Олли, который всё это время наблюдает за их диалогом. — Но… Ты должен взять себя в руки и просто выполнять свою работу. Хорошо? ‎ ‎Престон не отвечает. Джессика опускает взгляд в пол, сжав губы в тонкую линию. ‎ ‎       — С тех пор, как у мистера Людвига умерла дочь, он стал буквально одержим идеей воскресить её. И теперь, когда шанс вернуть мисс Поппи стал реальностью, он не остановится… ‎ ‎Олли вздрагивает. Его взгляд опускается на куклу в его руках. Перед глазами, будто кадры из киноленты, мелькают образы: уходящий отец, лабораторный стол, свет ламп, блеск лезвия скальпеля и молоток, который с глухим стуком безжалостно опускается снова и снова… Пальцы сжимаются на Поппи чуть сильнее. Неужели она, его поддержка и опора, может быть причиной его страданий? ‎ ‎       — Но, разве так можно? — неуверенно возражает Престон. ‎ ‎       — Не веди себя, как чёртов новичок, Престон! — срывается на него Джессика, а затем чуть спокойнее добавляет: — не думай о процессе, думай о результатах. Представь, сколько людей со смертельными болезнями мы можем спасти таким образом! Это прорыв! ‎        ‎— Бред, — Престон складывает руки в замок и нервно перебирает пальцами. — Не такой ценой… ‎ ‎Джессика лишь хмурится. ‎ ‎       — Просто делай, что они говорят, Престон… Для твоего же блага, — Джессика взволнованно смотрит на него, прежде, чем снова вернуть на лицо профессиональную маску. Её тон снова становится сухим и холодным, когда она продолжает: — эта тема отныне закрыта. И давай сделаем вид, что этого разговора между нами не было. Впредь будь осторожнее с такими высказываниями… ‎ ‎Это было не угрозой. Всего лишь дружеским предупреждением. После этой фразы она отворачивается от него, ставя окончательную точку в их диалоге. Её взгляд снова возвращается к подопытному. ‎        ‎— Эксперимент тысяча шесть снова вернулся к стабильному состоянию, — слишком быстро объявляет она, нервно поправляя очки. Ложь. Очевидная. Она видит датчики и нервное состояние Олли, но предпочитает игнорировать. — Наблюдение на сегодня окончено. ‎ ‎Затем она резко захлопывает папку в своих руках и уходит к выходу. Престон провожает её растерянным взглядом, а затем, когда шаги Джессики затихают, поворачивает голову к Олли: ‎        ‎— Мне очень жаль… — шепчет он, прикладывая руку к стеклу, — ты не заслужил этого. ‎ ‎Олли поднимает на него хмурый взгляд, но ничего не отвечает. Престон лишь вздыхает, а затем тоже уходит. Мальчик остаётся один в тишине. Он снова смотрит на Поппи. ‎        ‎— Значит, это всё из-за тебя… — его руки подрагивают, от чего по её рыжим волосам тоже идёт дрожь. — Я никогда не имел значения, он всё делает ради тебя! ‎ ‎Поппи всё также молчит. Его ярость лишь увеличивается словно снежный ком. В следующую секунду Олли издаёт полный горечи крик, и Поппи улетает, ударившись в ближайшую стену. Треск разбитого фарфора приводит мальчика в себя. Олли ошарашенно замирает и смотрит на свои руки, затем на Поппи, которая теперь лежала среди маленьких осколков фарфора. Ужас окатывает его осознанием: он только что навредил той, что всегда была рядом. ‎ ‎       — Поппи! — он бросается к ней, хватает обратно в руки и прижимает к себе, — прости меня, я не хотел, прости… Ты ни в чём не виновата… ‎ ‎Его судорожные извинения начали прерываться всхлипами, которые вскоре превращаются в рыдания. ‎        ‎— Поппи! Не уходи, пожалуйста! — раз за разом бессильно повторяет мальчик, пока наконец не засыпает с куклой в объятиях… ‎ ‎Следующее утро начинается с того, что стекло в камеру Олли внезапно открывается. Фигуры Джессики, Престона и ещё двух учёных тихо скользят внутрь. ‎        ‎— Джессика, это обязательно? — Престон смотрит на измученного мальчика, который даже во сне крепко сжимает куклу в руках. ‎        ‎— Сегодня от мистера Людвига поступил приказ немедленно начать эксперимент тысяча семь, — отвечает женщина, окинув подопытного равнодушным взглядом. ‎ ‎Их разговор будит Олли. Его глаза фокусируются на учёных. Мальчик срывается с места, залезает на кровать и прячет Поппи в кольцо из своих рук. ‎        ‎— Что вам нужно? — детский голос срывается в механический скрежет. — Уйдите от нас! — уже отчаянный визг. ‎ ‎Джессика подходит ближе. Олли вжимается в стену. Руки вжимают Поппи в грудь, будто он желает поглотить её внутрь себя ‎        ‎— Сегодня мы проведём дополнительный тест, — спокойно говорит она, поправляя очки на носу. ‎ ‎Её рука тянется к Поппи, голос холодно отчеканивает: ‎ ‎       — Передай нам объект. ‎ ‎Олли яростно прожигает её взглядом. Они хотят отобрать единственную, кто всё ещё рядом с ним. Без Поппи он сойдёт с ума. Они не знают. Они не понимают. Они не имеют никакого права тронуть её… ‎ ‎       — Нет, — вырывается из горла низким, грозным механическим рокотом. — Не отдам! ‎ ‎Престон неуверенно мнётся рядом. Его рука тоже тянется к мальчику, только не в приказном, а примирительном жесте. ‎ ‎       — Мы заберём её ненадолго, — мягко говорит он, — просто посмотрим на неё. ‎ ‎В сознании Олли вспышкой пробегают воспоминания. ‎ ‎«Это ненадолго»… ‎ ‎«Тебе здесь никто не навредит»… ‎ ‎«Ты же потом заберёшь меня домой?» ‎ ‎«Конечно, мой мальчик…» ‎        ‎— Вы врёте… — глухо проговаривает Олли, — вы всегда врёте. Он соглал, и вы лжёте! ‎ ‎Престон вздрагивает. Рука беспомощно опускается. Его губы открываются и закрываются обратно, а затем он прикусывает губу и отводит взгляд в сторону… Джессика же снимает очки и раздражённо потирает переносицу. ‎        ‎— Мне это надоело… — выдыхает она, а затем следует безжалостный приказ: — отнять! ‎        ‎— Нет! — Олли прижимает Поппи к себе, в отчаянной попытке отгородить от нелюдей, которые тянут к ней руки. — Не троньте! Вы сделаете