Цена свободы

Глава 1. Холодный расчет Солнце клонилось к закату, заливая офис Хван Йеджи мягким оранжевым светом, но девушка этого не замечала. Она сидела за массивным столом из черного дерева, полностью погруженная в мониторы, где мелькали разноцветные графики котировок. Рядом с клавиатурой стояла чашка давно остывшего американо и высилась стопка ежеквартальных отчетов. В двадцать четыре Йеджи была феноменом. Владелица успешного инвестиционного фонда и держательница солидных пакетов акций в перспективных стартапах — она не просто управляла деньгами, она чувствовала их пульс. Сухие цифры в ее голове превращались в многоходовые стратегии, риски просчитывались на десять шагов вперед, а интуиция почти никогда не подводила. Последние два дня выдались особенно напряженными. Поглощение технологического гиганта всколыхнуло рынок, и Йеджи нужно было молниеносно перераспределить активы. Она практически переселилась в офис: спала урывками на кожаном диване в углу, глушила энергетики и говорила с брокерами на единственном понятном им языке — языке цифр и прибыли. — Ты выглядишь как зомби, — в кабинет заглянула помощница Сора с пакетом свежей выпечки. — Может, съездишь домой? Или хотя бы поешь нормально? — Потом, — отмахнулась Йеджи, не отрывая взгляда от графика. — Сейчас азиатская сессия откроется, нужно фиксировать прибыль по нефти. Сора вздохнула, поставила кофе с круассаном на край стола и бесшумно исчезла. Йеджи и правда напоминала хрупкий, но невероятно дорогой механизм. Строгие черные брюки, безупречная белая рубашка, гладкое черное карэ, обрамляющее точёное лицо. Карие глаза смотрели на мир остро и проницательно, а выверенная пластика движений выдавала человека, привыкшего контролировать абсолютно всё. Лишь к вечеру второго дня, когда торги на Нью-Йоркской бирже закрылись, а все сделки успешно завершились, Йеджи позволила себе выдохнуть. Она закрыла крышку ноутбука и впервые за долгое время посмотрела в окно на рассыпающиеся огни вечернего города. В голове гудело, но это было приятное чувство выполненной работы. — Сора, я уеду пораньше, — бросила она, накидывая легкое пальто. — Встречаюсь с друзьями, потом домой. Глава 2. Случай в кафе Кафе «La Vie» было тихим, дорогим местом с полумраком и удобными креслами — идеальное убежище от назойливого внимания. Йеджи любила приходить сюда после тяжёлых недель: здесь подавали лучший в городе десерт, а персонал знал, что к ней нельзя подходить с вопросами и лишними улыбками. За столиком у окна её уже ждали двое: давняя подруга по университету Хана и её муж Чонгук. Они махали руками, едва Йеджи появилась в дверях. — Трудоголик наш! — Хана вскочила и стиснула подругу в объятиях, едва не пролив своё вино. — Ты ещё бледнее обычного! Слышали, ты сорвала куш на слиянии? Поздравляю! — Спасибо, — Йеджи позволила себя обнять и опустилась в кресло. — Работа есть работа. — Работа работой, а жизнь идёт, — Чонгук наполнил её бокал. — Мы тут историю услышали, до сих пор в шоке. — Какую? — без особого интереса спросила Йеджи, делая глоток. Она думала о завтрашних переговорах, о графиках, которые нужно пересмотреть... — Помнишь, я тебе на прошлой неделе рассказывала про семью Шин из Чхондам-дона? — Хана понизила голос и подалась вперёд. — Ну, тот ужасный случай? Йеджи напрягла память. Действительно, неделю назад Хана звонила и что-то говорила... Тогда Йеджи была занята отчётами и слушала вполуха, но кое-что отложилось. — Тот, где отец — алкоголик и должен всем подряд? — уточнила она. — Именно! — Хана закивала. — Шин Донгву. Мелкий лавочник, который прогорел ещё два года назад, а теперь должен ростовщикам столько, что век не расплатится. Но это ещё цветочки! Говорят, он свою жену чуть ли не до смерти забивал, когда пьяный. Соседи ментам звонили раз пять, но она каждый раз забирала заявление. А дочь... Хана сделала драматическую паузу. — У них дочь, Шин Рюджин. Семнадцать лет, скоро восемнадцать. Говорят, невероятная красавица: чёрные волосы до плеч, огромные карие глаза — настоящий цветок среди этого болота. И вот этот её папаша... — Дай я расскажу! — перебил Чонгук, который явно ждал своей очереди. — Он пошёл за деньгами к Кхуну Паку. Помнишь такого? Пятьдесят два года, сеть сомнительных саун и клубов, несколько судимостей, которые чудесным образом рассосались. Кхун давно уже на эту девчонку облизывался — приходил в их лавку, «случайно» встречал на улице, пялился так, что прохожие оборачивались. — И что? — Йеджи нахмурилась, чувствуя, как внутри закипает холодное раздражение. — А то, — продолжила Хана. — Кхун предложил отцу сделку: он прощает долг в двадцать миллионов и даёт сверху ещё тридцать, но взамен забирает Рюджин себе. Как только восемнадцать исполнится. И отец согласился! Представляешь? Продал дочь, как вещь, этому старому похотливому козлу! Йеджи молчала. Пальцы, сжимавшие бокал, чуть побелели. — Это ещё не всё, — добавил Чонгук. — Говорят, Кхун уже приезжал к ним домой, «познакомиться поближе». Соседи слышали, как девчонка кричала. А мать молчала в тряпочку. Отец, скотина, в тот же день купил себе новую рыбацкую снасть и напился в стельку. — Откуда такие подробности? — спросила Йеджи, и голос её звучал ровно, хотя внутри всё кипело. — У меня тётя в том же доме живёт, этажом выше, — объяснила Хана. — Она всё видит и слышит. Говорит, девчонка — ангел просто. И в школу ходит, и по дому помогает, и даже соседским детям помогает с уроками. А родители... — она махнула рукой. — Мать — тряпка, отец — скотина. И теперь её этому извергу продадут. — Точно знаете? — Йеджи поставила бокал на стол. — Абсолютно, — кивнул Чонгук. — Как стукнет восемнадцать — сразу заберут. Чтобы формально всё чисто было. Кхун, гад, юридически подкован. Йеджи смотрела в окно, но ничего не видела. Перед глазами стояла картина: молодая девушка, которую вот-вот отдадут на растерзание старому развратнику. И никто не поможет. Никто не вступится. Полиция бесполезна, соседи боятся, мать молчит, отец только рад деньгам. Она вспомнила себя в семнадцать. Как сама выкарабкивалась, как боролась за каждый шанс, как ночевала в подъездах, когда не на что было снять комнату. Как однажды чуть не попалась в похожую ловушку — и спасло только чудо. Если бы тогда кто-то вмешался... — Адрес знаешь? — спросила она, поднимаясь. — Йеджи, ты что задумала? — испугалась Хана. — Не связывайся с Кхуном, он опасен. У него связи, он тебе такое устроит... — Адрес, — повторила Йеджи, и в её карих глазах застыла стальная решимость. Чонгук, пожав плечами, продиктовал. Йеджи мгновенно вытащила из кошелька купюру, бросила на стол — с лихвой за ужин — и, не прощаясь, направилась к выходу. — Йеджи! — крикнула вслед Хана. — Ты хотя бы подумай! Это не твоё дело! Йеджи обернулась уже в дверях. — Теперь моё, — коротко ответила она и вышла. Она сама не до конца понимала, почему вдруг решила вмешаться. Может быть, потому что у неё были деньги — достаточно, чтобы решить этот вопрос легко и просто. Может быть, потому что устала смотреть, как сильные мира сего безнаказанно ломают слабых. Может быть, потому что где-то в глубине души всё ещё жила та семнадцатилетняя девочка, которой никто не помог. А может быть, просто потому, что могла. «Потому что я могу», — подумала Йеджи, садясь в свою машину. — «А если я могу, то почему бы и нет?» Она вбила адрес в навигатор и выехала на вечерние улицы Сеула. В голове уже созревал план. Глава 3. Визит Молочный «Porsche Cayenne Electric» бесшумно замер возле старого двухэтажного дома в одном из переулков Чхондам-дона. Двигатель издал едва слышный вздох и замолк. В салоне повисла тишина, нарушаемая только мерным биением пульса в ушах Йеджи. Она смотрела на дом сквозь тонированное стекло и чувствовала, как внутри закипает глухое раздражение. Район был не самым плохим, но это строение выглядело как больной зуб во рту ухоженного квартала. Облупившаяся краска, грязные окна, затянутые дешёвым тюлем, покосившееся крыльцо. Йеджи поправила пиджак, тряхнула чёрным карэ, чтобы волосы легли идеально, и вышла из машины. Каблуки её туфель цокнули по асфальту — резко, уверенно, как выстрелы. Она нажала кнопку звонка и услышала дребезжание где-то в глубине дома. Тишина. Ещё раз. Наконец, щёлкнул замок, и дверь приоткрылась. На пороге стояла женщина. Лет пятидесяти, с потухшим взглядом и красными, припухшими веками — словно она не плакала, а жила в состоянии вечных слёз. Дешёвый халат, стоптанные тапки, седые пряди в неопрятных волосах. — Вам кого? — голос тихий, испуганный, как у пойманной мыши. — Мне нужен господин Шин. По поводу вашей дочери, Рюджин, — без приветствий, без улыбки. Деловито, холодно, как подобает при деловой сделке. Женщина вздрогнула, но отступила в сторону, впуская гостью. Йеджи перешагнула порог и едва не поморщилась от запаха. В нос ударила густая смесь дешёвого табака, прокисшей еды, застарелой плесени и ещё чего-то сладковато-гнилостного, что бывает в домах, где давно не открывают окна. Коридор был узким, тёмным. Обои в цветочек, когда-то весёлые, теперь пожелтели и отклеились по углам. На полу линолеум в пузырях. Йеджи шла за женщиной и чувствовала, как дорогой запах её духов вступает в неравную схватку с вонью этого жилища. Они вошли в гостиную. И Йеджи забыла, как дышать. За столом, скрестив руки на груди, сидел мужчина с неопрятной щетиной и мутными глазами алкоголика — отец. Он курил, стряхивая пепел прямо на пол, и смотрел на вошедшую с наглым, оценивающим прищуром. Дешёвая майка, засаленные спортивные штаны, пальцы в табачных пятнах. Но не он приковал к себе внимание Йеджи. Напротив него, на табуретке с продавленным сиденьем, сидела она. Шин Рюджин. Йеджи слышала от подруги, что та красива. Но то, что она увидела, превосходило любые описания. Чёрные волосы до плеч — чистые, ухоженные, словно единственное, что девушка могла контролировать в своей жизни, — обрамляли бледное, точно фарфоровое личико. Тонкие черты, нежный овал, чуть припухшие губы, которые она закусывала от волнения. И глаза. Огромные, глубокие карие глаза, в которых застыла целая вселенная. Йеджи увидела в них всё сразу: боль, въевшуюся в каждую клеточку; обречённость человека, который смирился с участью вещи; страх, такой густой, что его можно было резать ножом; и где-то на самом дне — крошечную, почти погасшую искру надежды, которая всё ещё теплилась вопреки всему. Рюджин была одета в дешёвую светлую кофту с растянутым воротом и тёмную юбку ниже колена. Одежда была чистой, но выстиранной до белизны и заштопанной в нескольких местах. Руки она сжимала в кулаки так, что побелели костяшки, и спрятала их между коленей — словно пыталась стать как можно меньше, незаметнее, исчезнуть. Когда Йеджи вошла, Рюджин подняла глаза. Их взгляды встретились. Карие глаза в карие глаза. Это длилось не больше секунды, но Йеджи показалось, что время остановилось. Она увидела, как в зрачках Рюджин мелькнуло что-то — удивление? Недоверие? Мимолётный вопрос: «Кто ты? Ты здесь, чтобы спасти меня или купить, как и он?» А потом Рюджин опустила голову. Снова сжалась в комок, втянула плечи, спрятала лицо за волосами. Она вся будто уменьшилась, пытаясь стать невидимой. Но Йеджи заметила, как дрожат её пальцы, как она мелко вздрагивает всем телом, словно от холода, хотя в комнате было душно. — Вы кто такая? — грубо спросил мужчина, выпуская струю дыма в сторону Йеджи. — Если из газет, то проваливайте. Никаких интервью. Йеджи перевела на него взгляд — и в этом взгляде было столько холода, что отец Рюджин на мгновение опешил. — Я не из газет, — она прошла в центр комнаты, игнорируя приглашение сесть. Каблуки цокнули по грязному полу, и этот звук прозвучал как пощёчина этому убожеству. — Меня зовут Хван Йеджи. Я слышала, вы ищете финансовую помощь. Я предлагаю сделку. Мужчина хмыкнул, но в глазах мелькнул интерес. — Поздно, — он затушил окурок прямо о стол, оставляя чёрный след. — Вопрос решён. — Сколько он вам даёт? — перебила Йеджи, не повышая голоса, но с такой сталью, что тот даже не попытался увиливать. — Тридцать миллионов, — буркнул он. — И долг прощает. Двадцать ещё должен был. Йеджи усмехнулась. Для неё — копейки, которые она тратила на один ужин в ресторане. — Я даю семьдесят. Наличными, прямо сейчас. И ваш долг выкупаю. Итого чистыми вы получаете в два раза больше, чем от Кхуна. И никаких проблем с законом — сделку с несовершеннолетней оформлять пока рано. Я просто забираю её с собой. Добровольно. Сегодня. В комнате повисла тишина — такая густая, что можно было услышать, как тикают дешёвые часы на стене. Женщина — мать Рюджин — ахнула и прижала руки к груди. В её глазах мелькнуло что-то странное — облегчение? Стыд? Или просто усталость? Мужчина смотрел на Йеджи, пытаясь просчитать, не развод ли это. Жадность в его мутных глазах разгоралась, как огонь в сухой траве. Рюджин вскинула голову. Йеджи снова встретилась с ней взглядом — и на этот раз в карих глазах девушки было изумление, смешанное с таким отчаянным недоверием, что сердце Йеджи, которое она считала давно заледеневшим, неприятно кольнуло. «Она не верит, — поняла Йеджи. — Она ждёт подвоха. Её слишком часто предавали». Рюджин смотрела на эту незнакомку — идеальную, холодную, красивую, с безупречным чёрным карэ и дорогой одеждой, — и внутри неё боролись два чувства. Первое: отвращение к самой ситуации. Опять её продают. Опять она — вещь, товар, кусок мяса, за который торгуются. Опять мужчина (пусть сейчас это женщина, но суть та же) будет решать её судьбу за деньги. Это было так мерзко, так унизительно, что к горлу подступила тошнота. Рюджин хотелось закричать: «Я не товар!», но голос застрял где-то в горле. Второе: эта женщина говорила иначе. В её голосе не было похоти, которой откровенно сочился Кхун, когда приходил «смотреть товар». Не было пренебрежения, с которым отец говорил о ней. Не было жалости, которая ещё унизительнее. В этом голосе была только холодная, деловая решимость. И почему-то это внушало доверие больше, чем любые тёплые слова. Рюджин почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Она даже не заметила, когда начала плакать. Просто тело само реагировало на этот невероятный, невозможный поворот. Она быстро смахнула слезу, боясь, что заметят, но Йеджи уже всё видела. Йеджи видела всё: как дрожат пальцы, как подрагивают ресницы, как девушка кусает губы, чтобы не разрыдаться в голос, как она вся сжалась, будто ожидая удара. И это зрелище — сломленного, но не сдавшегося ребёнка — вызывало в ней не просто жалость. Что-то более глубокое, древнее, защитническое. — Вы... вы серьёзно? — прошептала мать. В её голосе звучала надежда, которую она сама себе запрещала. Йеджи, не отвечая, достала из сумки чековую книжку и выписала чек на предъявителя. Твёрдая рука, чёткие цифры. Она положила его на стол рядом с окурками. — Семьдесят миллионов. Обналичите завтра в любом банке. Деньги есть. А это — задаток, — она вытащила пачку настоящих купюр, которые всегда возила с собой, и положила поверх чека. Десять миллионов вон — увесистая пачка, от которой у отца глаза полезли на лоб. — Десять сейчас. Остальное по чеку. Я забираю девушку сегодня. Решайте быстро. — А как же Кхун? — испуганно спросил отец, но рука уже тянулась к деньгам. — Это ваши проблемы, — отрезала Йеджи. — Скажете, что передумали. Что дочь сбежала к родственникам. Что хотите. Мне плевать. Решайте. Она смотрела на него с таким ледяным презрением, что тот даже не нашёлся, что возразить. Жадность схваткой сжала его горло. Он переглянулся с женой, та отвела глаза. Он пересчитал деньги дрожащими пальцами, понюхал купюры, как будто мог учуять подделку. — Забирайте, — наконец выдохнул он, махнув рукой в сторону дочери. — Рюджин, собирайся. Ты едешь с этой госпожой. Рюджин не двигалась. Она смотрела на Йеджи широко раскрытыми глазами, полными слёз, которые она больше не пыталась скрыть. Внутри всё кричало: «Кто ты? Зачем? Куда ты меня заберёшь? От одного монстра к другому?» Но что-то — та самая искорка надежды на дне души — шептало: «А вдруг? Вдруг это шанс?» Йеджи шагнула к ней. Медленно, осторожно, как подходят к раненому зверьку. Опустилась на корточки, чтобы оказаться на одном уровне. — Пойдём, — сказала она тихо, очень тихо, так, чтобы слышала только Рюджин. — У тебя есть личные вещи? Бери только самое важное. Мы уходим прямо сейчас. В этом голосе не было приказа. Было приглашение. Предложение выбора, которого у Рюджин никогда не было. Рюджин смотрела в её карие глаза — тёплые сейчас, несмотря на внешнюю холодность, — и чувствовала, как что-то в груди разжимается. Страх не ушёл, но рядом с ним появилось что-то ещё. Она медленно кивнула. Встала. Ноги дрожали так, что пришлось ухватиться за край стола. Она прошла мимо отца, даже не взглянув на него, мимо матери, которая стояла, опустив голову, и скрылась в маленькой комнатке за ситцевой занавеской. Йеджи ждала. Она стояла посреди этой грязной комнаты, и каждый нерв в её теле был натянут как струна. Она слышала, как отец сзади довольно пересчитывает деньги, как мать всхлипывает, прикрывая рот ладонью. Ей хотелось развернуться и высказать им всё, что она думает о людях, продающих собственных детей. Но она сдержалась. Не время. Через минуту Рюджин вышла. В руках у неё был небольшой рюкзак — старый, потёртый, но чистый. Она сменила кофту на такую же простую, но чуть более опрятную, и пригладила волосы. Но главное — в её глазах что-то изменилось. Обречённость чуть отступила, уступая место настороженному ожиданию. Она подошла к Йеджи и остановилась рядом, не принимая протянутой руки. Просто встала — близко, но не касаясь. Йеджи кивнула. — Идём. Она развернулась и направилась к выходу, не прощаясь с родителями. Рюджин двинулась следом. Когда они проходили мимо матери, та вдруг схватила дочь за руку. Рюджин вздрогнула и отдёрнулась, как от ожога. — Доченька... — прошептала женщина, и в глазах её блеснули слёзы. — Прости... прости нас... Рюджин посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. В нём не было ненависти. Только пустота. — Ты уже не моя мать, — тихо сказала она и вышла за порог. Глава 4. В машине Дверь захлопнулась, отсекая Рюджин от всего, что она знала. Старый дом с облупившейся краской, пьяный отец, вечно плачущая мать, запах дешёвого табака и безысходности — всё это осталось там, за тонированным стеклом. Но вместо облегчения пришёл липкий, холодный ужас. Рюджин сидела на заднем сиденье, вжавшись в самый угол, и сжимала свой старенький рюкзак так, что побелели костяшки. Рюкзак был единственным знакомым предметом в этом стерильно-чужом пространстве. Единственной ниточкой, связывающей её с прошлой жизнью, какой бы ужасной она ни была. Машина пахла кожей, ванилью и чем-то древесным — дорого, чисто, совершенно незнакомо. Этот запах заполнял лёгкие, вытесняя привычную вонь, и от этого становилось ещё страшнее. Я в ловушке. Рюджин смотрела на переднее сиденье, где уверенно устроилась Йеджи. Та поправила зеркало заднего вида, убрала упавшую на лоб прядь, и их взгляды встретились в отражении. Карие глаза в карие глаза. Йеджи смотрела спокойно, изучающе, но без того липкого интереса, которым сверлил её Кхун. Рюджин отвела взгляд первой — не выдержала. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. — Пристегнись, — коротко сказала Йеджи. Рюджин дёрнулась, будто от удара. Голос был ровным, но в нём чувствовалась привычка командовать. Таким голосом отец говорил: «Принеси выпить» или «Заткнись, дура». Она потянулась за ремнём. Рука дрожала так сильно, что пальцы соскальзывали с пряжки. Рюджин пыталась снова и снова, но ремень не поддавался. Она чувствовала, как по спине течёт пот, как щёки заливает краской стыда. Да что же это такое! Почему я даже пристегнуться не могу нормально! Она бросила быстрый взгляд в зеркало — Йеджи смотрела на неё. Спокойно, без раздражения, но это спокойствие было хуже любого крика. — Я... сейчас... — прошептала Рюджин, снова дёргая ремень. Бесполезно. Она сжалась ещё сильнее, вжимая голову в плечи, как черепаха в панцирь. Внутри поднималась паника, знакомая до боли — та самая, которая накрывала каждый раз, когда отец в пьяном угаре врывался в её комнату, или когда Кхун приходил «в гости» и его тяжёлая ладонь слишком долго лежала на её плече. Сейчас она выйдет. Подойдёт. Коснётся. Рюджин зажмурилась, готовясь к самому худшему. Она услышала, как щёлкнула дверь водителя. Шаги снаружи. Потом задняя дверь открылась. Рюджин вжалась в угол так сильно, что, казалось, хотела стать частью сиденья. Глаза распахнулись, и она смотрела на Йеджи снизу вверх, как кролик на удава. Не трогай меня. Не трогай. Не трогай. Йеджи наклонилась. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Рюджин чувствовала запах её духов — цитрусы, свежесть, чистота. Чувствовала тепло её тела, исходящее через дорогую ткань пиджака. Видела каждую ресницу, каждую пору на идеальной коже. Внутри всё кричало: «ОТШАТНИСЬ! УБЕРИСЬ! НЕ ПРИКАСАЙСЯ!» Но Рюджин не могла пошевелиться. Тело парализовало страхом. Она только смотрела в эти карие глаза, ожидая, что сейчас произойдёт то же, что и с Кхуном. Сейчас рука скользнёт по колену, или пальцы вцепятся в волосы, или губы прижмутся к шее... Йеджи потянулась к ремню. Её пальцы случайно коснулись плеча Рюджин, когда она тянула лямку. Рюджин дёрнулась так резко, что ударилась затылком о стекло. Из горла вырвался сдавленный всхлип — не звук даже, а жалкий, придушенный писк. Йеджи замерла. Она смотрела на Рюджин, и в её глазах мелькнуло что-то — удивление? Понимание? Боль? — но тут же исчезло, сменившись привычным спокойствием. Она не убрала руку. Но и не продолжила движение. Просто замерла, глядя Рюджин в глаза. — Тихо, — сказала она шёпотом. — Тихо. Я только пристегну тебя. И всё. Рюджин смотрела на неё, тяжело дыша, и чувствовала, как по щеке скатывается слеза. Она даже не заметила, когда начала плакать. Йеджи медленно, очень медленно, давая Рюджин возможность увидеть каждое движение, протянула руку и взялась за ремень. Она застегнула его одним лёгким щелчком — так быстро, что Рюджин не успела снова дёрнуться. Потом отстранилась. Совсем. Выпрямилась, вышла из машины и захлопнула дверь. Рюджин осталась одна в салоне, пристёгнутая, как кукла. Она смотрела, как Йеджи обходит машину спереди — спокойно, неторопливо — и садится за руль. Двигатель мягко заурчал. — Не бойся, — тихо сказала Йеджи, не оборачиваясь. — Я не сделаю тебе больно. Рюджин смотрела в её затылок, на идеальную линию волос, и чувствовала, как слёзы текут по щекам. Она не сделает больно. Она сказала. Но так все говорят. Кхун тоже говорил: «Не бойся, я хороший». Отец говорил: «Я люблю тебя, дочка», когда просил денег. Но в голосе Йеджи не было того приторно-сладкого оттенка, который бывает у лжецов. Не было похоти. Не было насмешки. Была только усталая, спокойная уверенность. Машина тронулась с места, бесшумно и плавно. Рюджин сидела, не шевелясь, вжавшись в угол. Каждый мускул её тела был напряжён до предела. Она боялась сделать лишнее движение, боялась коснуться чего-нибудь в этом стерильно-чистом салоне, боялась дышать слишком громко. Город за окном проплывал мимо — неоновые огни, высотки, яркие вывески. Районы сменяли друг друга, становясь всё дороже, всё чище, всё чужероднее. Рюджин смотрела на это и чувствовала, как внутри растёт липкий, холодный ком. Куда меня везут? Что со мной будет? А вдруг это всё ловушка? Вдруг она везёт меня прямо к Кхуну, и они там посмеются надо мной, а потом... Мысли метались в голове, как обезумевшие птицы. Рюджин вспомнила, как отец, получив деньги, даже не посмотрел на неё. Как мать плакала, но не сказала ни слова против. Как она сама стояла в той грязной комнате и чувствовала, что её жизнь кончена. А теперь я здесь. В машине с незнакомкой. Которая заплатила за меня вдвое больше, чем Кхун. Почему? Зачем? Рюджин украдкой взглянула на Йеджи. Та вела машину спокойно, уверенно, время от времени поглядывая в зеркала. Её лицо в отражении было непроницаемым. Красивая. Молодая. Богатая. Зачем ей я? Рюджин знала только одну причину, по которой богатые люди покупают молодых девушек. И от этого знания внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. Она снова вжалась в угол, обхватила себя руками и закрыла глаза. Слёзы продолжали течь — тихо, беззвучно, по щекам, по шее, за воротник дешёвой кофты. Дома я делала вид, что мне всё равно. Что меня не трогают их разговоры. Что я не боюсь. Я улыбалась соседям, помогала по хозяйству, делала уроки. Я играла роль. Но здесь... здесь я не могу. Здесь, в этом стерильном салоне, с этой чужой женщиной за рулём, маска дала трещину. И наружу полезло всё то, что Рюджин так старательно прятала годами: животный, первобытный страх перед теми, у кого власть. Они могут всё. А я — ничто. Машина мягко повернула, въезжая в подземный паркинг элитного дома. Рюджин открыла глаза и увидела ряды дорогих автомобилей, идеально чистый бетон, яркий свет. — Приехали, — сказала Йеджи, паркуясь. — Выходим. Она вышла первой, открыла заднюю дверь и протянула руку, чтобы помочь. Рюджин посмотрела на эту руку — ухоженную, с идеальным маникюром, без единой царапины. И не взяла её. Она вылезла сама, цепляясь за дверь дрожащими пальцами, и встала на полу паркинга босыми ногами (она так и не обулась, забыла в спешке). Холод бетона отрезвил на секунду. Йеджи посмотрела на её ноги, вздохнула, но ничего не сказала. Только указала на лифт: — Идём. Рюджин пошла за ней. Сзади осталась машина, которая стоила больше, чем её отец заработал бы за всю жизнь. Впереди — лифт, который поднимет её в неизвестность. Каждый шаг отдавался в груди глухим стуком сердца. Я не знаю, что будет. Но выбора у меня нет. Она вошла в лифт, встала в угол, подальше от Йеджи, и закрыла глаза. Двери сомкнулись. Глава 5. Пентхаус Лифт поднимался так долго, что Рюджин успела сосчитать свои сердечные удары — кажется, их было около сотни, и каждый отдавался где-то в горле. Йеджи стояла рядом, молчаливая и спокойная, как скала. Она смотрела на горящие цифры этажей, а Рюджин украдкой рассматривала её отражение в зеркальных стенах лифта. Идеальная осанка. Дорогая одежда, сидящая как влитая. Чёрное карэ, обрамляющее точёный профиль. И этот запах — свежий, цитрусовый, чистый. Рюджин вдруг остро ощутила, как от неё самой, должно быть, пахнет тем домом. Затхлостью, дешёвым табаком, отчаянием. Ей захотелось провалиться сквозь пол. Двери лифта разъехались, и они оказались в небольшом холле с одной единственной дверью — массивной, деревянной, с бронзовой ручкой. Йеджи приложила палец к сканеру, замок щёлкнул, и дверь бесшумно распахнулась. — Заходи, — коротко сказала Йеджи, отступая в сторону. Рюджин сделала шаг... и замерла на пороге. Она думала, что уже ничему не удивится после машины. Но это... Квартира была огромной. Нет, не так — она была бесконечной. Панорамные окна от пола до потолка открывали вид на весь Сеул, рассыпавшийся внизу миллионами огней. Город лежал под ногами, как живой светящийся организм. Высокие потолки терялись где-то вверху. Дизайнерская мебель — строгая, но уютная — стояла так, будто её расставлял сам архитектор пространства. Мягкий ковёр под ногами утопал так, что хотелось снять обувь и пройтись босиком. Рюджин сделала несколько шагов и остановилась посреди гостиной, боясь дышать. Ей казалось, что она в музее, где всё нельзя трогать. Её старенький рюкзак смотрелся дико на фоне этой стерильной роскоши. — Нравится? — голос Йеджи прозвучал откуда-то сбоку. Она снимала пальто, вешая его во встроенный шкаф, который Рюджин даже не заметила — настолько он сливался со стеной. — Я... — Рюджин сглотнула. — Здесь очень красиво. — Это просто место, где я живу, — Йеджи пожала плечами, но в уголках её губ мелькнула тень улыбки. — Со временем привыкнешь. «Привыкнешь». Это слово прозвучало как обещание. Или как приговор. Рюджин не знала ещё, как к этому относиться. Йеджи подошла к ней. Ближе, чем в машине. Рюджин замерла, чувствуя, как сердце снова начинает бешено