Pardon

Желтый свет от фонаря, Сеет в нём тревогу. Не забудь, что праздником сегодняшнего дня Будет помолиться богу. — В церкви тяжело пахнет ладаном — воздух душит душит и душит — Сентинель чувствует — он душит так, как мог бы душить детский страх спутанными в полутьме простынями, как мог бы душить запах стоптанной армейскими сапогами и дождем земли — церковь душит руками господа, и Сентинель поддается этому ощущению бессилия. Купол полуразрушен и вскрыт небу, от витража в часовне остаются красные шипы — возможно никакого ладана тут больше нет и Сентинель все это лишь чудится. Она видит небо и чувствует землю — они кричат в ней и их крик погребает под собой мир, свет, и ее саму. Они существуют потому, что они созданы: их ведь не было, пока они не появились; и они не могли возникнуть сами собой. Полы в церкви — прогнившие шейные позвонки — трава подрывает их и колет ее ладони — ей кажется церковь дышит — вздох, выдох — Сентинель дышит вместе с ней, питая траву и землю. Возможно в скором она сама станет травой и землёй — ее тело разложится, впитается в почву и насытит зелень, ее мясо съедят звери, ее глаза выклюют птицы, ее голос сворует эхо разрушенных сводов, от нее останется только хлопковый китель, пара пуговиц и нашивка — вот что такое война, вот чем останется Сентинель. Сентинель хватается за сердце, откидывая винтовку в сторону — на ладони расползается красное пятно — его видно даже на темной накрахмаленной рубашке — это не запах ладана — понимает Сентинель неожиданно ясно — это тяжелый железистый запах крови. Это не ее кровь, не ее, не ее, но чья она? Образы смещаются. Марианн видит перед лицом деву Марию в свободном платье — ее взгляд по-матерински упрям и нежен — она выглядит смутно знакомой и печальной. Почему она печальна? Почему смотрит на Марианн с такой тоской? Она боится, беспокоится, что не сможет защитить ее от страдания, зла и безумства? Дева Мария похожа на Агнес — Агнес долей даже более божественна. Агнес стоит на постаменте, после — глядит из-за кафедры, — после — сидит рядом, подвернув под платье ломкие бледные щиколотки. Марианн не хочет, чтобы она боялась крови, чтобы она боялась Сентинель — как боятся оружейных дул маленькие голодные дети, погребенные под обвалами бомбардировок. Агнес целует ее в лоб, Агнес снова стоит на постаменте — Нет, это все ещё дева Мария. Дева Мария все также печальная и меланхолична — Статуя без головы — мрамор снесло при обстреле, дева Мария обезглавлена, дева Мария казнена. Хватит, хватит, хватит, — думает Сентинель, смежая веки и притягивая к груди откинутую в сторону винтовку, — где бы ты ни был бог, пошли мне прощение, пошли мне ангела, пошли мне жизнь — я виновна господь, я омылась в крови, я грешна и обезображена, вот я — я готова к своей участи, я готова к своей смерти, — но молю, скажи мне о своей милости, дай мне спасение и утешение, не убий меня, не убий меня Господь, — бормочет она искалечено и хрипло, остатками неясного отчаянного шёпота. Щеки пекут ладони — они горячее и жарче любого пламени, ладони мокрые от слез и соленые — солоно повсюду, его привкус оплетает язык и щиплет глубокие стигматы. Сентинель поднимает глаза, чтобы в последний раз взглянуть на омертвевшую деву Марию и попросить милости — но девы Марии нет. Нет ни церкви, ни неба, ни самой Сентинель — есть только чужие глаза, и они смотрят на нее внимательно и любопытно, в них — прямолинейность Варфоломея, святость терновника и спасительное оживление элишевых мощей. Спасибо, Господи. Это оно. Марша — ее мука и вознесение. Марша целует ее и забирает из сердца войну и горести. Вот оно Марша — ее жизнь .