ей больно, как и мне! ‎ ‎Учёные остаются глухими. Они наступают на него, непоколебимы в своём намерении. ‎ ‎       — Я. Сказал. Не. Троньте! ‎ ‎Механическая рука Олли поднимается и резко опускается в попытке отмахнуться от угрозы. Свист воздуха, короткий вскрик и тишина… Секунда… Две… Три… Олли, словно заворожённый смотрит на красное пятно, которое постепенно растёт на белом рукаве одного из учёных. ‎ ‎       — Боже… — поражённо выдыхает Престон, а затем бросается коллеге на помощь. ‎ ‎Джессика лишь немного крепче сжимает папку с документами и спокойно говорит: ‎        ‎— Эксперимент тысяча шесть проявляет сильный защитный рефлекс и привязанность по отношению к эксперименту тысяча семь. У нас ранен сотрудник. ‎ ‎Олли растерянно смотрит на раненого учёного, затем на свою механическую руку. ‎        ‎— Я… — прерывисто отвечает он, — не хотел… Я просто… Защищал Поппи… ‎ ‎Из-за своей растерянности мальчик на мгновение ослабляет хватку. И этого мгновения достаточно, чтобы кукла оказалась в руках Джессики. ‎        ‎— Нет! — Олли цепляется за платье Поппи в попытке удержать её, — отдайте! Пожалуйста! Поппи моя подруга! Она единственное, что у меня осталось! Пожалуйста! Не забирайте её! ‎ ‎Детские рыдания, кажется, могли тронуть даже камень, но только не сердце Джессики. Хотя на мгновение замирает даже она. Даже в её глазах мелькает что-то, кроме холодного равнодушия. Но её сомнение длится только секунду... ‎ ‎       — Джессика… — слабо окликает её Престон, сжав руки. Его глаза слегка блестели в полутьме лаборатории. По крайней мере так показалось Олли. — Он же просто ребёнок… ‎ ‎       — Пожалуйста… — тихо обращает мальчик свою мольбу уже к нему. ‎ ‎       — Престон, не проявляй слабину! — строго обращается к нему Джессика, — иначе не сможешь работать! ‎ ‎Женщина окончательно вырывает Поппи из рук Олли. Платье рвётся, и в его руках остаётся только маленький лоскуток ткани. ‎ ‎       — Поппи! — снова отчаянно кричит мальчик, бросаясь следом, но дубинка с электрическим током в руках второго учёного заставляет его отступить. ‎ ‎Джессика уходит, а глаза Поппи в её руках будто смотрят в душу Олли. Следом за ней уходят и остальные учёные. Только Престон задерживается на секунду, одарив мальчика полным сочувствия взглядом. Затем уходит и он, а стекло снова опускается, прежде, чем сорвавшийся следом Олли смог до него добежать. ‎ ‎       — Отдайте! — кричит он голосом, в котором смешались и мальчик, и машина, — верните её! ‎ ‎Его руки колотят по стеклу в новой бессильной вспышке злости. Ответа уже не последовало. Спустя пару минут криков Олли устало сползает на пол и начинает рыдать, прижав к себе кусочек ткани. Он не смог защитить её. Теперь у него нет даже Поппи… ‎        ‎— Прости меня… — прорывается на секунду из его груди сквозь горькие рыдания, — я должен был защитить тебя, но не смог… ‎ ‎Тишина давит на виски. Свет только мерцает, лишь ещё больше угнетая мальчика, который теперь остался один…        — Поппи, вернись... Руки судорожно сжимают пустоту, где раньше была она. В комнате больше не пахнет маком, только металлом… ‎ ‎ *** ‎ ‎ ‎Он пришёл. Всё же пришёл. Именно тогда, когда Олли уже его не ждёт. Эллиот Людвиг стоит перед стеклом и старается смотреть куда угодно, но только не в глаза приёмному сыну. Или тому, что от него ещё осталось… ‎        ‎— Здравствуй, Оливер… ‎ ‎Оливер, не мягкое, привычное Олли, а Оливер, сказанное максимально отстранённым тоном… И это режет по сердцу больнее любого скальпеля… ‎        ‎— Я слышал, ты звал меня, — продолжает Эллиот, сцепив руки в замок. ‎ ‎Олли пронзает своего приёмного отца печальным взглядом. ‎ ‎       — Это… — мальчишеский голос искажается механикой, прежде, чем он продолжает: — было два месяца назад. ‎ ‎Эллиот опускает глаза и сжимает губы в тонкую линию. ‎ ‎       — Было очень много дел, — говорит он, на что Олли лишь фыркает. ‎ ‎       — Или ты просто не решался увидеть, во что они меня превратили, — отчеканивает мальчик, прижимая металлические ладони к стеклу. — Зачем… — когти оставляют царапины на стекле, — просто скажи, зачем… ‎ ‎Эллиот вздыхает, всё ещё избегая смотреть ему в глаза. ‎        ‎— Я должен был попытаться… — он замолкает на секунду, — попытаться вернуть её к жизни… Я не мог иначе… Если бы у тебя была возможность знать её при жизни, ты бы меня понял… ‎ ‎Механический скрежет прорезает воздух. Плечи Олли подрагивают то ли от смеха, то ли от беззвучных рыданий. ‎ ‎       — Что я должен понять? — с надрывом спрашивает мальчишеский голос, — что ты использовал меня, чтобы вернуть её? Отдал меня, как вещь? Позволил им разбирать меня на части каждый день? Ты врал! А я верил тебе! Ты обещал семью! Ты обещал мне лучшее место! Обещал, что мне больше не будет больно! Что я буду в безопасности и мне не навредят! А в итоге… ‎ ‎Из груди Олли вырывается звук, похожий на судорожный вдох. ‎ ‎       — Ты оставил меня… ‎ ‎Губы Эллиота задрожали, а затем сложились в тонкую линию, прежде, чем он отвечает: ‎ ‎       — Так было нужно… Ради неё… ‎ ‎Затем мужчина подходит к стеклу и надломленным голосом продолжает: ‎        ‎— Она умерла так рано… Несправедливо рано… — вдруг глаза Эллиота заблестели каким-то почти фанатичным светом, его руки прижимаются к стеклу: — но теперь у неё есть шанс вернуться к жизни… Снова дышать, говорить… ‎ ‎Олли смотрит на этого человека. Смотрит на то, как чувство вины в секунду сменяется фанатичным безумием убитого горем отца, и понимает: он не жалеет, ни о чём не жалеет… Если бы время вернулось вспять, Эллиот поступил бы также, ни секунды не колеблясь… Скрежет, прорезавший воздух, заставляет Эллиота замолчать и впервые за разговор удивлённо посмотреть на лицо приёмного