колотиться. — Раздевайся, — сказала Йеджи. И мир рухнул. Рюджин побелела так резко, что, кажется, даже губы потеряли цвет. Рюкзак выскользнул из ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на пол. Она смотрела на Йеджи широко раскрытыми, полными ужаса глазами, и в них читалось всё: «Началось. Вот оно. Я была дурой, что поверила. Сейчас будет то же самое, что с Кхуном. Может, даже хуже. Она купила меня, я теперь её вещь, её собственность, она имеет право...» В голове пронеслась тысяча мыслей, одна страшнее другой. Рюджин вспомнила липкие взгляды Кхуна, его тяжёлые ладони, которые он однажды положил ей на плечи, «случайно» задержавшись слишком долго. Вспомнила, как отец сказал: «Привыкай, дочка, скоро ты будешь делать всё, что он скажет». Вспомнила, как мать отводила глаза. Её затрясло. Мелко, противно, неконтролируемо. Руки сами собой скрестились на груди, словно пытались защитить то последнее, что у неё оставалось — её тело. Йеджи смотрела на эту реакцию и внутри у неё всё переворачивалось. Она видела этот ужас. Видела, как сломлен этот ребёнок. Как её приучили к тому, что любой, кто заплатил, имеет над ней власть. Как она уже готовится к самому худшему. И Йеджи сделала единственное, что могла сделать в такой ситуации. Она шагнула ближе — но не для того, чтобы схватить, а чтобы Рюджин видела её глаза. Медленно, очень медленно, как подходят к раненому зверьку, она протянула руку и чуть коснулась её плеча. — Рюджин, — сказала она тихо, очень тихо. — Посмотри на меня. Рюджин подняла глаза. В них стояли слёзы. — Я не в том смысле, — сказала Йеджи, и в её голосе впервые за весь день появилась мягкость, которую она редко кому позволяла. — Совсем не в том. Ты меня поняла? Рюджин непонимающе моргнула. — Тогда... зачем? — голос её сорвался на шёпот. — Затем, что та одежда, которая на тебе, — Йеджи чуть кивнула на её кофту, — она пахнет тем домом. Я хочу, чтобы ты смыла с себя всё это. Буквально. В прямом смысле. Чтобы ты помылась, надела чистое и почувствовала себя... другой. Новой. Понимаешь? Рюджин смотрела на неё и не верила. Просто помыться? Это всё? — Иди за мной, — Йеджи взяла её за руку — осторожно, словно держала что-то хрупкое, — и повела через гостиную. Они прошли мимо огромного дивана, мимо стеллажа с книгами, мимо какой-то абстрактной скульптуры, и остановились перед матовой стеклянной дверью. Йеджи подтолкнула её, и Рюджин ахнула во второй раз. Ванная комната была размером с её прежнюю комнату. Даже больше. Мраморный пол с подогревом, огромное джакузи, встроенное в пол, отдельная душевая кабина с тропическим душем, раковина на две персоны, зеркала в полный рост. И пахло здесь не хлоркой, как в общественных банях, а чем-то цветочным, нежным, расслабляющим. Йеджи подошла к джакузи, открыла краны, и вода с тихим шумом начала наполнять чашу. Она добавила что-то из пузырька — и через минуту вся поверхность покрылась густой, ароматной пеной, пахнущей лавандой и ванилью. — Вот, — сказала она, выпрямляясь. — Мойся столько, сколько хочешь. Вода горячая, пена мягкая. Полотенца вон там, — она указала на стопку пушистых белых полотенец, сложенных идеальными квадратами. — Халат висит на двери. Рюджин проследила взглядом за её рукой. На двери висел махровый халат — белый, мягкий, явно очень дорогой. Настоящий, взрослый, пушистый халат, в котором можно утонуть. — А я... — Рюджин запнулась. — У меня нет сменной одежды. Только то, что на мне и в рюкзаке. — Я принесу, — просто ответила Йеджи. — У меня есть кое-что подходящее. Пока мойся. Она вышла и закрыла за собой дверь, оставив Рюджин одну в этом храме чистоты. Рюджин стояла и смотрела на джакузи. Пена тихо пузырилась, пар поднимался к потолку. В углу комнаты стояли горшки с живыми орхидеями. На полочке у зеркала выстроились флаконы с непонятными надписями — явно дорогая косметика. Она медленно, словно во сне, подошла к воде и опустила руку. Горячо. Приятно. Расслабляюще. И тут её прорвало. Слёзы хлынули сами собой — беззвучно, но сильно, так, что пришлось зажать рот ладонью, чтобы не зарыдать в голос. Это были не слёзы страха, нет. Это были слёзы облегчения пополам с чем-то, чему она не знала названия. С ней говорили по-человечески. Ей не приказывали лечь и терпеть. Ей сказали: «Помойся. Просто помойся». Она разделась медленно, словно стягивая с себя старую кожу. Кофта, юбка, дешёвое бельё, купленное матерью на рынке два года назад. Всё это полетело в угол — подальше, чтобы не видеть. Она подошла к огромному зеркалу и впервые за долгое время посмотрела на себя. Из отражения на неё смотрела худая, бледная девушка с тёмными кругами под глазами и спутанными волосами. Рёбра проступали сквозь кожу, ключицы торчали. Рюджин вдруг стало стыдно — не за свою наготу, а за то, какая она... никакая. Зачем такая нужна? Почему эта богатая, красивая женщина вообще её сюда привезла? Она отвернулась от зеркала и быстро, пока не передумала, погрузилась в воду. Ощущение было таким невероятным, что она зажмурилась. Горячая вода обняла тело, расслабляя каждую мышцу, каждый нерв. Пена щекотала кожу, пахла лавандой и покоем. Рюджин вытянула ноги — они поместились целиком, джакузи было огромное. Она откинула голову на бортик и позволила себе просто... быть. Впервые за много лет — просто быть. Ничего не бояться. Никого не ждать. Не прислушиваться к шагам за дверью. Не вздрагивать от каждого звука. Она просидела в воде, пока та не начала остывать. Потом добавила горячей. Потом ещё. Она намылилась гелем, который пах кокосом, и её кожа, вечно сухая и шелушащаяся, вдруг стала мягкой. Она вымыла волосы шампунем, который пах как в рекламе по телевизору. Она чувствовала, как смывается не только грязь, но и тот липкий ужас, который преследовал её все эти годы. Когда вода окончательно остыла, она вылезла. Тело было ватным, расслабленным, почти невесомым. Она взяла самое большое полотенце и закуталась в него с головой, чувствуя себя гусеницей в коконе. И тут раздался стук в дверь. — Рюджин? — голос Йеджи. — Я принесла одежду. Можно войти? Рюджин запахнула полотенце плотнее, хотя дверь закрывала её полностью, и пискнула: — Да. Йеджи вошла. В руках у неё была стопка чего-то мягкого, явно шёлкового. Она положила это на специальную полочку у входа и подняла глаза на Рюджин. Та стояла посреди ванной, завёрнутая в полотенце, с мокрыми чёрными волосами, прилипшими к щекам, и смотрела на неё затравленно-благодарным взглядом. Она напоминала нашкодившего котёнка, который не знает, накажут его или приласкают. — Пижама, — коротко сказала Йеджи, кивая на стопку. — Шёлк, мягкий. Должна подойти. Бельё там же, новое, в упаковке. Я... не знала твой размер, взяла примерно. Если мало, потом купим другое. Рюджин посмотрела на пижаму. Нежно-голубого цвета, с длинными рукавами и штанинами, явно очень дорогая. Рядом лежал аккуратный пакетик с надписью бренда. — Это... мне? — голос её дрогнул. — Тебе, — подтвердила Йеджи. — Одевайся не спеша. Я на кухне, приготовлю поесть. Ты, наверное, голодная. Она вышла, снова оставляя Рюджин одну. Та смотрела на пижаму и чувствовала, как к глазам снова подступают слёзы. Никто и никогда не дарил ей новых вещей. Всё, что у неё было — донашивала за дальними родственниками или покупала мать на распродажах, где вещи продавали на вес. Она надела бельё — оно оказалось в самый раз. Надела пижаму — шёлк скользнул по коже, как вода, мягкий, невесомый. Штаны были чуть длинноваты, но в остальном сидело идеально. Рюджин посмотрела на себя в зеркало и не узнала. Из отражения на неё смотрела не забитая девочка из трущоб, а кто-то другой. Более светлый. Более чистый. Почти счастливый. Она вышла из ванной и на негнущихся ногах побрела на кухню, ориентируясь на свет. Йеджи стояла у плиты. На ней была простая чёрная футболка и свободные домашние штаны, волосы слегка растрепались, и она казалась совсем не той неприступной бизнес-леди из офиса. Обычная молодая женщина, которая готовит ужин. Она обернулась, услышав шаги, и окинула Рюджин взглядом. — Идёт, — одобрительно кивнула она. — Садись. На столе уже дымилась тарелка с супом — лёгким, прозрачным, с овощами и кусочками курицы. Рядом лежал сэндвич с лососем и зеленью, нарезанный аккуратными треугольниками. Стакан тёплого молока с мёдом дополнял картину. Рюджин села за стол — огромный, из светлого дерева, за которым свободно могли бы поместиться десять человек, — и почувствовала себя неловко. Она не знала, с чего начать. Как есть? Какими приборами? Что говорить? Йеджи, словно прочитав её мысли, села напротив с чашкой чая и просто сказала: — Ешь. Не стесняйся. Я уже поужинала. Рюджин взяла ложку. Суп оказался восхитительным — горячим, насыщенным, совсем не похожим на ту бурду, которую варила мать из дешёвых продуктов. Она ела медленно, боясь, что если проглотит слишком быстро, это закончится. Но Йеджи молчала, не торопила, просто пила свой чай и смотрела в окно на ночной город. — Я не знаю, зачем вы это сделали, — наконец решилась Рюджин, не поднимая глаз от тарелки. Голос её дрожал. — Я... я отработаю. Я буду делать всё, что скажете. Убираться, готовить, стирать... Я умею, меня мать научила. Я буду тихо сидеть в своей комнате, вы меня даже не заметите. Только не прогоняйте, пожалуйста. Йеджи поставила чашку и посмотрела на неё долгим, внимательным взглядом. — Рюджин, — сказала она, и в голосе её зазвенела сталь, но не злая — защитная. — Посмотри на меня. Рюджин подняла глаза. — Ты никому ничего не должна, — чётко, по слогам произнесла Йеджи. — Я не нанимала тебя в прислуги. Я не покупала тебя в рабство. Я купила тебе свободу. Не тебя. Понимаешь разницу? Рюджин моргнула. — Свободу? — переспросила она, словно пробуя слово на вкус. — Свободу, — подтвердила Йеджи. — Ты можешь жить здесь. Можешь учиться. Можешь делать всё, что захочешь. Когда тебе исполнится восемнадцать, сможешь уйти и начать свою жизнь. Я дам тебе денег на первое время. Или можешь остаться — если захочешь. Но выбор будет за тобой. Рюджин смотрела на неё, и в глазах её плескалось такое неверие, такая надежда и такой страх, что Йеджи на миг показалось, что она слышит, как бьётся сердце этой девочки. — Но... зачем? — выдохнула Рюджин. — Я чужая. Вы меня не знаете. Почему? Йеджи задумалась. Как объяснить то, что она и сама до конца не понимала? — Потому что я могу, — наконец сказала она. — Потому что это неправильно, когда такие старые козлы, как Кхун, портят такие цветы, как ты. Потому что в этой жизни нужно иногда делать что-то просто потому, что это правильно. А не потому, что выгодно. Она встала, подошла к Рюджин и положила руку ей на плечо — легко, почти невесомо. — Доедай и ложись спать. Завтра будет трудный день. Нужно оформить документы, чтобы твои родители не могли тебя вернуть. А пока — просто отдыхай. Твоя комната последняя по коридору. Если что-то понадобится — я в спальне рядом. Она убрала руку и направилась к выходу с кухни. — Йеджи... — тихо окликнула её Рюджин. Та обернулась. — Спасибо, — прошептала Рюджин, и в этом шёпоте было столько, сколько не вместили бы никакие слова. — Спасибо вам. Йеджи кивнула и вышла. Рюджин осталась одна. Она доела суп, сэндвич, выпила молоко, хотя была уже сыта, просто потому, что не могла позволить еде пропасть. Потом встала, помыла за собой посуду, поставила сушиться и отправилась искать свою комнату. Она оказалась последней по коридору, как и сказала Йеджи. Рюджин открыла дверь и снова замерла. Это была не комната — это была мечта. Большая кровать с балдахином из лёгкой ткани. Пушистый ковёр на полу. Письменный стол у окна с видом на город. Встроенный шкаф. И даже маленький телевизор на стене. Рюджин подошла к кровати, провела рукой по покрывалу — шёлковому, прохладному. Сбоку стоял её рюкзак — Йеджи, должно быть, принесла его, пока Рюджин была в ванной. Она разобрала рюкзак. Там было немного: смена белья, потрёпанная книга, подаренная когда-то учительницей, старая фотография, где она маленькая с матерью (до того, как всё пошло прахом), и заколка для волос — единственная красивая вещь, которую она имела. Рюджин положила всё в ящик прикроватной тумбочки, разобрала кровать, забралась под одеяло и выключила свет. Она лежала в темноте, смотрела на огни города за окном и чувствовала, как по щекам снова текут слёзы. Но теперь это были хорошие слёзы. Слёзы облегчения. Слёзы надежды. Впервые за много лет ей не нужно было прислушиваться к шагам. Не нужно было бояться, что отец в пьяном угаре ворвётся в комнату. Не нужно было вздрагивать от каждого звука. Она была в безопасности. И это чувство было таким незнакомым, таким непривычным, что Рюджин долго не могла уснуть — просто лежала и улыбалась в темноту, пока сон не сморил её окончательно. А в соседней комнате Йеджи сидела в кресле с бокалом вина и смотрела на ту же панораму ночного города. Она думала о девочке в соседней комнате, о её затравленном взгляде, о дрожащих руках, о том, как она сжималась при каждом резком движении. — Что ж, — тихо сказала Йеджи пустоте. — Похоже, у меня теперь есть не только компания, но и... миссия. Она допила вино, поставила бокал на столик и отправилась спать. Завтра будет новый день. И новая жизнь для них обеих. Глава 6. Ночной поцелуй Рюджин не могла уснуть. Она лежала в огромной кровати, утопая в мягких подушках, и смотрела в потолок, по которому плясали отблески уличных огней. Чистая пижама нежно скользила по коже, тело было расслабленным после горячей ванны, но внутри всё бурлило. Мысли роились в голове, не давая покоя. Кто она, эта Хван Йеджи? Зачем она это сделала? Почему потратила такие деньги на совершенно чужого человека? Что ей на самом деле нужно? Рюджин перевернулась на бок, подтянула колени к груди и обняла подушку. Пижама пахла кондиционером — свежим, цветочным, дорогим. Так пахнет другая жизнь. Жизнь, в которую её вдруг взяли и перенесли, как в сказке. Но в сказках всегда был подвох. Добрый волшебник оказывался злым колдуном. Принц превращался в чудовище. Рюджин слишком хорошо знала, что за красивой обёрткой часто скрывается гниль. А если она такая же, как Кхун? Если она просто ждёт, пока я сама приду к ней в постель, чтобы не принуждать силой? Если вся эта забота — просто способ сделать меня сговорчивее? Рюджин зажмурилась, прогоняя эти мысли. Но они возвращались снова и снова. Она вспомнила, как Йеджи смотрела на неё в ванной — спокойно, без похоти. Как принесла пижаму и сказала: «Мойся сколько хочешь». Как на кухне объяснила: «Я купила тебе свободу, не тебя». Никто никогда не говорил с ней так. Никто не смотрел на неё как на человека, а не как на вещь. И от этого внутри разрасталось что-то тёплое, пугающее и незнакомое. Благодарность? Восхищение? Или... Рюджин резко села на кровати, прижав ладони к пылающим щекам. Сердце колотилось где-то в горле. Нет. Не может быть. Это просто благодарность. Просто я никогда не встречала добрых людей. Вот и всё. Но тело не слушалось. Оно помнило, как Йеджи наклонилась в машине, пристёгивая ремень, и её запах — цитрусовый, свежий, чистый — заполнил всё вокруг. Как её рука лежала на плече, тёплая и надёжная. Как она сказала: «Не бойся. Я не сделаю тебе больно». Рюджин встала. Босиком подошла к двери, приоткрыла её и выглянула в коридор. Там горел приглушённый свет — Йеджи оставила ночник, чтобы Рюджин не боялась темноты. Она подумала об этом. Оставила свет. Для меня. Ноги сами понесли её по коридору. Рюджин не понимала, что делает, но остановиться уже не могла. Дверь в спальню Йеджи была приоткрыта — совсем чуть-чуть, тонкая полоска тёплого света. Рюджин замерла, прислушиваясь. Тишина. Только ровное дыхание. Она толкнула дверь — медленно, бесшумно — и заглянула внутрь. Йеджи спала. Она лежала на спине, раскинув руки, и её карэ разметалось по подушке тёмным веером. Лицо во сне было расслабленным, молодым, совсем не таким неприступным, как днём. Губы чуть приоткрыты, ресницы отбрасывают тени на щёки. Она дышала ровно и спокойно. Рюджин смотрела на неё и чувствовала, как сердце заходится в бешеном ритме. Какая же она красивая. Настоящая, живая, тёплая... Она сделала шаг в комнату. Потом ещё один. Подошла к кровати и опустилась на колени рядом, прямо на пушистый ковёр. Вблизи Йеджи казалась ещё более уязвимой. Рюджин видела маленький шрам на подбородке — наверное, из детства. Видела, как вздымается грудь под шёлковой пижамой. Видела, как дрожат ресницы во сне. Что я делаю? Зачем я здесь? Рюджин хотела встать и уйти. Но тело не слушалось. Вместо этого она протянула руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулась пряди волос Йеджи. Шёлк. Настоящий шёлк. Йеджи чуть шевельнулась во сне, и Рюджин отдёрнула руку, как нашкодивший ребёнок. Сердце колотилось так громко, что, казалось, разбудит весь дом. Она проснётся. Увидит меня. Выгонит. Но Йеджи не проснулась. Только вздохнула во сне и повернула голову набок. Рюджин смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается что-то огромное, неконтролируемое. Благодарность. Восхищение. Желание быть рядом. И что-то ещё — то, чему она не знала названия, но от чего щемило в груди и становилось жарко. Она спасла меня. Она дала мне надежду. Она единственная, кто отнёсся ко мне по-человечески. Я должна... я хочу... Рюджин зажмурилась, пытаясь прогнать мысли. Но они не уходили. Меня учили только одному. Что моё тело — это всё, что у меня есть. Что я могу отдать только это. Что за доброту нужно платить. А вдруг она ждёт именно этого? Вдруг она специально не трогает меня, чтобы я сама пришла? Но она же сказала: «Я купила тебе свободу». Она сказала: «Ты ничего не должна». А если это проверка? Если она хочет увидеть, действительно ли я благодарна? Рюджин открыла глаза и посмотрела на спящую Йеджи. В лунном свете та казалась почти нереальной — прекрасной, далёкой, как звезда. Я не умею по-другому. Я не знаю, как благодарят. Я умею только... это. Она поднялась с колен и, дрожа всем телом, наклонилась над Йеджи. Сердце билось где-то в ушах. Ладони вспотели. Губы пересохли. Я сумасшедшая. Она выгонит меня. Она подумает, что я... Но тело уже не слушалось. Рюджин опустилась ниже, замирая в миллиметре от лица Йеджи. Она чувствовала её дыхание — тёплое, спокойное, с лёгким привкусом мяты. Чувствовала запах её кожи — тот самый, цитрусовый, смешанный с чем-то тёплым, домашним. Я никогда не целовалась. Я даже не знаю, как это делается. Она зажмурилась и прикоснулась. Это был не поцелуй в полном смысле слова. Просто прикосновение губ к губам — неумелое, робкое, длиной в секунду. Рюджин замерла, не зная, что делать дальше. Она просто прижималась своими губами к губам Йеджи и чувствовала, как сердце готово выпрыгнуть из груди. И вдруг произошло то, чего она совсем не ожидала. Йеджи во сне чуть приоткрыла губы и ответила. Это было инстинктивно, подсознательно — тело реагировало на тепло, на прикосновение, не включая сознание. Её рука, лежавшая вдоль тела, вдруг поднялась и легла Рюджин на затылок, притягивая ближе. А губы — тёплые, мягкие, умелые — приоткрылись шире, и язык скользнул в рот Рюджин. Рюджин замерла, чувствуя, как по всему телу проходит электрический разряд. Это было так неожиданно, так интимно, так... взросло. Язык Йеджи коснулся её языка — неумелого, застывшего от шока — и Рюджин показалось, что она сейчас упадёт в обморок. Щёки вспыхнули огнём. Дыхание сбилось, перехватило горло. Внизу живота что-то странно потянуло, и Рюджин не знала, что это за чувство, но от него хотелось одновременно провалиться сквозь землю и продолжать этот поцелуй вечно. Йеджи что-то тихо выдохнула во сне — то ли имя, то ли просто звук удовольствия — и её рука на затылке Рюджин чуть сжалась, прижимая девушку ещё ближе. А потом Йеджи проснулась. Её глаза распахнулись резко, как у человека, которого выдернули из глубокого сна. Несколько секунд она смотрела в лицо Рюджин — так близко, что можно было рассмотреть каждую крапинку в радужке, каждую слезинку, навернувшуюся от неожиданности. В её глазах мелькнуло удивление. Потом понимание. Потом — тень того, чего Рюджин не могла распознать, но от чего внутри всё сжалось. Йеджи поняла, что произошло. Что она, спросонья, приняла этот поцелуй за что-то другое. За сон? За реальность? За то, что в её постели кто-то, кто имеет право так делать? Она замерла, оценивая ситуацию. Рюджин сидела на ней сверху — неловко, по-детски, перекинув ногу через бёдра, упёршись руками в подушку по обе стороны от головы Йеджи. Её волосы рассыпались по плечам, падая на лицо. Щёки горели таким ярким румянцем, что его было видно даже в полумраке. Глаза — огромные, влажные, полные страха, смущения и чего-то ещё, чему она сама не знала названия. — Что ты делаешь? — голос Йеджи прозвучал хрипло от сна, но в нём уже прорезалась привычная твёрдость. — Я... — голос Рюджин сорвался. Она облизнула пересохшие губы — на них всё ещё оставался вкус Йеджи. — Я хочу... я должна... — слова путались, мысли разбегались. — Чтобы ты была довольна. Чтобы ты не прогнала меня. Я не умею иначе. Меня учили только... только этому. Я отдам тебе всё, что у меня есть. Только не прогоняй, пожалуйста. Я буду хорошей. Я буду делать всё, что скажешь. Я... Она всхлипнула, и слёзы покатились по щекам. Йеджи смотрела на неё и внутри всё переворачивалось. Этот ребёнок, которого всю жизнь учили, что её тело — единственная ценность, сейчас сидел на ней и дрожал от страха, но продолжал предлагать себя, потому что не знал другого способа быть нужной. Но была и другая мысль, которая мелькнула в голове Йеджи и заставила внутренне похолодеть. Я могла бы не проснуться. Я могла бы принять это как должное. Я могла бы не сдержаться. Потому что, будем честны, эта девочка была прекрасна. И её неумелые прикосновения, её робкий поцелуй, её дрожащие губы — всё это могло сломать самоконтроль кого угодно. Но Йеджи проснулась. И теперь она отвечала за то, что произойдёт дальше. — Рюджин, — сказала она твёрдо. — Послушай меня. И прежде чем та успела что-то сказать, Йеджи сделала одно быстрое, отработанное движение. Она перехватила инициативу — легко, без усилий, используя только инерцию и силу удивления. В одно мгновение они поменялись местами, и вот уже Рюджин лежала лицом в подушку, а Йеджи нависала над ней, прижимая к кровати своим телом. Рюджин замерла, чувствуя тепло Йеджи через тонкую ткань пижам. Сердце колотилось где-то в горле, но страха не было. Только удивление и смущение. — Тихо, — прошептала Йеджи ей на ухо, касаясь губами мочки. — Лежи спокойно и слушай. Рюджин замерла, боясь пошевелиться. — То, что ты сделала сейчас, — голос Йеджи звучал мягко, но в нём чувствовалась сталь, — очень опасно. Ты понимаешь? Рюджин попыталась повернуть голову, но Йеджи чуть усилила хватку, удерживая её в подушке. — Нет, послушай. Ты пришла ночью к незнакомому человеку. Ты поцеловала его. Ты забралась на него сверху. И ты понятия не имеешь, что у этого человека в голове. Йеджи выдохнула, собираясь с мыслями. — Я могла бы не проснуться. Или проснуться и не подумать, а просто... принять это. Потому что ты красивая, и ты сама пришла, и кто бы отказался? Ты об этом подумала? Рюджин замерла. Об этом она не думала. — Я могла бы решить, что раз ты здесь, значит, ты хочешь. И не спрашивать, готова ли ты на самом деле. Просто взять то, что ты предлагаешь. И ты бы позволила, потому что считаешь, что должна. Голос Йеджи дрогнул — впервые за весь вечер. — А потом ты бы возненавидела себя. И меня. И это убило бы то хорошее, что между нами есть. Понимаешь? Рюджин всхлипнула в подушку. Слёзы снова потекли, но теперь это были слёзы стыда пополам с облегчением. — Я не знала... — прошептала она. — Я думала... меня учили... — Знаю, — голос Йеджи смягчился. Она ослабила хватку, но не убрала руки совсем — просто дала Рюджин возможность дышать свободнее. — Тебя учили неправильно. Твоё тело — не товар. Не способ расплатиться. Не валюта. И никогда, слышишь, никогда не делай так с людьми, которых не знаешь. Даже если тебе кажется, что ты должна. Даже если тебе кажется, что они хорошие. Потому что хороший человек сам не захочет брать то, что ты не готова дать осознанно. Рюджин развернула голову, насколько позволяло положение, и посмотрела на Йеджи снизу вверх. Глаза её блестели от слёз, но в них уже не было того затравленного ужаса. — Ты... ты правда не хочешь меня? — прошептала она. Йеджи посмотрела на неё долгим, внимательным взглядом. — Я хочу, чтобы ты была в безопасности, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты научилась понимать, чего хочешь сама, а не чего от тебя ждут. И если когда-нибудь, когда ты вырастешь и поймёшь себя, ты захочешь чего-то другого... мы поговорим. Но не сейчас. Не так. Она перевернулась, ложась рядом, и притянула Рюджин к себе, обнимая со спины. Тепло, крепко, надёжно. — А сейчас просто спи, — сказала она, касаясь губами её макушки. — Завтра будет новый день. Рюджин лежала в её объятиях, чувствуя, как ровно и спокойно бьётся сердце Йеджи у её спины, и постепенно успокаивалась. — Йеджи? — прошептала она в темноту. — М? — А ты... ты правда могла бы не сдержаться? Пауза. Долгая, тягучая. — Нет, конечно нет, — честно ответила Йеджи. — Я человек. И ты очень красивая. Но я взрослая и умею контролировать себя и думать о последствиях. И я выбираю — не делать тебе больно. Запомни это. Рюджин сжалась в комочек, чувствуя, как тепло разливается по груди. — Я запомню, — прошептала она. — И ещё запомни, — добавила Йеджи. — Никогда не делай так с незнакомыми людьми. Потому что не все умеют сдерживаться. И не все хотят. Ты можешь попасть в очень плохую ситуацию. — Я поняла, — тихо ответила Рюджин. — Обещаю. — Хорошо. А теперь спи. Рюджин закрыла глаза и провалилась в сон — самый спокойный и безопасный за всю её жизнь. Йеджи долго не спала. Она смотрела в потолок, чувствуя тепло прижавшегося к ней тела, и думала о том, как хрупка эта девочка и как легко её сломать. Я не дам тебя в обиду, подумала она. Никому. Даже мне самой. И только когда первые лучи солнца начали пробиваться сквозь шторы, она наконец закрыла глаза. Глава 7. Утро нового мира Йеджи проснулась первой. Солнце уже заливало спальню золотом, а в её руках по-прежнему спала Рюджин — доверчиво прильнувшая, с влажными дорожками от слёз на щеках и смешно надутыми губами. Девушка во сне казалась совсем ребёнком — беззащитным, хрупким, но впервые за долгое время — спокойным. Йеджи осторожно высвободила руку, стараясь не разбудить свою гостью, и бесшумно выскользнула в гостиную. Она чувствовала себя странно. Внутри поселилось что-то тёплое и одновременно пугающее — ответственность не за компанию или активы, а за живую душу. Кофеварка зашипела, наполняя кухню ароматом свежеобжаренных зёрен. Йеджи налила себе чашку и замерла у панорамного окна, глядя на просыпающийся город. Мысли путались. Что делать дальше? Отправить Рюджин в школу? Нанять психолога? Просто дать время? — Вы не спите? — тихий голос раздался со стороны коридора. Рюджин стояла в дверях, всё ещё в той же голубой пижаме, с взлохмаченными после сна чёрными волосами и смущённым выражением лица. Утренний свет мягко подсвечивал её силуэт, делая похожей на видение. — Доброе утро, — Йеджи поставила чашку. — Выспалась? Рюджин кивнула, но в глазах всё ещё читалась неуверенность. Она мялась на пороге, не решаясь войти. — Иди сюда, — позвала Йеджи как можно мягче. — Голодная? — Немного, — прошептала Рюджин, делая несмелые шаги к кухонному островку. — Садись. Я приготовлю завтрак. — Я сама! — встрепенулась Рюджин. — Я должна... то есть, я умею. Позвольте мне. Йеджи внимательно посмотрела на неё. В этом порыве было что-то трогательное — желание быть полезной, доказать, что она не просто обуза. — Хорошо, — неожиданно для самой себя согласилась Йеджи. — Но на равных. Я покажу, где что лежит, и мы готовим вместе. Договорились? Рюджин удивлённо моргнула, но кивнула. Так началось их первое утро. Йеджи достала яйца, овощи, тосты. Рюджин ловко нарезала помидоры, время от времени поглядывая на хозяйку пентхауса — та стояла рядом в простой чёрной