сына, вернее, на маску с широкой улыбкой, заменившую его… ‎ ‎       — Ты что-то сказал? — спрашивает наконец-то мужчина, — Оливер? Если хочешь поговорить, я здесь. Я не претендую на то, чтобы понимать, что ты чувствуешь, но… ‎ ‎       — Всё всегда было ради неё… — прерывает его речь глухой голос Олли. ‎ ‎       — Что ты имеешь ввиду? — Эллиот запинается, а затем, будто приходит в себя и спохватывается: — нет, нет, Олли! ‎ ‎Руки мальчика крепче вжимаются в стекло, оранжевые огоньки в глазах горят ярко. ‎ ‎       — Это всё никогда не было ради меня! Ради моего лучшего места! Всё было ради неё! Ты только о ней и говоришь! ‎ ‎Лицо Эллиота смягчилось, а глаза обрели ту самую теплоту, которая была ещё до экспериментов, до жестокого предательства… ‎        ‎— Ох, мой мальчик… ‎ ‎Новая волна ярости захлёстывает Олли при этом обращении. Этот человек больше не имеет права на это обращение! Не имеет права напоминать о коротком периоде времени, когда всё было хорошо! Не имеет права претворяться, будто ничего не произошло! ‎ ‎       — Нет! — взрывается мальчик, — не смей меня так называть! Олли больше нет… — сдавленным шёпотом говорит он, — а я… Лабораторная крыса… Тестовый образец… Какой-то… Прототип! ‎ ‎Последнее слово отскакивает от стен лаборатории отчаянным криком. Олли на секунду замолкает, а затем с новой силой начинает кричать: ‎ ‎       — А когда ты вернёшь её, то возьмёшь в руки молоток, и сделаешь, как они сделали! ‎ ‎Рыдания уже не получается сдерживать. Олли думал, что не сможет больше плакать, но приход Эллиота Людвига доказал обратное. ‎ ‎       — Я уже не смогу вернуть всё назад… — Эллиот снова опускает глаза в пол, но затем с новой волной одержимости продолжает, будто не слыша детских всхлипов: — но, мы всё ещё можем быть семьёй, если ты захочешь… И, кстати говоря, я думаю, вы с ней отлично бы поладили… ‎ ‎Олли плачет и злится. Злится на Эллиота за то, что он с таким воодушевлением и блеском в глазах рассказывает о будущем их «семьи», игнорируя его слёзы. Злится на себя, за то, что плачет. За то, что внутри, несмотря на пережитое, всё откликается и тянется на нотку теплоты в голосе приёмного отца. Злится на то, что всё ещё надеется. Последнее обстоятельство особенно злит… ‎ ‎       — Что насчёт имени, — спокойно продолжает Эллиот, как ни в чём не бывало, — то я могу называть тебя, как ты захочешь. ‎ ‎Спустя несколько секунд плач Олли стихает. ‎        ‎— Когда я смогу встретиться с ней? — спрашивает он чистым детским голосом, полным робкой надежды, — я… Скучаю по ней. ‎ ‎Эллиот, услышав вопрос, поджимает губы и отвечает: ‎        ‎— Надеюсь, скоро, очень скоро… ‎ ‎И затем снова отводит взгляд в сторону. Олли замечает этот жест. Когти сжимаются, оставляя на стекле мелкие царапины, глаза засияли ярче. Когда Эллиот обещал забрать его домой, то точно так же на него не смотрел… Точно так же отвёл взгляд… ‎        ‎— Ты лжёшь, — говорит Олли, склонив голову на бок, в голосе снова появляется металл, — после того, что я сделал, вы все и близко не подпустите меня к ней… ‎ ‎Эллиот не отвечает. Он всё ещё смотрит в сторону, избегая взгляда приёмного сына. ‎ ‎       — Если в тебе ещё осталось хотя бы что-то человеческое… — Олли снова говорит своим чистым голосом, — дай мне хотя бы разговаривать с ней… Она будет напугана… Ей будет больно и страшно… Она будет плакать, как и я… Мне нужно будет успокоить её… Пожалуйста… ‎ ‎Последнее слово растворяется в воздухе тихим шёпотом. Эллиот продолжает молчать. Напряжение повисло в воздухе между ними. Непроизвольная дрожь проходит по телу Олли, прежде, чем его ладонь резко стучит в стекло, прерывая тишину. ‎        ‎— Какой же ты мерзкий! ‎ ‎Второй удар тут же следует за первым. ‎ ‎       — Лжец! Чудовище! ‎ ‎Третий удар снова заставляет стекло жалобно задребежать. Где-то на фоне завыла тревожная сирена. ‎        ‎— Зачем тогда подарил мне дом! Показал лучшую жизнь! ‎ ‎Четвёртый удар. ‎ ‎       — Зачем назвал своим сыном! ‎ ‎Пятый, шестой удар. ‎ ‎       — Зачем рассказывал сказки о семье, если знал… ‎ ‎Седьмой удар. ‎ ‎       — Что это никогда не будет правдой! ‎ ‎Голос Олли искажается. Детский и механический голоса сливаются воедино. Руки продолжают наносить удары по уже треснувшему стеклу. Эллиот отступает на пару шагов назад, но не убегает, будто принимая всю правду о себе. ‎        ‎— Как же я тебя ненавижу, отец! ‎ ‎От этой фразы Эллиот дёргается сильнее, чем от звуков ударов. ‎ ‎       — И Поппи тоже будет тебя ненавидеть! За то, что ты сделал с нами! ‎ ‎Эллиот смотрит на него. Его глаза наполняются влагой. По щеке скатывается слезинка, затем вторая, будто бы слова Олли прорвали какую-то плотину внутри него, разрушили иллюзию, которой Эллиот тешил себя столько времени. Мужчина прерывисто выдыхает и тянет дрожащую ладонь к мальчику. ‎ ‎       — Олли… ‎ ‎Тихий зов, который уже никогда не затронет ничего внутри его адресата… Когда внутрь лаборатории врываются паникующие учёные, мальчик всё ещё продолжает стучать по стеклу, а Эллиот смотреть на него немигающим взглядом и с всё ещё протянутой к нему рукой. ‎ ‎       — Убирайся! — Олли бросился на стекло уже всем телом. Оно опасно затрещало. — Я не хочу тебя видеть! Больше никогда! ‎ ‎Учёные забегали в панике, словно тараканы. Кто-то в панике достаёт рацию, кто-то хватает Эллиота в попытке увести… ‎ ‎       — Эксперимент тысяча шесть вышел из-под контроля! Стекло повреждено! ‎        ‎— Нужно срочное успокоение! ‎ ‎       — Немедленно пришлите группу безопасности! ‎ ‎       — Уведите мистера Людвига! ‎ ‎Фразы учёных, вой сирены, крики Олли, удары по стеклу: всё смешалось в одну сплошную какофонию хаоса. Когда ворвались люди в жёлтых комбинезонах, Олли зашипел на них