футболке и домашних штанах, с рассыпавшимся по плечам карэ, и казалась совсем не той неприступной леди из офиса. — У вас красивые руки, — вдруг вырвалось у Рюджин, и она тут же залилась краской, уткнувшись в разделочную доску. Йеджи удивлённо посмотрела на свои ладони — обычные руки, ухоженные, но без маникюрных излишеств. — Спасибо, — серьёзно ответила она. — У тебя тоже. И знаешь... Может, перейдём на «ты»? В конце концов, мы собираемся жить вместе. Рюджин подняла глаза — в них плескалось столько надежды и благодарности, что у Йеджи перехватило дыхание. — Хорошо, Йеджи. Это имя в её устах прозвучало как музыка. Глава 8. Документы и планы После завтрака Йеджи усадила Рюджин за свой рабочий стол — напротив неё, по другую сторону мониторов. — Нам нужно поговорить о серьёзных вещах, — начала она, складывая руки в замок. — Ты несовершеннолетняя, и формально твои родители имеют над тобой власть. Я не хочу, чтобы они могли тебя вернуть или шантажировать. Рюджин побледнела. — Но они... они же продали меня... — Юридически это называется совсем другими словами, и мы не можем полагаться на их совесть, — жёстко сказала Йеджи. — Поэтому у меня есть предложение. Она развернула ноутбук к Рюджин. — Я хочу оформить опекунство. Добровольное. С твоего согласия. Это даст мне право принимать решения о твоём образовании, здоровье и защитит тебя от родителей. Так будет безопаснее, тем более, совсем скоро тебе исполнится восемнадцать, и ты станешь полностью свободной. Если захочешь — уйдёшь. Если нет — останешься. Но выбор будет за тобой. Рюджин смотрела на экран, где был открыт закон об опеке, и не верила своим глазам. — Ты... ты правда готова взять на себя такую ответственность? — голос её дрогнул. — Я же чужая... — Бывают чужие по крови, но свои по духу, — тихо ответила Йеджи. — Я чувствую, что мы с тобой... связаны. Не знаю, как объяснить. Судьба, наверное. Рюджин молчала долго, очень долго. А потом встала, обошла стол и, прежде чем Йеджи успела среагировать, крепко обняла её. — Спасибо, — прошептала она куда-то в плечо. — Я не знаю, чем заслужила... но я сделаю всё, чтобы ты не пожалела. Йеджи, немного растерявшись от такой тактильной близости, всё же обняла её в ответ. И в этом объятии было что-то правильное, настоящее. Глава 9. Первый урок Следующие несколько дней прошли в хлопотах. Юристы, нотариусы, сбор документов — Йеджи подключила все свои связи, чтобы оформить опекунство максимально быстро и тихо, чтобы родители Рюджин не успели одуматься или натворить глупостей. А вечерами они проводили время вместе. Йеджи, сама того не замечая, с нетерпением ждала момента, когда можно будет закрыть ноутбук и пойти на кухню, где Рюджин уже хозяйничала — готовила ужин, напевая что-то себе под нос. — Ты поёшь? — как-то спросила Йеджи, застыв в дверях. Рюджин смутилась и замерла с половником в руке. — Просто так... не обращай внимания. — Не останавливайся, — попросила Йеджи, усаживаясь за стол. — У тебя красивый голос. И Рюджин, преодолевая смущение, запела снова — тихо, неуверенно, но с каждой нотой всё смелее. Йеджи слушала и думала, что этот голос стоит всех её инвестиций вместе взятых. На четвёртый день, когда документы были подписаны и официально заверены, Йеджи устроила небольшой праздник. Заказала доставку из ресторана, купила торт и бутылку шампанского (для себя) и сладкий сок (для Рюджин). — За твоё будущее, — подняла она бокал. — Которое теперь принадлежит только тебе. Рюджин, сжимая стакан с соком, смотрела на неё сияющими глазами. — А можно... можно я задам тебе один вопрос? — Конечно. — Почему ты одинока? — выпалила Рюджин и испугалась собственной смелости. — Прости, это не моё дело... Йеджи задумалась. Странно, но вопрос не показался ей бестактным. — Наверное, потому что я всегда выбирала работу, — честно ответила она. — И потому что не встречала никого, кто заставил бы меня забыть о работе. — А сейчас? — тихо спросила Рюджин, не поднимая глаз. Йеджи внимательно посмотрела на неё. Щёки Рюджин горели, пальцы теребили край стакана. — Сейчас я думаю, что, возможно, встретила, — сказала Йеджи, и это признание удивило её саму не меньше, чем Рюджин. Повисла пауза — напряжённая, но не тяжёлая. Наполненная чем-то новым, только зарождающимся. Глава 10. Выход в свет Прошло две недели. Рюджин постепенно осваивалась в новой жизни. Йеджи записала её на онлайн-курсы, чтобы подтянуть школьную программу, и наняла репетитора по английскому. Но главное — она решила, что пора выводить девушку в свет. — Сегодня у меня деловой ужин с партнёрами, — объявила Йеджи за завтраком. — Ты поедешь со мной. Рюджин поперхнулась соком. — Я? Но я... я не умею... а вдруг опозорю тебя? — Не опозоришь, — твёрдо сказала Йеджи. — Но сначала нам нужно кое-куда заехать. Они отправились в бутик, где Йеджи выбрала для Рюджин нежное изумрудное платье, которое идеально подходило к её карим глазам и чёрным волосам. Рюджин смотрела на себя в зеркало и не узнавала — из отражения глядела настоящая принцесса. — Ты прекрасна, — просто сказала Йеджи, оплачивая покупку. И это не было лестью — чистая правда. Вечером в ресторане Рюджин держалась с удивительным достоинством. Она мало говорила, но внимательно слушала, и Йеджи с гордостью замечала, как партнёры поглядывают на её спутницу с уважением. А когда один из них, немолодой уже мужчина, позволил себе двусмысленный комплимент в адрес Рюджин, Йеджи так посмотрела на него, что тот мгновенно увял и больше не рисковал. По дороге домой Рюджин молчала, но в машине вдруг взяла Йеджи за руку. — Спасибо, — прошептала она. — За то, что защищаешь меня. Йеджи сжала её пальцы в ответ. — Всегда. Глава 11. Неожиданное предложение Однажды вечером, когда они смотрели фильм, уютно устроившись на огромном диване, Рюджин вдруг заговорила: — Йеджи, я хочу научиться тому, что делаешь ты. Инвестиции, акции, всё это. Можно? Йеджи удивлённо приподняла бровь. — Тебе правда интересно? — Очень, — глаза Рюджин горели. — Я не хочу быть просто... украшением. Я хочу быть полезной. Хочу понимать твой мир. Йеджи задумалась. Обучать основам экономики — это не просто дать учебник. Это возможность провести с Рюджин ещё больше времени, показать ей свою стихию. — Хорошо, — решила она. — С завтрашнего дня у тебя новый учитель. Но предупреждаю — я строгая. Рюджин просияла такой улыбкой, что у Йеджи ёкнуло сердце. — Я согласна на любую строгость! Начались удивительные вечера. После ужина они садились за стол, и Йеджи объясняла основы биржевой торговли, показывала графики, рассказывала про диверсификацию рисков. Рюджин впитывала информацию как губка, задавала неожиданно умные вопросы и через неделю уже сама могла проанализировать простой отчёт. — У тебя талант, — призналась Йеджи после того, как Рюджин верно предсказала рост одной из акций. — Ты видишь то, что многие не замечают. Рюджин смущённо улыбнулась. — Это просто потому, что ты хороший учитель. Их отношения становились всё теплее. Они много разговаривали, смеялись, иногда спорили (чаще всего о том, какой фильм смотреть). Рюджин перестала бояться, что её выгонят, и начала понемногу раскрываться — рассказывала о своих детских мечтах, о том, как любила рисовать, пока родители не запретили («это бесполезно, иди учи уроки»). Йеджи купила ей мольберт и краски. Первый рисунок Рюджин — портрет Йеджи за работой — теперь висел в кабинете на самом почётном месте. Глава 12. Поворот Всё изменилось в одно пасмурное утро. Йеджи работала в кабинете, когда в пентхаус ворвалась Сора с побелевшим лицом. — Йеджи, у нас проблема. Кхун Пак подал на тебя в суд. Обвиняет в похищении несовершеннолетней и незаконном лишении свободы. Йеджи замерла. — Что за бред? У меня все документы, опекунство оформлено законно. — Он утверждает, что у него был предварительный договор с семьёй, и ты воспользовалась тем, что родители находились в тяжёлом материальном положении, чтобы принудить их к сделке. У него хорошие адвокаты, Йеджи. И связи в полиции. В комнате повисла тяжёлая тишина. Рюджин, случайно оказавшаяся рядом с чашками чая, выронила поднос. Фарфор разлетелся вдребезги. — Я не вернусь к нему, — прошептала она побелевшими губами. — Лучше умереть. — Никто никуда не вернётся, — жёстко сказала Йеджи, вставая. — Сора, собирай команду. Найди лучших адвокатов по семейному праву. И раздобудь мне полную информацию на Кхуна — всё, от налоговых деклараций до личной жизни. У каждого скелета есть шкаф. Сора кивнула и выбежала. Йеджи подошла к Рюджин, которая тряслась, прижимая руки к груди. — Слышишь меня? — Йеджи взяла её лицо в ладони, заставляя смотреть в глаза. — Я не отдам тебя. Никому и никогда. Ты мне веришь? Рюджин судорожно кивнула, но слёзы уже катились по щекам. — Верю. — Тогда иди в свою комнату, постарайся успокоиться. А я буду работать. Мы справимся, обещаю. Глава 13. Охота Следующие дни превратились в настоящую битву. Йеджи почти не спала — изучала документы, консультировалась с адвокатами, подключала свои связи в деловых кругах. Кхун оказался хитрым противником — у него действительно были связи в полиции и пара продажных судей на крючке. Но у Йеджи было то, чего не было у него — информация и мозги. Она наняла частного детектива, и тот за неделю нарыл достаточно, чтобы похоронить репутацию Кхуна раз и навсегда: уклонение от налогов, связи с криминалом, несколько эпизодов с несовершеннолетними в прошлом, которые замолчали за деньги. — Этого достаточно, чтобы он сел, — удовлетворённо сказала Сора, просматривая досье. — Не просто сел, — поправила Йеджи с холодной улыбкой. — Я хочу, чтобы он сгнил в тюрьме. И чтобы больше ни одна девушка не пострадала. Но самое удивительное произошло, когда в кабинет тихо вошла Рюджин с ноутбуком в руках. — Йеджи, я посмотрела финансовые отчёты компаний Кхуна, которые нашёл детектив, — сказала она дрожащим, но решительным голосом. — Тут есть одна странность. Посмотри на эти транзакции. Йеджи склонилась над экраном и через минуту изумлённо посмотрела на Рюджин. — Ты нашла схему отмывания денег? — Кажется, да, — кивнула та. — Я просто вспомнила, чему ты меня учила про подозрительные движения средств между счетами. Йеджи смотрела на неё и не верила своим глазам. Эта девочка, которую она спасла месяц назад, только что обеспечила им стопроцентную победу в суде. И не только в суде — теперь Кхуну грозит ещё и уголовное дело. — Ты гений, — выдохнула Йеджи. — Настоящий гений. Рюджин улыбнулась сквозь слёзы. — Это ты меня научила. Глава 14. Суд Здание суда встретило их серым гранитом и холодным утренним светом, пробивающимся сквозь высокие окна. Рюджин шла по коридору, чувствуя, как дрожат колени. Йеджи сжимала её руку — тепло, уверенно, защищая. Но стоило им завернуть за угол, как всё внутри оборвалось. В коридоре, прислонившись к стене с наглой, самодовольной ухмылкой, стоял он. Шин Донгву. Отец. Рядом с ним переминался с ноги на ногу адвокат Кхуна — тощий, лысеющий тип в дешёвом костюме, пахнущий потом и жадностью. Но сам Кхун пока не появился — видимо, решил сделать эффектный вход прямо в зал. Донгву отделился от стены и, шаркая стоптанными туфлями, приблизился к ним. От него разило перегаром и дешёвым табаком. Глаза — мутные, с красными прожилками — скользнули по Йеджи с неприкрытой злобой, а потом остановились на Рюджин. — Дочка, — протянул он, и это слово прозвучало как плевок. — А я ведь скучал. Рюджин инстинктивно вжалась в Йеджи. Та шагнула вперёд, загораживая девушку собой. — Не смей к ней приближаться, — голос Йеджи резанул ледяной сталью. Донгву засмеялся — противно, с хрипотцой, обнажая жёлтые зубы. — Ой-ой-ой, какие мы грозные, — он склонил голову набок, пытаясь заглянуть за спину Йеджи. — Спряталась за юбку, сучка? Ничего, ничего. Скоро этот цирк закончится. Он подошёл ещё ближе — так близко, что Йеджи почувствовала запах перегара. И заговорил, понизив голос до вкрадчивого, мерзкого шёпота, обращаясь прямо к Рюджин: — Ты думала, что сбежала, да? Думала, эта богатенькая сучка тебя спасёт? — он ухмыльнулся ещё шире. — Судья у нас свой. Кхун бабла отвалил — не чета твоей. Так что готовься, радость моя. Он облизнул губы, и в глазах вспыхнуло такое откровенное, садистское предвкушение, что у Рюджин похолодела кровь. — Знаешь, что будет, когда я выиграю? — прошептал он, почти касаясь её уха. Йеджи дёрнулась, чтобы оттолкнуть его, но он отступил на шаг сам, наслаждаясь моментом. — Кхун обещал мне долю. Маленькую, но долю. И знаешь, на что она пойдёт? На то, чтобы снять для тебя самых грязных ублюдков в этом городе. Рюджин зажмурилась, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Мы пустим тебя по кругу, — продолжал он, смакуя каждое слово. — Сначала знакомые Кхуна, потом мои должники. Будешь благодарить, что жива осталась. Живого места на тебе не оставят, тварь. Насосёшься всякой заразы, а когда надоешь — на панель. Я лично буду следить, чтобы ты работала сутками. Отрабатывала каждый вон, который я за тебя недополучил. Он засмеялся — каркающим, пьяным смехом. — А может, и сам пару раз зайду. По старой памяти. Хотя от такой брезговать уже буду — но для бесплатно сойдёшь. Йеджи ждала, пока рано. Нельзя срываться. Но с каждым его словом желание убить эту мерзкую сволочь росло. Последние слова старика были последней каплей. Она схватила Донгву за воротник засаленной куртки и с силой оттолкнула к стене, припечатав так, что у того перехватило дыхание. — Ещё одно слово, — прошипела она, глядя прямо в его мутные глаза, — и я лично сделаю так, что ты сгниёшь в канаве. Ты меня понял? Донгву попытался огрызнуться, но в этот момент дверь зала суда распахнулась, и пристав громко объявил: — Слушание начинается. Всем заходить. В зале суда Зал был полон народа. Журналисты, несколько знакомых Йеджи из деловых кругов, пара адвокатов, пришедших поглазеть на громкое дело. Но главное — в первом ряду, развалившись на скамье, сидел Кхун Пак. Йеджи видела его фотографии, но вживую он оказался ещё отвратительнее. Грузное тело, заплывшее жиром, дорогой костюм, который сидел мешком, короткие пальцы в перстнях и лицо — одутловатое, с маленькими поросячьими глазками, которые уже впились в Рюджин с такой откровенной похотью, что по залу будто прошёлся сквозняк. Когда Рюджин проходила мимо, он не сводил с неё взгляда. Медленно, нагло, раздевая глазами — от шеи до щиколоток, задерживаясь там, где не должен был. Он облизнул губы и шепнул что-то своему адвокату, и оба мерзко хрюкнули. Йеджи стиснула кулаки так, что побелели костяшки. Но Рюджин вдруг сжала её руку в ответ и тихо сказала: — Не обращай внимания. Он просто животное. — Суд идёт! — громыхнул пристав. Все встали. Вошёл судья — немолодой мужчина с усталым лицом и цепкими глазами. Тот самый, о котором говорил Донгву. У Йеджи ёкнуло сердце, но она заставила себя сохранять спокойствие. Процесс начался. Адвокат Кхуна — юркий, потный тип с масляным голосом — разливался соловьём: — Ваша честь, мой доверитель, господин Пак, заключил устное соглашение с семьёй Шин о передаче опеки над несовершеннолетней в обмен на финансовую помощь. Это была джентльменская сделка, скреплённая словом чести! Но ответчица, госпожа Хван, пользуясь своим финансовым превосходством, вторглась в частный дом и, по сути, похитила девушку, заплатив родителям вдвое больше. Это циничное вмешательство в частные дела! В это время Кхун сидел и улыбался — сытой, жирной улыбкой, поглядывая на Рюджин. Его взгляд говорил: «Никуда ты не денешься, куколка». Иногда он наклонялся к своему адвокату и что-то шептал, после чего оба бросали на Рюджин такие взгляды, что хотелось вымыться. Донгву, вызванный как свидетель, встал за трибуну и начал вещать: — Я отец! Я хотел как лучше для дочери! — голос его дрожал от наигранного волнения. — Господин Пак предлагал ей хорошую жизнь, заботу... А эта, — он ткнул пальцем в Йеджи, — эта вырвала ребёнка из семьи! Она её развратила, настроила против нас! Рюджин раньше была послушной девочкой, а теперь... Он говорил и говорил, и в его глазах плясали чёртики. А когда он смотрел на дочь, в этом взгляде не было ни капли отцовской любви — только злорадство: «Попалась, дрянь». Но самое страшное началось, когда вызвали для дачи показаний саму Рюджин. Она подошла к трибуне бледная, но с удивительно прямой спиной. Йеджи сжала её руку перед уходом и шепнула: «Ты сильная. Помни, кто ты». Рюджин кивнула. И тут Кхун подался вперёд. Его масленые глазки впились в неё с такой откровенной, неприкрытой похотью, что несколько журналистов переглянулись. Он не просто смотрел — он смаковал. Представлял. Играл с перстнем на пальце, не сводя с неё взгляда. Рюджин начала говорить. Голос дрожал, но с каждым словом становился твёрже: — Мой отец... продал меня. За тридцать миллионов. Он сказал, что я должна отрабатывать долг. Господин Кхун приходил к нам домой... смотрел на меня... — она сглотнула. — Говорил, что сделает из меня женщину. Что я ему должна буду всё, что он захочет. В любое время. Что он любит молоденьких, они такие... упругие. В зале повисла тишина. Кто-то ахнул. — Ваша честь! — вскочил адвокат Кхуна. — Это клевета! Мой доверитель — уважаемый бизнесмен! — Сядьте! — рявкнул судья. — Продолжайте, свидетельница. Рюджин продолжила. Она рассказала всё — про взгляды Кхуна, про то, как он однажды пришёл пьяный и пытался трогать её, про угрозы отца. Её голос звенел, но не ломался. А Кхун сидел и ухмылялся. Ему было плевать. Он считал себя неуязвимым. Но когда Рюджин закончила и настала очередь Йеджи, атмосфера в зале начала меняться. Йеджи подошла к трибуне — собранная, холодная, как айсберг. Она говорила чётко, факты сыпались как камни: — Ваша честь, у меня есть документы, подтверждающие, что господин Кхун Пак систематически уклонялся от налогов, отмывал деньги через свои сауны и, что самое важное, — она выдержала паузу, — уже привлекался к ответственности за развратные действия в отношении несовершеннолетних. Пару лет назад. Но дело замяли. Зал загудел. Кхун побагровел и вскочил: — Это ложь! — Сядьте! — снова рявкнул судья, но в его глазах уже читалось сомнение. Йеджи продолжала: — Также у меня есть свидетельства того, что отец Рюджин, Шин Донгву, получил от господина Кхуна взятку в размере пятидесяти миллионов вон за ложные показания. Переводы, расписки, всё здесь. Она положила на стол судьи толстую папку. Донгву побелел. Он дёрнулся, попытался что-то сказать, но его адвокат зашипел на него. Кхун вскочил снова: — Вы не имеете права! У меня связи! Я уничтожу вас, сука! — Ещё одно слово, — судья посмотрел на него так, что даже Кхун притих, — и я добавлю вам неуважение к суду. И тогда произошло главное. Судья открыл папку, полистал документы, а потом поднял глаза и посмотрел на Кхуна. Долгим, тяжёлым взглядом. — Суд удаляется для вынесения решения. Приговор Тишина в зале была такой, что слышно было, как тикают часы на стене. Рюджин сидела, вцепившись в руку Йеджи, и чувствовала, как бешено колотится сердце. Кхун нервно барабанил пальцами по столу, но на его лице ещё держалась маска уверенности. Донгву обмахивался газетой — он весь взмок. — Встать! Суд идёт! Судья вошёл, сел, поправил очки и начал зачитывать: — По делу о незаконном лишении свободы и похищении несовершеннолетней... — он сделал паузу, и в этой паузе, казалось, остановилось время. — Обвинение признано несостоятельным. В действиях госпожи Хван Йеджи отсутствует состав преступления. Опекунство оформлено законно, с согласия несовершеннолетней и в её интересах. Дело закрыто. Зал взорвался шёпотом. Кто-то захлопал. Рюджин всхлипнула и уткнулась лицом в плечо Йеджи. Но судья ещё не закончил. — Что касается встречного иска... — он перевёл взгляд на Кхуна. — Господин Пак Кхун. В ходе разбирательства были вскрыты факты, указывающие на вашу причастность к уклонению от уплаты налогов, отмыванию денег и попытке дачи взятки свидетелю. Материалы переданы в прокуратуру. Вам предъявлено обвинение. Мерой пресечения до суда избирается содержание под стражей. — ЧТО?! — Кхун вскочил, его лицо налилось кровью. — Вы не можете! Вы знаете, кто я?! У меня связи! Я всех вас куплю и продам! Он рванулся вперёд, к судье, но двое приставов перехватили его, заламывая руки. — Пустите, уроды! — орал он, брызгая слюной. — Я вас всех уничтожу! А ты, — он обернулся к Рюджин, глаза его горели бешеной злобой, — ты ещё пожалеешь, шалава! Я выйду и найду тебя! Я тебя в клочья порву, сука, будешь по подворотням блядовать, я лично прослежу... — Выведите его! — приказал судья. Кхуна поволокли к выходу, но он продолжал орать, вырываясь: — Ты сдохнешь в канаве! Я тебя достану, даже из тюрьмы достану! Гнида, тварь, шлюха дешёвая! Его крики затихли только за дверями. Но тут взбесился Донгву. — А я? — заорал он, вскакивая. — А мои деньги? Она мне должна! Это моя дочь! Я её вырастил! — Вы, — судья посмотрел на него с отвращением, — получите отдельную повестку. Дача ложных показаний, получение взятки. Рекомендую найти хорошего адвоката. — Да пошли вы! — завопил Донгву, плюя во все стороны. — Ты, тварь! — он ткнул пальцем в Рюджин. — Чтоб ты сдохла! Чтоб ты горела в аду, неблагодарная сука! Я тебя проклинаю! Я... Приставы поволокли и его. Он брыкался, плевался, орал матом, пока дверь за ним не захлопнулась. В зале воцарилась блаженная тишина. Рюджин сидела, не в силах пошевелиться. Йеджи старалась прикрыть ее уши, но она все равно всё слышала. В ушах ещё звенели проклятия отца, но внутри разливалось странное, почти незнакомое чувство. Свобода. Настоящая, окончательная, никем не оспариваемая свобода. Йеджи обняла её, прижимая к себе так крепко, словно боялась, что та исчезнет. — Всё кончено, — прошептала она. — Ты слышишь? Они больше никогда к тебе не прикоснутся. Ты молодец, мы справились! Теперь всё будет хорошо. Рюджин подняла на неё глаза — мокрые от слёз, но сияющие. — Я знаю. Потому что у меня есть ты. Журналисты щёлкали камерами, адвокаты собирали бумаги, кто-то подходил поздравить. Но для них двоих в этот момент в мире не существовало никого, кроме них самих. — Поехали домой, — сказала Йеджи, помогая Рюджин встать. — Домой, — эхом отозвалась та. И они вышли из здания суда — под яркое солнце, под чистый воздух, в новую жизнь, где больше не было места тем, кто хотел их разлучить. Глава 15. День рождения свободы Здание суда осталось позади. Рюджин шла по ступенькам, и каждый шаг отдавался в груди странным, пьянящим эхом. Солнце светило ярко, небо было голубым, и воздух казался невероятно свежим после духоты зала суда. Она сжимала руку Йеджи так крепко, словно боялась, что та исчезнет. Пальцы переплелись, и это было правильно. Единственно правильно. — Ну что, именинница, — тихо сказала Йеджи, когда они подошли к машине. — С днём рождения. Рюджин замерла. — Что? — Сегодня тебе восемнадцать, — Йеджи улыбнулась — тепло, искренне, впервые за весь этот тяжёлый день. — Суд специально назначили на эту дату. Чтобы всё было чисто юридически. Но я подумала... может, сделаем этот день не днём суда, а днём твоего настоящего рождения? Первого дня, когда ты действительно свободна? У Рюджин перехватило дыхание. Она смотрела на Йеджи и чувствовала, как глаза наполняются слезами — но теперь это были хорошие слёзы. — Ты... ты помнила? — прошептала она. — Я тебе не говорила... — Твои родители в документах указали, — Йеджи пожала плечами. — Я запомнила. Рюджин бросилась ей на шею, обнимая так сильно, как только могла. Йеджи обняла в ответ, гладя по спине. — Поехали домой, — сказала она. — Там кое-что есть. Дорога до пентхауса пролетела как одно мгновение. Рюджин смотрела в окно на проплывающий мимо город и чувствовала, как внутри разливается тепло. Она свободна. Она совершеннолетняя. И рядом с ней — человек, который спас её. Когда они подъехали к дому, Йеджи загадочно улыбнулась. — Закрой глаза, — сказала она. — Зачем? — Сюрприз. Закрывай. Рюджин послушно зажмурилась. Йеджи взяла её за руку и повела — сначала в лифт, потом по коридору. Щёлкнул замок. — Открывай. Рюджин открыла глаза и ахнула. Квартира преобразилась. По всей гостиной были развешаны гирлянды — тёплые, золотистые огоньки мерцали в полумраке, создавая сказочную атмосферу. На журнальном столике стоял огромный букет белых пионов — её любимых. А в центре комнаты, на обеденном столе, накрытом белоснежной скатертью, возвышалось настоящее пиршество. Торт — трёхъярусный, с кремовыми розами и надписью «С днём рождения, Рюджин!». Рядом — горы пирожных: эклеры с заварным кремом, корзиночки с ягодами, наполеоны, макаруны всех цветов радуги. Конфеты в золотых обёртках, шоколад ручной работы, фрукты, нарезанные сердечками. И шампанское — две бутылки в серебряном ведёрке со льдом. На отдельной полочке, подсвеченной теми же гирляндами, лежали подарки. Две плоские коробки с бантиком. Рюджин застыла, не в силах вымолвить ни слова. Она переводила взгляд с одного чуда на другое, и губы её дрожали. — Как... — наконец выдавила она. — Когда? Мы же весь день были в суде... Йеджи улыбнулась, подходя ближе. — У меня есть помощница Сора. И служба, которая занимается домом. Я отправила сообщение ещё утром, пока мы ждали начала заседания. Они всё сделали. — Но... откуда они знали, что я люблю пионы? — Я не знала, — честно призналась Йеджи. — Просто подумала, что белый цвет тебе идёт. А пионы — самые нежные. Угадала? Рюджин кивнула, не в силах говорить. Слёзы текли по щекам, но она улыбалась — светло, открыто, счастливо. — Иди сюда, — Йеджи раскрыла объятия. Рюджин шагнула в них и уткнулась носом в её плечо, вдыхая знакомый цитрусовый аромат. Йеджи гладила её по спине, по волосам, и это было так хорошо, так правильно, что хотелось остановить время. — С днём рождения, моя маленькая, — прошептала Йеджи. — С днём свободы. Они сидели за столом, и Рюджин чувствовала себя героиней сказки. На фоне тихо играла мягкая музыка — Йеджи включила плейлист специально для вечера. Гирлянды мерцали, создавая уютный полумрак. За окнами сиял огнями вечерний Сеул, но здесь, в этом тёплом коконе, был только их собственный мир. — За тебя, — Йеджи подняла бокал с шампанским. — За твоё совершеннолетие. За твою свободу. И за то, что теперь мы можем пить вместе. Рюджин рассмеялась — впервые за долгое время так легко, так свободно. Она взяла свой бокал, сделала глоток и закашлялась — пузырьки ударили в нос. — Осторожнее, — засмеялась Йеджи. — Непривычно? — Немного, — призналась Рюджин, вытирая слёзы. — Но вкусно. Они ели пирожные, пробовали торт, обменивались впечатлениями. Рюджин рассказывала, что никогда не пробовала эклеры — мать покупала только самое дешёвое печенье. Йеджи кормила её с вилочки, и это было так интимно, так нежно, что у Рюджин каждый раз перехватывало дыхание. После третьего бокала шампанского (Рюджин считала, потому что боялась опьянеть, но на самом деле уже давно чувствовала приятное головокружение) Йеджи подвела её к полочке с подарками. — Это тебе, — сказала она просто. Рюджин открыла первую коробку и ахнула. «iPhone 17» — новейшая модель, о которой она даже мечтать не смела. Белый, переливающийся в свете гирлянд. — Йеджи... это слишком... — Открывай вторую. Вторая коробка оказалась ещё тяжелее. «iPad Air» — большой, тонкий, идеальный для учёбы и рисования. Рюджин смотрела на подарки и чувствовала, как эмоции захлёстывают с головой. Слишком много за один день. Суд, победа, день рождения, этот невероятный вечер, подарки, которые стоят больше, чем её отец зарабатывал за год... — Я... — голос её дрогнул. — Я не знаю, что сказать. Я никогда... у меня никогда не было ничего подобного. Даже телефона нормального не было, только старый, мамин, с разбитым экраном... Она подняла глаза на Йеджи, и в них стояли слёзы. — Почему ты такая добрая ко мне? Йеджи шагнула ближе, взяла её лицо в ладони. — Потому что ты этого заслуживаешь, — просто сказала она. — Потому что ты сильная, красивая, умная. И потому что я... Она не договорила. Рюджин не дала. Она прильнула к ней — всем телом, прижимаясь так сильно, словно хотела стать частью Йеджи. Руки обхватили талию, лицо уткнулось в