статикой. ‎ ‎       — Только попробуйте подойти, изверги! — он выставляет когтистые руки вперёд, явно показывая: ранит, на этот раз намеренно… ‎ ‎       — Пожалуйста, — голос Эллиота едва слышен, но он всё же прорывается сквозь все прочие звуки, — только не навредите ему… ‎ ‎Взгляд мальчика снова фокусируется на нём, и он с новой силой бросается на стекло. ‎        ‎— Ненавижу! — истошно вопит Олли, — ненавижу! ‎ ‎В следующую же секунду Эллиота спешно уводят. Но после его ухода сирена ещё долго не умолкает… ‎ ‎ ‎ *** ‎ ‎‎Тишина снова становится его единственной собеседницей. После его истерики во время прихода Эллиота Людвига никто не решается приходить к нему. Ну, кроме учёных, но, из них собеседники никакие. Одиночество уже почти не давит. Почти… ‎ ‎Олли сидит у стены, подтянув конечности к груди. Пальцы лениво перебирают лоскуток ткани — единственное, что теперь осталось от Поппи. Интересно, они уже оживили её? Если да, то как она там? Как жаль, что он не может быть рядом. Ему очень не хватает того, чтобы снова обнять её и погладить по волосам, как когда-то. Кажется, это было почти что в прошлой жизни… Вдруг раздаётся шорох. Олли вздрагивает, его голова резко поднимается, взгляд приковывается к стеклу. Оно опускается, медленно, словно отображая нерешительность того, кто решил посетить его. ‎        ‎— Надо же, — насмешливо проговаривает Олли, склонив голову набок, — не страшно сюда заходить, доктор Уиллард? ‎ ‎Престон секунду нерешительно мнётся и нервно сглатывает слюну, вспомнив истерику эксперимента тысяча шесть, которую не могли успокоить три часа, и то, как он порвал в клочья защитный костюм одного из сотрудников группы безопасности, хорошо, что не вынул внутренности… ‎        ‎— Перестань, — говорит Престон, наконец-то переступая порог камеры Олли, — у меня мало времени. ‎ ‎Олли не отвечает. Он лишь наблюдает, холодно, выжидающе. Престон явно нервничает: его взгляд то и дело скользит из стороны в сторону, будто он боялся быть пойманным за приходом сюда. Его рука сжимает какой-то предмет в кармане лабораторного халата. ‎        ‎— Я не должен этого делать, — тихо говорит Престон. ‎ ‎Олли лишь окидывает его равнодушным взглядом. ‎        ‎— Тогда зачем пришёл? — спрашивает он. Его голос звучит глухо, холодно, с металлическим оттенком. Без злости, без жизни. ‎ ‎Престон сжимает губы и достаёт что-то из кармана своего халата. ‎ ‎       — Это… — протягивает он руку, — поможет тебе связаться с ней. ‎ ‎Между ними образовалась тишина. Олли не шевелится, даже не смотрит на предмет в руке учёного. Молчание длится долго, пока мальчик наконец-то не спрашивает: ‎        ‎— С кем? ‎ ‎Вопрос звучит слишком ровно, слишком спокойно, будто это его совершенно не касается. Престон выдыхает и нервно сглатывает. ‎        ‎— С Поппи. ‎ ‎Пальцы Олли едва заметно дрогнули, а затем сжались в кулаки. Глаза сверкнули гневом в полутьме лаборатории. ‎        ‎— Вы, — шипит мальчик, — вы ещё недостаточно измучили меня, да?! Вам всё ещё мало?! ‎ ‎Престон вздрагивает, но каким-то чудом умудряется остаться на месте и не отступить. ‎        ‎— Всё не так, как ты говоришь, — дрожащим голосом отвечает он. ‎ ‎       — Это новый тест, да? — Олли всё так же сверкает глазами, тело со скрипом дёргается вперёд, но Престон всё ещё проявляет стойкость и остаётся на месте. ‎        ‎— Нет, — отвечает лишь он. ‎ ‎Мальчик недоверчиво фыркает. ‎        ‎— Вы все так говорите, — в голосе сквозит горечь. ‎ ‎Престон вздрагивает. ‎ ‎       — Я не они. ‎ ‎Олли смотрит на него. Долго, пристально. ‎ ‎       — Зачем? — задаёт он лишь один- единственный вопрос. ‎ ‎Престон на секунду прикрывает глаза. ‎ ‎       — Потому что… — он выдыхает, — ты не заслужил этого… И она тоже… ‎ ‎Олли вздрагивает. Тишина снова повисла между ними тяжёлым грузом. ‎        ‎— И именно поэтому ты всё ещё продолжаешь молчать о том, что с нами делают, доктор Уиллард, — с металлом в голосе делает вывод Олли. ‎        ‎— Я… — пытается было возразить Престон, но затем поджимает губы и опускает глаза вниз. У него не находится никаких слов, чтобы ответить подопытному… ‎ ‎Учёный просто молча делает несколько шагов вперёд и кладёт устройство на край кровати. Олли равнодушно следит за ним взглядом. ‎        ‎— Это всё равно ничего не меняет, доктор, — холодно говорит мальчик. ‎ ‎       — Я знаю, — тихо отвечает Престон, — просто используй это, если захочешь… ‎ ‎Затем он разворачивается и делает пару шагов к выходу, но на секунду останавливается. ‎ ‎       — Ей сейчас очень одиноко, — тихо добавляет он, не оборачиваясь, — и лишь ты сейчас можешь её понять… ‎ ‎Но прежде, чем Олли успевает что-либо ответить, стекло за Престоном закрывается, снова оставляя его в одиночестве. Олли не двигается несколько секунд. Его взгляд падает на устройство — красно-жёлтый телефон с забавной рожицей на верхнем динамике. К телефону примотана бумажка с цифрами. Ловушка, причём слишком очевидная… ‎        ‎— Нет, — мотает головой мальчик, — я больше не поведусь на ваши грязные манипуляции… ‎ ‎Но в голосе уже нет былой уверенности. Его рука тянется к устройству, почти касается, но затем отдёргивается, будто ошпарившись кипятком. Тишина снова обретает вес, ощущаясь почти физически. Внутри что-то сжимается и болезненно щемит. Металлические пальцы снова с нежностью оглаживают кусок ткани. ‎ ‎       — Поппи… — тихо звучит в тишине. В этом имени звучит болезненная, безмерная тоска… ‎ ‎В следующую секунду он хватает телефон. Пальцы обхватывают устройство, чуть сжав, но затем хватка ослабевает, становясь намного бережнее, будто у него в руке священная реликвия, а не обычная телефонная трубка. Олли набирает заветные цифры и замирает в ожидании. Гудок, второй… Он