шею, и она замерла, просто чувствуя тепло, биение пульса, дыхание. — Не отпускай, — прошептала Рюджин. — Пожалуйста. Я не могу одна. Я не хочу одна. Только с тобой. Йеджи обняла её в ответ, гладя по спине. — Никуда не отпущу, — тихо сказала она. — Обещаю. Рюджин не отпускала. Она висела на Йеджи, как маленький коала, и, кажется, не собиралась отлипать никогда. Эмоции переполняли — счастье, благодарность, нежность и что-то ещё, горячее и тянущее внизу живота. — Рюджин, — мягко сказала Йеджи. — Ты как? — Ммм, — промычала та в её шею. — Хорошо. Очень хорошо. Не хочу никуда уходить. Йеджи улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается по груди. — Тогда пойдём на диван? Там мягче. Рюджин кивнула, но не отлепилась. И тогда Йеджи сделала то, чего Рюджин совсем не ожидала. Она легко подхватила её под колени и спину и подняла на руки — будто Рюджин весила не больше пушинки. — Йеджи! — взвизгнула Рюджин, обхватывая её за шею. — Ты что! — Ты же не отпускаешь, — усмехнулась та. — Пришлось нести. Несколько шагов — и они оказались на огромном мягком диване. Йеджи опустилась первой, а Рюджин так и осталась сидеть у неё на коленях, лицом к лицу. Гирлянды мерцали вокруг, музыка играла что-то медленное и чувственное. Глаза Йеджи в полумраке казались бездонными — тёплыми, внимательными, чуть удивлёнными. Рюджин смотрела на неё и чувствовала, как внутри разгорается огонь. Тот самый, который тянул внизу живота ещё в первую ночь. Тогда она не понимала его, боялась, действовала по привычке. Сейчас — понимала. — Йеджи, — прошептала она. — М? — Я хочу тебя поцеловать. Йеджи внимательно посмотрела на неё. — Ты уверена? Не потому что должна? Не потому что благодарна? А потому что сама хочешь? — Да, — выдохнула Рюджин. — Очень хочу. Всё время хочу. С самой первой ночи, когда ты меня остановила. Возможно, я тогда не понимала, что это. Но теперь понимаю. Она приподнялась на коленях, нависая над Йеджи, и замерла в миллиметре от её губ. — Можно? Вместо ответа Йеджи сама потянулась к ней. Этот поцелуй был совсем не похож на тот, неумелый и робкий, в первую ночь. Рюджин целовала её жадно, страстно, вкладывая всю ту бурю эмоций, что накопилась за эти дни. Её язык скользнул в рот Йеджи, переплетаясь с её языком, и это было так... правильно. Так возбуждающе. Йеджи отвечала — умело, но мягко, не подавляя, а направляя. Её руки легли на талию Рюджин, поглаживая через тонкий шёлк пижамы. Рюджин оторвалась от её губ только чтобы перевести дыхание, и тут же потянулась снова. Ей нравилось это — чувствовать вкус Йеджи, её тепло, её ответ. Нравилось настолько, что она готова была целоваться вечно. — Хорошая моя, — выдохнула Йеджи между поцелуями. — Какая же ты сладкая... Рюджин застонала от этих слов — тихо, почти неслышно. Ей нравилось, когда Йеджи говорила так. Нравилось чувствовать себя «хорошей», «сладкой», «любимой». — Ещё, — попросила она, снова приникая к губам. — Пожалуйста, ещё... Йеджи улыбнулась в поцелуй и чуть усилила натиск. Её рука скользнула выше, под пижаму Рюджин, к спине — горячая ладонь на разгорячённой коже. — Хочешь продолжения? — спросила она, отрываясь от губ и глядя в глаза. — Честно? Не потому что должна? — Честно, — выдохнула Рюджин. — Очень хочу. Ты даже не представляешь как. Йеджи улыбнулась — тепло, довольно. — Тогда пойдём в спальню. Здесь неудобно. В спальне горел только приглушённый ночник, отбрасывающий золотистые тени на стены. Йеджи уложила Рюджин на кровать — на спину, на мягкие подушки — и нависла сверху, опираясь на локти. Их лица были так близко, что дыхание смешивалось. — Не бойся, — прошептала Йеджи, глядя в её бездонные глаза, в которых плясали отблески света. — Если что-то не понравится или станет больно — сразу говори. Хорошо? Рюджин кивнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Но это был не страх — предвкушение. Жаркое, сладкое, пьянящее. Йеджи наклонилась и поцеловала её. Медленно. Глубоко. Смакуя. Этот поцелуй был совсем не похож на те, быстрые и жадные, на диване. Сейчас Йеджи целовала её так, будто изучала — вкус, текстуру, реакцию. Её язык скользил по губам Рюджин, проникал внутрь, встречался с её языком и танцевал с ним в медленном, чувственном ритме. Рюджин застонала в поцелуй, чувствуя, как по телу разливается тепло. Руки сами собой потянулись к Йеджи — запутались в её коротких волосах, притягивая ближе. — Ммм, — выдохнула Йеджи, отрываясь на секунду. — Какая ты сладкая... — Не останавливайся, — попросила Рюджин, приподнимаясь за поцелуем. — Пожалуйста... Йеджи усмехнулась и снова накрыла её губы своими. Её рука тем временем скользнула по шее Рюджин, по ключице, к первой пуговице пижамы. Расстегнула её. Вторую. Третью. Она целовала её между каждым движением, не давая опомниться. Когда пижама распахнулась, Йеджи оторвалась от губ и посмотрела вниз. На Рюджин был комплект белья — того самого, кружевного, белого, который Йеджи купила для неё в первый же вечер. Лифчик с прозрачными вставками едва скрывал грудь, а трусики-стринги с ажурным узором обрисовывали бёдра, дразня и подчёркивая каждый изгиб. Йеджи шумно выдохнула. — Ты надела это сегодня... для меня? Рюджин смутилась под её жадным взглядом, но не попыталась прикрыться. Наоборот — чуть выгнулась, позволяя смотреть. — Я... хотела, чтобы этот вечер был особенным. Ты так много для меня сделала... — Ты — лучшее, что могло со мной случиться, — перебила её Йеджи. — И этот подарок... ты — самый лучший подарок. Она провела пальцем по кружеву лифчика, по краю чашечки. Рюджин вздрогнула и закусила губу. — Красивая, — выдохнула Йеджи. — Очень красивая. Рюджин смотрела на неё снизу вверх, чувствуя, как под этим взглядом всё тело покрывается мурашками. Ей хотелось, чтобы Йеджи смотрела на неё вечно. — Можно снять? — спросила Йеджи, касаясь застёжки спереди. — Да... — выдохнула Рюджин. — Хочу, чтобы ты видела всё... Застёжка щёлкнула, и чашечки лифчика упали в стороны, открывая грудь. Рюджин инстинктивно дёрнулась прикрыться, но Йеджи мягко остановила её, положив ладони на запястья. — Не надо. Ты прекрасна. Йеджи смотрела на её грудь — высокую, упругую, с бледной, почти прозрачной кожей. Соски Рюджин, напряжённые от возбуждения и прохладного воздуха, были втянутыми, тугими бутонами. Казалось, они сами тянулись к ней, требуя внимания. Йеджи наклонилась и провела по ним кончиком языка — легко, едва касаясь. Рюджин тяжело вздохнула и выгнулась, вцепившись в простыни. Ощущение было таким острым, таким невероятным, что она забыла, как дышать. Язык Йеджи дразнил, обводил напряжённую вершинку, то слегка посасывал, то дул на неё, заставляя Рюджин сходить с ума. Она переключилась на второй сосок, уделяя ему не меньше внимания. Её рука гладила живот Рюджин, спускаясь всё ниже, к резинке трусиков, но не касаясь самого сокровенного — только дразня, водя круги вокруг. — Йеджи... — простонала Рюджин. — Ещё... пожалуйста... не останавливайся... Она извивалась под ней, не зная, куда деться от нарастающего напряжения. Внизу живота разгорался пожар, и с каждым движением языка Йеджи он становился всё сильнее. — Пожалуйста... — просила она. — Там... тоже... — Что там? — невинно спросила Йеджи, отрываясь от груди. Её глаза горели тёмным огнём. — Скажи мне. Чего ты хочешь? Рюджин покраснела до корней волос, но желание было сильнее стыда. — Там... внизу... хочу, чтобы ты трогала... там, где мокро... я хочу тебя чувствовать внутри... — Хорошая девочка, — улыбнулась Йеджи. — Какая послушная. Как сладко ты просишь... Рюджин заскулила от этих слов. Ей нравилось, когда Йеджи называла её хорошей. Когда хвалила. Когда говорила таким низким, ласковым голосом, от которого по коже бежали мурашки. Йеджи скользнула рукой под кружево трусиков — медленно, дразняще, позволяя Рюджин прочувствовать каждое мгновение. Пальцы коснулись влажной, горячей плоти, и Рюджин выдохнула с облегчением. — Мокрая, — довольно сказала Йеджи. — Очень мокрая. Тебе настолько это нравится? — Да... — выдохнула Рюджин. — Очень... я никогда... никогда так не чувствовала... — Это только начало, хорошая. Только начало. Йеджи стянула с неё трусики — медленно, по ногам, целуя каждый освободившийся сантиметр кожи. Колени, бёдра, внутреннюю сторону бедра — особенно долго, особенно нежно. Рюджин дрожала от каждого прикосновения, чувствуя, как напряжение растёт с каждой секундой. Когда трусики упали на пол, Йеджи раздвинула её ноги коленом. Рюджин послушно раздвинулась шире, открываясь полностью, без остатка. Йеджи смотрела на неё — такую открытую, такую доверчивую, такую красивую в своём желании — и чувствовала, как сердце заходится от нежности. Она была влажной, блестящей в полумраке, и этот вид был самым прекрасным, что Йеджи когда-либо видела. — Ты готова? — спросила она, нависая сверху. — Если будет больно — скажи. — Готова, — выдохнула Рюджин. — Просто сделай это. Я хочу тебя. Всю. Йеджи наклонилась и поцеловала её — глубоко, страстно, отвлекая. А пальцы тем временем скользнули ниже, к самому сокровенному. Рюджин ахнула в поцелуй, чувствуя, как палец касается её там, где никто никогда не касался. Мягко, осторожно, поглаживая. — Какая ты нежная, — прошептала Йеджи, отрываясь от губ. — Чувствуешь? — Да... — выдохнула Рюджин. — Хорошо... очень... Палец скользнул внутрь — медленно, осторожно, на самую чуточку. Рюджин дёрнулась и закусила губу. — Больно? — Нет... просто... странно... но приятно... очень приятно... — Сейчас пройдёт, — пообещала Йеджи. — Расслабься. Она целовала её — в губы, в щёки, в закрытые веки. Гладила по животу, по бёдрам, шептала ласковые слова. И Рюджин постепенно расслаблялась, привыкая к новому ощущению. Палец продвинулся глубже, и она выдохнула — уже без напряжения, с тихим стоном удовольствия. — Хорошая девочка, — прошептала Йеджи. — Умница. Как ты хорошо принимаешь... Как глубоко... Тебе нравится? — Да... — выдохнула Рюджин. — Очень... не останавливайся... Палец начал двигаться — медленно, осторожно, в такт поцелуям. Вскоре Йеджи добавила второй, и Рюджин выгнулась, чувствуя, как наполнение становится полнее. — Ещё? — спросила Йеджи, замирая. — Да... ещё... хочу всё... Йеджи улыбнулась и ускорила темп. Её пальцы двигались внутри Рюджин, находя ритм, который заставлял ту стонать громче и громче. Большим пальцем она массировала клитор, и Рюджин чувствовала, как сходит с ума. — Йеджи... — выдохнула она. — Я... что-то происходит... я не знаю... — Всё правильно, — прошептала та. — Это удовольствие. Просто позволь себе чувствовать. Ты так близко, зайка. Я чувствую, как ты сжимаешься... — Да... да... я сейчас... — Рюджин вцепилась в плечи Йеджи, выгибаясь. — ПОЖАЛУЙСТА! И её разорвало. Оргазм накрыл волной — горячей, всепоглощающей. Рюджин проскулила, выгибаясь, чувствуя, как тело сжимается вокруг пальцев Йеджи в сладких судорогах. Волны шли одна за другой, и Йеджи продолжала двигать пальцами, продлевая наслаждение, пока Рюджин не обмякла, тяжело дыша. — Ох... — выдохнула она, глядя на Йеджи помутневшими глазами. — Это... это было... невероятно... — Ты была невероятна, — поправила Йеджи, улыбаясь. Она медленно вынула пальцы — мокрые, блестящие в полумраке, покрытые её влагой. Рюджин смотрела на них заворожённо, чувствуя, как внутри снова загорается огонь. — Это... это всё я? — прошептала она. — Всё ты, — подтвердила Йеджи. — Твоё удовольствие. Рюджин вдруг потянулась вперёд и, прежде чем Йеджи успела что-то сказать, взяла её пальцы в рот. Йеджи замерла, чувствуя, как тёплый, влажный язык обводит её кожу. Рюджин делала это медленно, смакуя. Она облизала сначала один палец, потом второй, третий — тщательно, старательно, собирая языком каждую каплю. Она посасывала их, глядя прямо в глаза Йеджи, и в этом взгляде было столько доверия, столько желания, столько обожания, что у Йеджи перехватило дыхание. Она водила языком между пальцев, по подушечкам, по чувствительной коже между ними, и тихо постанывала, чувствуя на языке свой собственный, чуть солоноватый, мускусный вкус. Это было так интимно, так пошло и так невероятно возбуждающе, что низ живота Йеджи сладко заныл. — Ты... — выдохнула Йеджи, чувствуя, как внутри всё сжимается от желания. Рюджин отпустила её пальцы с влажным, громким чмоканьем и улыбнулась — счастливо, смущённо, но с вызовом. — Я хочу попробовать, — сказала она, облизывая губы. — Какая я на вкус. И... какая ты. Йеджи смотрела на неё и чувствовала, как внутри разгорается ответный огонь. Этот ребёнок, которого она спасла, превращался в женщину, которая знает, чего хочет. И это было самым эротичным зрелищем в её жизни. — Ты удивительная, — прошептала она. — Знаешь это? — Знаю, — ответила Рюджин и потянулась за поцелуем. — Теперь знаю. Потому что ты мне это показала. Они целовались долго — медленно, глубоко, смакуя друг друга. Рюджин чувствовала на губах свой собственный вкус — сладковатый, солоноватый, интимный — и это возбуждало ещё сильнее. — Я хочу ещё, — прошептала она между поцелуями. — Но теперь... я хочу сделать что-то для тебя. Йеджи улыбнулась, касаясь губами её щеки. — Успеется. Сегодня твой день. Позволь мне заботиться о тебе. — Но я тоже хочу заботиться о тебе, — настаивала Рюджин. — Хочу, чтобы тебе было хорошо. Ты столько для меня сделала... — Ты делаешь мне хорошо уже тем, что ты есть, — ответила Йеджи. — И тем, что ты со мной. Это главное. Она легла рядом и притянула Рюджин к себе, обнимая. Та уткнулась носом в её шею, счастливая и обессиленная, чувствуя, как ровно бьётся сердце Йеджи. — Йеджи? — М? — Я люблю тебя, — прошептала Рюджин в темноту. — По-настоящему. Не потому что должна. Потому что не могу иначе. Йеджи поцеловала её в макушку. — Я тоже тебя люблю, — тихо сказала она. — И обещаю, что сделаю тебя самой счастливой. — Ты уже сделала, — улыбнулась Рюджин, закрывая глаза. Гирлянды мерцали за дверью спальни, за окнами сиял город, а в этой комнате двое людей, прошедших через ад, наконец обрели своё счастье. Настоящее. Нежное. Навсегда. Глава 16. Новая глава Прошёл год. Рюджин исполнилось