даже боится дышать. Наконец-то в трубке слышится шорох, а затем по ту сторону связи отзываются: ‎        ‎— Алло? ‎ ‎Тихий, мягкий, приятный девичий голосок, который… Совершенно ему незнаком. Это так странно. На секунду Олли теряется и даже ответить ничего не может. ‎ ‎       — Кто это? — звучит тем временем вопрос, который заставляет мальчика прийти в себя. ‎ ‎       — Поппи? — спрашивает он, его голос немного подрагивает от волнения. ‎        ‎— Да? — отзывается она. ‎ ‎       — Ты в порядке? — вопрос вырывается сам по себе. ‎ ‎В трубке слышится тяжёлый вздох. ‎        ‎— Я… Не знаю, — признаётся она спустя секунду, — они… Они запихнули меня в фарфор… Я ведь умерла, но теперь я снова живу… И я не знаю, как к этому относиться… ‎ ‎Голос Поппи начинает подрагивать от слёз. ‎        ‎— Папа говорит, что рад моему возвращению… ‎ ‎Олли передёргивает на слове «папа», пальцы крепче сжимают телефонную трубку, но он промолчал, терпеливо дослушивая монолог Поппи. ‎ ‎       — Но я чувствую себя так… Неправильно, — говорит Поппи дальше, — это так странно осознавать, что ты теперь кукла… Фарфор… У меня ведь даже тела нет! Скажи, разве… Это было нужно? Что мне теперь с этим делать? ‎ ‎Внутри Олли снова что-то сжимается, пока он слушает всхлипы Поппи в динамике телефона. ‎ ‎       — Я не знаю, Поппи, я не знаю… Но, скажу лишь, что ты не одинока в этом. Я чувствовал то же самое… ‎ ‎Олли старается звучать как можно более ободряюще, но в голос всё равно просачивается нотка печали. Девочка тяжело вздыхает. ‎        ‎— Ты в таком же положении, да? ‎ ‎Олли лишь издаёт невесёлый смешок. ‎ ‎       — Очевидный вопрос с очевидным ответом, верно? — говорит он дрожащим голосом. ‎ ‎В трубке что-то шебуршит. Мальчик буквально ощущает, как она неловко переминается после его ответа, слышит, как шелестит её платье. ‎ ‎       — Ну да, — виновато говорит она спустя пару неловких секунд тишины, — прости, что так эгоистично набросилась и сразу нагрузила тебя своими проблемами… Просто тут почти не с кем поговорить… Здесь так одиноко… ‎ ‎В третий раз внутри что-то сжимается. Как же он её понимает… ‎        ‎— Я знаю, — просто отвечает Олли. ‎        ‎— И так страшно… — шёпотом продолжает она, будто открывает истину, доступную лишь им двоим. ‎        ‎— Я знаю, — снова отвечает он, — мне тоже страшно… ‎ ‎Секундная тишина уже не давит, и Олли чувствует, что даже просто молчать с кем-то уже не так тяжело… ‎ ‎       — Тогда… — робко прерывает тишину Поппи, — ты не против, если мы будем бояться вместе? ‎ ‎Олли ощущает, как у него в груди теплеет. Если бы у него не отняли лицо, его губы сложились бы в тёплую улыбку. ‎ ‎       — Нет, конечно не против, Поппи, — мягко отвечает он. ‎ ‎Она выдыхает в трубку, словно с её плеч только что свалилась огромная глыба. ‎        ‎— А откуда ты знаешь моё имя? — вопрос без упрёка, только чистое любопытство. ‎ ‎Олли напрягается, пальцы на свободной от телефона руке нервно дрогнули. Сказать правду? Нет, это будет слишком странно, и слишком больно. Для неё в первую очередь… ‎        ‎— Мне… — неуверенно протягивает он, — много рассказывали о тебе. О том, что ты хорошая, о том, что ты можешь стать отличной подругой… И теперь я могу убедиться… ‎ ‎Олли на секунду замолкает, собираясь с мыслями. ‎        ‎— Что это чистая правда… ‎ ‎ ‎«Если бы у тебя была возможность знать её при жизни, ты бы меня понял…» — звучит в сознании голос Эллиота, но Олли трясет головой, заглушая его. Нет, он никогда даже не приблизится к пониманию этого чудовища… ‎        ‎— Спасибо, — тихо говорит Поппи. В её голосе слышится смущённая улыбка, — ты тоже очень хороший… Мне нравится разговаривать с тобой… ‎ ‎От этих слов тепло ещё больше окутывает Олли. На мгновение даже стены лаборатории перестают давить на него… ‎        ‎— Я рад, что ты больше не грустишь… ‎ ‎На мгновение оба замолкают, некоторое время тишину заполняют только звуки лаборатории. ‎ ‎       — А… Как зовут тебя? — несмело, будто преодолевая смущение, спрашивает Поппи. ‎ ‎Олли не спешит отвечать. Его взгляд окидывает камеру. Он раздумывает, стоит ли говорить ей имя, которое ни о чём ей не скажет, имя, которое он сам уже едва ли считает своим… ‎ ‎       — Олли, — всё же решается сказать мальчик спустя несколько секунд молчания, — меня зовут Олли… ‎ ‎ ‎Девочка немного молчит, прежде, чем ответить: ‎ ‎       — Я тоже не хочу, чтобы ты грустил, Олли… ‎ ‎       — С тобой мне уже не так грустно… — признаётся Олли с теплом в голосе. ‎ ‎       — И мне с тобой тоже… Ты ведь… не уйдёшь? ‎ ‎В этом вопросе скользит лёгкая нотка страха, и Олли спешит успокоить её: ‎        ‎— Нет, не уйду, — говорит он, — если тебе нужно будет поговорить, я всегда буду здесь для тебя, Поппи. ‎        ‎— Спасибо тебе за этот разговор, Олли, — искренне благодарит она. ‎        ‎— И тебе спасибо, — отвечает он. ‎ ‎Но никто из них не спешит прервать связь. Поппи так и остаётся на линии, а у Олли не хватает сил самому сбросить звонок. ‎        ‎— Тебе когда-нибудь пели колыбельные? — внезапно спрашивает Поппи, когда тишина затягивается. ‎        ‎— Что? — спрашивает Олли, озадаченный резкой сменой темы. ‎ ‎       — Колыбельные, — терпеливо повторяет Поппи. ‎ ‎Олли задумывается. Свою маму он почти не помнит, она умерла слишком давно. Биологический отец дарил только побои вместо колыбельных, а когда он попал к Эллиоту, то уже был слишком большим для песен на ночь. ‎ ‎       — Нет, — отвечает он печальнее, чем планировалось изначально, — не пели… Никогда. Я сирота. ‎ ‎Поппи растерянно вздыхает. ‎        ‎— Это и правда очень грустно, — в голосе Поппи появляется искреннее сочувствие. — Что же, — решительно подытоживает она, — тогда я буду первой. ‎ ‎И прежде, чем Олли успевает возразить, она начинает петь, а у него не оказывается сил и желания остановить её. Он замирает, слушает, не верит. Всё вокруг перестаёт иметь значение, кроме этой колыбельной, первой колыбельной в его жизни… В груди расцвело, что-то щемяще-приятное, к горлу подкатывает комок, дыхание сбивается, и он резко отворачивает голову, хотя здесь некому смотреть. С груди вырывается звук, который подозрительно похожий на всхлип. Поппи не перестаёт петь, то ли не услышав, то ли сделав вид, чтобы не смущать. Красивое пение действительно начинает убаюкивать, и Олли ложится на свою кровать, тихо, осторожно, будто боится спугнуть звук. Телефон лежит рядом. Сознание постепенно затуманивается, и мальчик впервые за эти ужасные месяцы засыпает спокойно. Без страха, без боли… Сквозь сон на мгновение кажется, что в камере снова пахнет маком… ‎ ‎Как раньше… ‎ ‎ ‎ *** ‎ ‎ ‎За столько времени своих мучений эксперимент тысяча шесть научился единственной доступной ему вещи: наблюдению. А ещё он научился красть чужие голоса и привычки. Его нарядили в облик шута, значит он будет наблюдать, анализировать и… Копировать. Учёные, которые считают его материалом, результатом, субъектом, сами теперь стали для него объектами. Он наблюдал, изучал и запоминал. Каждый день. ‎ ‎Джессика — холодный, бесчувственный инструмент, не стоящий никакого внимания, кроме расплаты в свою сторону. ‎ ‎Престон — его доброта может быть полезной в будущем. ‎ ‎Харли Сойер — ещё один мучитель, но… Всё же он оказался самым полезным. ‎ ‎Именно он научил его наблюдать, даже сам того не осознавая. И именно он дал ему окончательное имя. Олли слушает его фразы, наблюдает за инструментами в его руках во время сессий экспериментов, но… Молчит. И этим злит Харли Сойера. Безумно злит. Он режет, пытает и разбирает его на части каждый день, будто одержимый, желая узнать какую-то тайну. Из-за этого Олли разучился чувствовать боль. Причём учёный делает это с безумным восторгом, в чём сам же и признался вслух. Но сегодня Олли удалось хотя бы на короткое время выбить его из колеи. О, этот момент пускай и секундного, но страха в глазах Харли Сойера, когда он заговорил с ним его же голосом, был бесценным. Это короткое чувство контроля понравилось Олли. Жаль, правда, что его слова не восприняли всерьёз, но это пока… Сейчас же рука Олли тянется к единственному светлому пятну среди всего этого калейдоскопа ужаса. Подарок Престона всё ещё при мальчике, и он научился искусно прятать его, чтобы эти чудовища в человеческом обличии не явились и не отняли у него Поппи во второй раз. Телефон оказывается в руке и Олли спешит набрать цифры, которые за короткое время отпечатались у него в памяти. Гудок, второй, третий… Поппи не отвечает. Связь обрывается. Олли сначала напрягается, а потом в сознание медленно прорывается паника. Неужели её телефон нашли? Её снова отобрали у него? Или, что хуже, навредили ей, а он даже не смог защитить её? Она ушла? Снова? ‎        ‎— Поппи, возьми трубку, пожалуйста… — шепчет он, снова набирая номер. ‎ ‎На второй раз Поппи всё же берёт трубку после четвёртого гудка. У Олли всё холодеет внутри, когда он слышит, что она плачет. ‎ ‎       — Поппи, ты здесь? — взволнованно спрашивает мальчик, всё ещё в приступе своей паники. ‎ ‎Поппи ещё несколько раз всхлипывает, но всё же спустя пару секунд отвечает дрожащим от слёз голосом: ‎        ‎— Д-да… Да, я здесь… ‎ ‎Олли крепче сжимает трубку телефона: ‎        ‎— Когда ты не ответила, я очень испу… — его фраза обрывается на полуслове, но затем он продолжает более виноватым голосом: — то есть… Я имею ввиду… Ты в порядке? ‎        ‎— Я в порядке, правда, — отвечает Поппи, но очередной всхлип сразу выдаёт всю её ложь. ‎ ‎Олли в неловкости немного ёрзает на месте, прежде, чем спросить: ‎        ‎— Плохие люди причинили тебе боль? — его голос полнится сочувствием и пониманием. Он, увы, ещё слишком хорошо помнит, как также плакал, когда впервые увидел скальпель в руках учёного. Пускай само лицо мучителя, убившего его в тот день, не запомнилось, но боль от первого разреза осталась с ним навсегда… ‎        ‎— Они больше ничего не смогут мне сделать, чтобы причинить боль, — глухим голосом отвечает Поппи, — ничего больше, чем то, что они уже сделали… ‎ ‎«Как же ты ошибаешься, Поппи…» — мелькает в мыслях у мальчика, но вслух он говорит: ‎        ‎— Тебя что-то беспокоит, Поппи, — не вопрос, утверждение, — что-то, о чём тебе… Нужно поговорить. ‎ ‎Девочка тяжело выдыхает, а затем устало отвечает: ‎        ‎— Сегодня мне уже ничего не нужно, Олли. Я просто хочу спать… ‎ ‎Олли опирается спиной к стене. Она закрывается от него, это отчётливо ощущается, и это пугает даже сильнее боли и учёных. ‎        ‎— Я думаю, здесь есть что-то ещё, — Олли упрямо настроен не оставлять её, особенно в таком состоянии, — что-то, о чём ты мне не говоришь. ‎ ‎Поппи шмыгает носом. ‎        ‎— Нет, ничего… — пытается возразить она, но тут же умолкает. ‎ ‎Секундную тишину тут же прерывает его голос. ‎        ‎— Я знаю, что ты делаешь, когда так говоришь, Поппи. Ты скрываешься, — в голос прибавляется уверенность, — и даже не думай, что я тебе верю. Просто скажи мне, что ты чувствуешь. ‎ ‎Он слышит, как Поппи сопит в трубку в нарастающем раздражении. ‎ ‎       — Пожалуйста, — голос Олли срывается на мольбу, — просто поговори со мной, честно и откровенно. ‎ ‎Поппи отвечает измученным смешком. ‎ ‎       — Поговорить… — повторяет она резко, — поговорить… Ты хочешь, чтобы я поговорила? ‎        ‎— Да, да, я… — обнадёженно говорит он, но его прерывают. ‎ ‎       — И что даст разговор, а?! — её голос звенит в трубке от злости, — думаешь, разговор с тобой заставит их остановиться?! ‎ ‎Олли теряется перед её злостью, и единственное, что он может проговорить, это: ‎        ‎— Нет, дело не в этом… ‎ ‎Поппи секунду молчит, а затем продолжает: ‎ ‎       — Мне страшно, Олли… Это то, что ты хочешь услышать? ‎ ‎Олли не отвечает, подстёгивает её выговариваться и выплёскивать эмоции дальше. ‎ ‎       — Я напугана, — продолжает говорить она, — и зла, и… Я действительно не знаю, что делать дальше… — Поппи вновь начинает всхлипывать и дрожь возвращается в её голос, — плохие люди не говорят, что хотят… Они не слушают… Им всё равно, как сильно тебе болит… ‎ ‎«Я режу и пытаю, чтобы узнать эту тайну, — звучит в голове Олли голос Харли Сойера, — и это приводит меня в восторг!» Пальцы мальчика сжимаются в кулак… Стоило бы догадаться, что этот изверг доберётся и до Поппи. ‎        ‎— Уже несколько недель они что-то вытаскивают из меня и вставляют обратно… Вытаскивают и вставляют. Снова и снова… ‎ ‎Убивать и резать. Снова и снова. За каждую её слезинку. За каждую миллисекунду боли, причинённой ей. Это желание нарастает внутри Олли с каждой секундой, когда он слушает Поппи и её всхлипы… ‎        ‎— Ничего никогда не становилось лучше… — Поппи снова плачет на той стороне линии, — и никогда не станет… ‎ ‎Её всхлипы разрывают тишину и его сердце, или что там теперь у него в груди… ‎        ‎— Но знаешь, что пугает меня больше всего, Олли? — спрашивает Поппи надломленным голосом, — меня пугает то, что каждый раз, когда они это делают… Каждый раз, когда они разбирают меня… Я чувствую это всё меньше и меньше! ‎ ‎Олли вздрагивает от того, насколько это знакомо… Он будто бы в зеркало сейчас смотрится… Но разница в том, что лично ему теперь уже не страшно чувствовать всё меньше и меньше. Для него это стало почти что благодатью, избавлением, и от этого ему впервые за несколько месяцев становится не по себе… ‎ ‎       — Я ненавижу их, я ненавижу его… ‎ ‎Олли бесшумно выдыхает. «И Поппи тоже будет тебя ненавидеть! За то, что ты сделал с нами!» — вспышкой пронзает сознание его собственный голос… Похоже, фраза стала пророческой. ‎ ‎       — И я ненавижу всё… Я теперь ничто, Олли… Никто… Я — вещь… ‎ ‎ ‎«Лабораторная крыса… Тестовый образец… Какой-то… Прототип!» — снова звучит в голове, будто из прошлой жизни… ‎ ‎       — И ничто из того, что они могут со мной сделать, не причиняет большей боли, чем это… ‎ ‎Олли вздыхает. Он выслушивает последние слова монолога Поппи, а затем говорит ей то, в чём сам нуждался в своё время: ‎        ‎— Ты для меня не ничто, — голос даже не дрожит на этой фразе, — ты Поппи. И ты личность. Разговор с тобой… Вот так… — мальчишка запинается, немного смутившись. — Я знаю, что он не делает ничего из того, что учёные делают, правильным. И не должен. Но это заставляет меня чувствовать, что частичка меня всё ещё здесь, что я ещё не потерян… — с искренним теплом проговаривает Олли, — и это действительно очень ценно… Неважно, как бы они не пытались это принизить. По сравнению со всем этим, по сравнению с тем, что они делают… Для меня это значит всё. ‎ ‎Поппи снова начинает всхлипывать. ‎        ‎— Я здесь, Поппи. Ради тебя я всегда буду здесь… ‎        ‎— Спасибо, теперь я плачу, потому что растрогана, — проговаривает Поппи, но сквозь слёзы в её голосе всё же пробивается улыбка. ‎        ‎— Всегда рад услужить, — с чуть самодовольно-игривой интонацией отозвался Олли, на что Поппи хихикает.        ‎— Ах ты ж, несносный мальчишка! — в шутку ругается она на него. ‎ ‎И они оба взрываются искренним, громким, тёплым, беззаботным детским смехом, который заполняет ночную лабораторию. Этот звук был слишком чужеродным в этом Аду, но таким нужным им обоим в данный момент… ‎        ‎— Спасибо тебе, Олли, — ещё раз благодарит девочка, когда они отсмеялись, — ты и правда делаешь мою жизнь легче. ‎ ‎       — Ты тоже, — просто отвечает ей Олли, — рад, что разговор таки помог. Как бы мне хотелось защитить тебя… Чтобы никто тебя не тронул… И чтобы всё было по-другому… ‎        ‎— Ты уже и так делаешь очень многое, Олли, и я правда ценю это, — успокаивает его Поппи, а затем с её стороны слышится зевок. — Вот это я сегодня устала. ‎ ‎Олли склоняет голову набок, ближе к телефонной трубке. ‎ ‎       — Я бы предложил тебе колыбельную… — мальчик чуть молчит, пытаясь собрать запутавшиеся от смущения мысли, — но боюсь, что спою не так красиво, как ты, и у тебя из ушей польётся кровь. Так что лучше не буду. Прости. ‎ ‎Поппи снова смеётся, и от этого звука Олли становится окончательно легко на душе. ‎ ‎       — Да ладно тебе, Олли, — отвечает она, — всё в порядке, ты и так очень мне помог сегодня. Я и так усну. ‎ ‎Олли облегчённо выдыхает. Он не знает, как Поппи отнесётся к тому, что он умеет копировать голоса, а пугать её ему очень не хотелось… ‎        ‎— Тогда, спокойной ночи, Поппи, — пускай и неохотно, но мальчик решает наконец-то отпустить её, всё же она очень устала. ‎        ‎— И тебе спокойной ночи, Олли, — тепло отвечает Поппи. ‎ ‎Затем шорох, щелчок и короткие гудки. Пустота снова наваливается на Олли, как всегда происходит после разговоров с ней. Мальчик так боялся, что эта призрачная ниточка между ним и Поппи может оборваться. Он, будто жаждущий, не мог напиться их разговорами. Ему всегда хотелось, чтобы эти моменты длились дольше, но, утомлять Поппи своим присутствием точно не хотелось. Олли снова надёжно прячет телефон, а потом он медленно подходит к стеклу. Чудище смотрит на него из отражения своими янтарными огоньками. Олли до сих пор не может поверить, что это он. А разговор с Поппи ему об этом сегодня напомнил. ‎        ‎— Это я? — спрашивает он у пустоты, будто впервые видит себя после превращения. ‎ ‎В голове короткой вспышкой проносится