девятнадцать, она по-прежнему жила в пентхаусе, только теперь их комната была одна на двоих. Она блестяще сдала экзамены и поступила в университет на экономический факультет. Учителя пророчили ей большое будущее, а профессора боролись за право стать её научным руководителем. Йеджи тем временем расширила бизнес и открыла благотворительный фонд помощи жертвам домашнего насилия — идея пришла после истории Рюджин, и теперь они вместе управляли им, помогая другим девушкам выбраться из ада. В выходные они путешествовали — то на море, то в горы, то просто в маленькие города, где никто их не знал и можно было быть просто двумя влюблёнными девушками, держащимися за руки. А по вечерам они часто сидели на том самом диване, пили чай и смотрели фильмы. Иногда Рюджин рисовала, а Йеджи читала отчёты, положив голову ей на колени. Иногда они просто молчали, наслаждаясь тишиной и присутствием друг друга. Однажды вечером Рюджин вдруг сказала: — Знаешь, о чём я мечтаю? — О чём? — О маленьком домике у моря. Чтобы мы просыпались и сразу видели волны. Чтобы никто не мешал. Только ты и я. Йеджи улыбнулась и поцеловала её в висок. — Значит, купим домик у моря. — Правда? — Рюджин подняла на неё сияющие глаза. — Правда. Я уже присмотрела один вариант на Чеджу. Думала сделать тебе сюрприз на день рождения. Рюджин взвизгнула и набросилась на Йеджи с объятиями, едва не скинув их обеих с дивана. Они смеялись, целовались и дурачились, как подростки, пока не выдохлись и не затихли, глядя друг на друга. — Я так тебя люблю, — прошептала Рюджин. — Иногда мне кажется, что это сон. Что я проснусь в той старой комнате... — Не проснёшься, — твёрдо сказала Йеджи. — Это реальность. Наша реальность. И я сделаю всё, чтобы она была счастливой. За окнами мерцал вечерний Сеул, а в комнате горел тёплый свет и жила любовь — та самая, которая начиналась с холодного расчёта и денег, но превратилась в нечто бесценное. Глава 17. Морская шалость Прошло два года. Они переехали почти сразу, купили уютный домик у моря, красиво его обустроили и спустя два месяца жили уже там. Дом у моря встречал рассвет золотом и лазурью. Волны лениво накатывали на берег в сотне метров от террасы, чайки кричали где-то вдалеке, а в кабинете на втором этаже царила деловая тишина, нарушаемая только стуком клавиш. Йеджи сидела за широким столом из светлого дерева, уставившись в монитор. На экране мелькали графики, цифры, отчёты — привычная стихия. Последняя сделка требовала её внимания, и она уже четвёртый день практически жила в кабинете, выходя только к ужину и на пару часов сна. Рюджин это начинало бесить. Она понимала — работа важна. Она сама иногда помогала Йеджи с мелкими расчётами, видела, сколько сил та вкладывает в свой бизнес. Но неделя без нормального внимания — это уже перебор. Да, у неё были игрушки — целая коллекция, заботливо собранная Йеджи после того, как выяснилось, что либидо младшей бьёт через край. Вибраторы, фаллоимитаторы, наручники с мягким мехом, даже забавный хлыстик — всё это лежало в специальном ящике прикроватной тумбы. Но игрушки — это не Йеджи. Не её тёплые руки, не её низкий голос, не её поцелуи, от которых подкашиваются ноги. И сегодня Рюджин решила: хватит. Она окинула себя взглядом в зеркале. Чёрные волосы до плеч рассыпались по спине, глаза горят предвкушением. На ней — только кружевное бельё, которое Йеджи купила в прошлом месяце: чёрный лифчик с прозрачными вставками и такие же трусики-стринги, почти ничего не скрывающие. Высокие каблуки (она научилась в них ходить специально для таких случаев) добавляют уверенности. Рюджин глубоко вздохнула и направилась к кабинету. Дверь была приоткрыта. Йеджи сидела за столом в простой белой рубашке, карэ собрано в небрежный хвостик, на носу очки для чтения — она надевала их, когда работала с мелкими цифрами. Картина была до невозможности сексуальной. Рюджин бесшумно подошла сзади, обвила руками шею Йеджи и прижалась грудью к её спине. — Привет, — прошептала она, касаясь губами мочки уха. Йеджи вздрогнула от неожиданности, но руки не оторвала от клавиатуры. — Рюджин, я работаю, — ровно сказала она. — Я знаю, — мурлыкнула та, проводя языком по шее. — Ты работаешь уже четвёртый день без перерыва. Я скучаю. — Я скоро закончу, — пообещала Йеджи, хотя обещала это уже трижды. Рюджин вздохнула и переместилась. Обогнула кресло и, прежде чем Йеджи успела возразить, уселась к ней на колени — прямо верхом, лицом к лицу. Кружево трусиков оказалось в опасной близости от клавиатуры. — Рюджин... — предупреждающе начала Йеджи. — Что? — невинно захлопала ресницами та. — Я просто хочу посидеть с тобой. Ты же не против? Йеджи сглотнула. Рюджин сидела на ней, и сквозь тонкую ткань брюк чувствовалось тепло её тела. Запах её духов — ваниль и что-то сладкое — ударял в голову. — Слезь, пожалуйста. Мне нужно закончить отчёт. — А может, сначала закончишь со мной? — Рюджин подалась вперёд, касаясь губами её губ. — А потом с отчётом? Она поцеловала её — медленно, дразняще, вкладывая всю тоску последних дней. Язык скользнул в рот Йеджи, и та на секунду ответила — инстинктивно, прежде чем включился самоконтроль. — Рюджин, — Йеджи отстранилась, тяжело дыша. — Прекрати. Я серьёзно. — А я не серьёзно? — глаза младшей вспыхнули обидой. — Ты неделю меня игнорируешь! Даже ночью приходишь, когда я уже сплю, и уходишь до того, как проснусь. Мне что, с игрушками до старости развлекаться? — Я занята, — жёстко сказала Йеджи. — Это важно. — А я нет? — голос Рюджин дрогнул. Йеджи вздохнула, снимая очки. — Ты важна. Но этот контракт... Рюджин не стала слушать. Она прижалась сильнее и начала двигаться — медленно, ритмично, тереться промежностью о ногу Йеджи. Кружево трусиков скользило по ткани брюк, и это было невероятно чувственно. — Рюджин, перестань, — голос Йеджи сел. — Не перестану, — выдохнула та, продолжая движения. — Хочешь — выгони. Но я хочу тебя. Прямо сейчас. Она потянулась к пуговицам на рубашке Йеджи, расстегнула одну, другую. Нырнула рукой внутрь, поглаживая горячую кожу. Йеджи замерла. Борьба между долгом и желанием была почти физической. Рюджин чувствовала это — чувствовала, как напряжены мышцы старшей, как участилось её дыхание. — Пожалуйста, — прошептала Рюджин ей в губы. — Я хочу тебя. Я с ума схожу без тебя. Йеджи закрыла глаза на секунду. А когда открыла, в них горел тёмный огонь. — Ты специально меня провоцируешь? — тихо спросила она. — Да, — честно ответила Рюджин. — Ты понимаешь, что я пытаюсь работать? — Понимаю. — И тебе плевать? — Не плевать. Но я хочу тебя больше, чем ты — работать. Йеджи медленно улыбнулась — опасной улыбкой. — Хорошо. Ты сама напросилась. И прежде чем Рюджин поняла, что происходит, Йеджи резко поднялась, придерживая её одной рукой, а другой — смахнула всё со стола. Бумаги, ручки, ноутбук — всё полетело на пол с громким стуком. Рюджин ахнула, но Йеджи уже уложила её на освободившуюся поверхность — на спину, прямо на холодное дерево. Нависла сверху, опираясь на руки. — Ты хотела внимания? — голос Йеджи звучал низко, с хрипотцой. — Получишь. Всё, что захочешь. Но сначала — наказание за то, что мешала работать. Рюджин задрожала — не от страха, от возбуждения. — Какое наказание? — выдохнула она. Йеджи отошла на шаг, открывая ящик стола. Достала оттуда пару кожаных наручников с мягкой подкладкой — они лежали здесь на всякий случай, для спонтанных игр. И маленький хлыстик — чисто символический, для щекотки, но Рюджин знала, как им пользоваться. — Руки, — скомандовала Йеджи. Рюджин послушно протянула руки над головой. Йеджи пристегнула наручники к специальному кольцу, вмонтированному в стол (да, она предусмотрела и это). — Ноги раздвинь, — приказала она. Рюджин раздвинула, чувствуя, как кружево трусиков натягивается. Йеджи смотрела на неё сверху вниз — такую беспомощную, такую красивую в этом чёрном белье на фоне светлого дерева. — Ты знаешь, что ты плохая девочка? — спросила Йеджи, проводя хлыстиком по внутренней стороне бедра. Рюджин вздрогнула. — Знаю, — выдохнула она. — Мешать мне работать, когда у меня дедлайн, — хлыстик скользнул выше, к трусикам. — Отвлекать, соблазнять, капризничать. Это достойно наказания, согласна? — Да... — простонала Рюджин. — Что «да»? — Да, достойно наказания... Йеджи улыбнулась и опустила хлыстик — легонько, почти невесомо — по трусикам, прямо по промежности. Рюджин дёрнулась и заскулила. — Какая чувствительная, — довольно заметила Йеджи. — И мокрая, судя по всему. Трусики-то промокли насквозь. Она провела пальцем по кружеву, и Рюджин выгнулась, насколько позволяли наручники. — Пожалуйста... — прошептала она. — Что «пожалуйста»? — Йеджи наклонилась, касаясь губами её живота. — Скажи, чего ты хочешь. — Хочу тебя, — выдохнула Рюджин. — Хочу, чтобы ты меня трахнула. Сильно. Долго. Всеми игрушками, которые у нас есть. Йеджи засмеялась — довольно, довольно. — Какая грязная девочка. Но ты знаешь, я люблю, когда ты честна. Она выпрямилась и потянулась к ящику стола, доставая оттуда вибратор — средней длины, с изогнутым концом, идеальный для стимуляции. Рюджин закусила губу при виде него. — Сначала — наказание, — объявила Йеджи. — Будешь считать. Она сдвинула трусики в сторону, открывая влажную плоть. И шлёпнула — ладонью, не сильно, но звонко. — Раз, — выдохнула Рюджин. Шлепок повторился — по другой стороне. — Два. — Три, четыре, пять... — Йеджи шлёпала ритмично, и с каждым разом Рюджин вздрагивала всё сильнее, чувствуя, как между ног становится влажнее. — Десять, — наконец закончила Йеджи. — Молодец. Хорошо считала. Она погладила покрасневшую кожу, и Рюджин всхлипнула от контраста — боль и нежность так близко. — А теперь — награда, — прошептала Йеджи, включая вибратор. Она приложила его к клитору — прямо, без предупреждения. Рюджин замычала и выгнулась, вцепившись в наручники. — Нравится? — Да-а-а... Йеджи водила вибратором кругами, то усиливая, то ослабляя нажим. Рюджин извивалась на столе, не в силах сдерживать стоны. — Какая ты красивая, когда мучаешься от удовольствия, — прошептала Йеджи, наклоняясь и целуя её грудь сквозь кружево лифчика. — Такая отзывчивая. Моя маленькая. — Йеджи... — простонала Рюджин. — Хочу больше... вставь... пожалуйста... — Что вставить? — Вибратор... внутрь... — Как скажешь. Йеджи отложила вибратор, сняла с Рюджин трусики — окончательно, отбросив их в сторону. Раздвинула ноги шире и, глядя прямо в глаза, медленно ввела вибратор внутрь. Рюджин простонала. Он вошёл легко — она была такой влажной, такой готовой. Йеджи включила вибрацию на полную и начала двигать им — глубоко, ритмично, в такт стонам. — Смотри на меня, — приказала она. — Смотри, когда кончаешь. Рюджин смотрела, не в силах отвести взгляд. В глазах стояли слёзы — от переполняющих эмоций, от удовольствия, от того, как Йеджи на неё смотрела. — Я близко... — выдохнула она. — Знаю. Вижу. Чувствую, как ты сжимаешься. Кончай для меня, зайка. И Рюджин кончила — со стоном, с выгибом, с ощущением, что мир взорвался миллионом искр. Йеджи не останавливалась, продлевая оргазм, пока Рюджин не обмякла, тяжело дыша. Но Йеджи не закончила. Она выключила вибратор, но оставила его внутри. Потом отстегнула наручники и перевернула Рюджин на живот, заново пристёгивая руки — теперь к другому кольцу, ниже, так что та оказалась прогнутой, с задницей на весу. — Это ещё не всё, — сказала Йеджи, проводя пальцем по позвоночнику. — Ты хотела сильного секса? Получишь. Она достала из ящика второй вибратор — побольше, для анальной стимуляции — и смазку. Рюджин облизала пересохшие губы, чувствуя, как возбуждение вспыхивает снова. — Хочешь попробовать? — спросила Йеджи, касаясь смазанным кончиком ануса. — Да... — выдохнула Рюджин. — Всё, что хочешь... Йеджи медленно ввела вибратор — осторожно, давая привыкнуть. Рюджин застонала в стол, чувствуя непривычное, но приятное давление. — Умница, — похвалила Йеджи. — Как хорошо принимаешь. А теперь... Она включила оба вибратора — тот, что во влагалище, и тот, что в анусе — на среднюю мощность. И начала двигать ими в одном ритме. Рюджин скулила. Это было слишком. Слишком много. Слишком интенсивно. Но она не хотела, чтобы это прекращалось. Йеджи трахала её с двух сторон, и каждый толчок отдавался в мозгу взрывом удовольствия. — Ты такая грязная, — шептала Йеджи ей на ухо, наклоняясь сверху. — Лежишь здесь, привязанная к столу, с игрушками внутри, и кричишь от удовольствия. И кто ты после этого? — Твоя... — выдохнула Рюджин. — Только твоя... — Правильно. Моя. Всегда моя. Йеджи увеличила скорость, и Рюджин почувствовала, что второй оргазм накрывает её, ещё сильнее первого. Она забилась в наручниках, выстанывая имя Йеджи, пока волны удовольствия сотрясали тело. Йеджи не останавливалась, пока Рюджин не обмякла окончательно. Тогда она выключила игрушки, медленно вынула их и отстегнула наручники. Рюджин рухнула на стол, тяжело дыша. Тело было ватным, мысли спутанными. Она чувствовала, как по ногам течёт её собственное возбуждение. Йеджи подхватила её на руки и перенесла в кресло, усаживая к себе на колени. Обняла, целуя в мокрый висок. — Ну что, получила внимание? — усмехнулась она. — Ох... — выдохнула Рюджин. — Получила... С лихвой... — Больше не будешь мешать работать? — Буду, — честно ответила Рюджин, пряча улыбку в её шее. — Но теперь я знаю, чем это заканчивается. И мне нравится. Йеджи засмеялась и поцеловала её в макушку. — Я тебя люблю, — сказала она. — Я тебя больше, — ответила Рюджин. — И прости, что отвлекла. Но я правда скучала. — Знаю, — Йеджи погладила её по спине. — Я тоже скучала. Просто работа... Ладно, сегодня я всё равно уже всё испортила. Пойдём в душ, а потом я закажу ужин. И весь вечер буду только твоя. — Обещаешь? — Обещаю. Рюджин подняла голову и посмотрела на неё сияющими глазами. — Это лучший день! Йеджи улыбнулась и поцеловала её — нежно, любяще, обещая всё, что будет дальше. За окном шумело море, в кабинете царил творческий беспорядок, а они сидели в кресле, обнявшись, и чувствовали себя самыми счастливыми людьми на земле.