всё: жизнь до приюта, жизнь в приюте, Эллиот, тепло, дом, Поппи… Затем предательство, учёные, скальпели, бесконечная боль, ужас, и… Сегодняшние слёзы Поппи. Он всегда обещал защищать её, но ей и дальше причиняют страдания, а он не в силах что-либо сделать. Как Олли он слишком мягок, слишком беспомощен, слишком… Слаб. Поэтому Олли и не под силу защитить Поппи… ‎ ‎Но это под силу Прототипу. ‎ ‎Глаза в отражении вспыхивают ярче. Рука тянется к стеклу, и отражение приветственно тянется к нему в ответ… ‎        ‎— Это я, — звучит механическим скрежетом, будто приговор. ‎ ‎Голова со скрипом наклоняется вбок, когда его рука встречается с рукой отражения. Однажды он всё изменит. Он снимет с них скальпель. Достанет их внутренности. Роли поменяются. И тогда уже он проведёт свои эксперименты. Он вывернет их наизнанку. Каждого. И увидит, что скрывается в гнилом нутре каждого из учёных. ‎ ‎Джессика — сможет ли остаться такой же хладнокровной, когда он вырвется на свободу? ‎ ‎Престон — сделает ли что-нибудь, или будет всё тем же беспомощным болванчиком, которому удобно молчать? ‎ ‎Доктор Сойер — потеряет ли он свою самоуверенность, когда будут раскрывать и изучать уже его? ‎ ‎В воображении раз за разом мелькает красное пятно на белом рукаве лабораторного халата. И на этот раз эта картина выглядит весьма эстетично… Железные когти сжимаются на стекле, украшая стекло мелкими царапинами. Однажды оно падёт, и он заставит их ответить сполна за то, что они сделали. За то, что причинили боль ему и Поппи. ‎        ‎— Не бойся, Поппи, — говорит низкий механический голос, — я найду способ. Я защищу тебя. И мы будем свободны… Нужно просто подождать… ‎ ‎Зловещее обещание зависает в воздухе. Пока сломленный мальчик, который уже никогда не будет собой, продолжает смотреть в стекло на своё новое отражение… ‎ ‎ ‎ ‎ *** ‎ ‎Воспоминания развеялись, будто дым. Настоящее встретило Прототипа гулом лаборатории и испуганным взглядом Поппи, стоящей напротив. Надо же, даже не убежала… ‎        ‎— Я помнил… — продолжил он, его механический скрежет снова сорвался на голос Олли… — Я помню, как ты пахла маком… ‎ ‎Он наклонился к ней, попытался вдохнуть её запах, но у него не получилось. Запах мака был для него уже недоступным. Его рука опять потянулась к ней, от чего Поппи вздрогнула, но не отшатнулась. ‎        ‎— Я помню, какими мягкими были твои волосы… ‎ ‎Его палец аккуратно коснулся её теперь уже коротких волос, но металлический палец уже не мог почувствовать их мягкость… Поппи задрожала, но заворажённая голосом Олли, всё ещё осталась на месте. ‎ ‎       — И колыбельную… — продолжил Прототип, — я так и не смог… Повторить её… ‎ ‎Поппи делает маленький шажок к нему, затем второй… Прототип замер, когда её маленькие фарфоровые ладошки коснулись его слегка обгоревшей после крушения поезда маски. Его пальцы аккуратно коснулись её спины, будто в неуклюжей попытке обнять. ‎ ‎       — Поппи… — печальный, мальчишеский голос позвал её, и она подняла взгляд, встретившись с глазом Прототипа, который впервые на её памяти светился мягким светом. ‎ ‎Она смотрела на него несколько бесконечно долгих минут. Её губы дрожали, в уцелевшем глазу образовалась влага. Внутри будто что-то разрывалось от звука голоса, который поддерживал её столько времени. И то, что он звучал от Прототипа, просто убивало, было… До тошноты неправильным. Было словно жестокой насмешкой. А затем Поппи покачала головой. Сначала медленно, а потом быстрее, яростнее. ‎        ‎— Прекрати… — тихо сказала она, её плечи судорожно затряслись. — Прекрати искажать то, что было дорого мне! — голос сорвался в яростный крик, — ты чудовище! — её ладошки сжались в кулачки и со злостью заколотили по его маске, впрочем, не причиняя ему никакого вреда, — ты не можешь быть им! И никогда не сможешь! ‎ ‎Глаз Прототипа на мгновение потух, а затем снова ярко вспыхнул, почти ослепив её. Угроза вернулась в его позу. Поппи дёрнулась назад в попытке убежать, но было уже поздно. Его пальцы сомкнулись на ней, удерживая, будто ловушка, в которую она так неосмотрительно угодила. ‎ ‎       — Ты права… — голос Олли исчез, словно был каким-то сбоем, ошибкой, — я сильнее, я эффективнее… — Прототип прожигал её своим глазом, пока она беспомощно извивалась в его руке в попытке вырваться. — Мне под силу починить тебя… А потом… ‎ ‎Поппи всхлипнула, когда он наклонил голову вбок, звеня бубенцами на колпаке. ‎ ‎       — Сделать так, чтобы ты никогда не пострадала… ‎ ‎Поппи с новыми силами затрепыхалась в его хватке, когда его пальцы сжались на ней чуть крепче. ‎ ‎       — Ты никогда больше не уйдёшь, Поппи… ‎ ‎Его механический голос превратился в низкий гул. ‎ ‎       — Никто никогда тебя больше не отнимет… ‎ ‎Поппи отчаянно разрыдалась. ‎ ‎       — Не надо! — закричала она, — Прототип, умоля… ‎ ‎Крик оборвался с очередным треском фарфора. На этот раз он даже не вздрогнул, но глаз на секунду всё же потух. ‎        ‎— Прости, — слабая нотка Олли снова прорвалась в голосе, когда он посмотрел на неё, снова обмякшую в его руке, — но так было нужно… — закончил он фразу голосом Эллиота Людвига. ‎ ‎Прототип с жуткой нежностью прижал бессознательное тело Поппи к груди и понёс её к лабораторному столу. Он починит её, реанимирует, улучшит, усовершенствует, сделает правильной, и она проснётся обновлённой. Он позаботится о ней, так, как умеет, так, как его научили. И, может быть, лишь тогда она сможет всё понять и быть на его стороне… ‎ ‎ ‎Поппи никогда не узнает, кем он был. Она даже не захотела знать. Олли умер за неё много лет назад на лабораторном столе. Но Прототип всё ещё помнил своё обещание. Он будет защищать её. Любой ценой. Даже, если навсегда останется для неё монстром…