Тень на последнем ряду

Белые стены медпункта кажутся особенно холодными. Серафима, молодая, хрупкая балерина с пышными белыми волосами, выходит, опираясь на одну ногу. Другая, левая, плотно перевязана бинтами, скрывающими всю тяжесть приговора. Каждый шаг отдается не только в лодыжке, но и во всём её существе. Пауза. Серафима замирает посреди коридора, опустив голову. В её взгляде — опустошение. — Лучшая. Была. Теперь я просто... хлам. Её, приму театра, когда-то парившую на сцене, теперь ожидает лишь роль зрителя. Или, что ещё хуже, забвение. Она теряла не просто карьеру — она теряла себя. Всё, что она знала, всё, что любила, весь почёт, что окружал её, даже своих партнёров, с которыми она танцевала жизнь, — всё уплывало, как дымка. Серафима делает глубокий вдох, пытаясь сдержать подступающие слёзы. Нога ноет. Неделя сменяет неделю, месяц за месяцем. Квартира, обычно пустующая между репетициями и спектаклями, теперь стала её тюрьмой. Тишина, которую раньше она ценила как редкую роскошь, давила. Серафима пыталась отвлечься: читала книги, смотрела старые фильмы, даже пробовала рисовать, но руки сами собой тянулись к невидимому балетному станку. Фантомная боль от невыполненных па сводила с ума. Всё было бестолку. Серафима сидит на диване, в её руках – старые пуанты. Она гладит их, словно живое существо, затем резко отбрасывает. Больше она не может на них смотреть. Наконец, на афишах появилось название её, Серафимы, партии. Той самой, главной роли, что должна была стать её триумфом. Спектакль завтра. Жгучее любопытство, перемешанное с обжигающей болью, толкнуло её к кассе. Последний ряд, место у самого прохода. Билет ей дали по скидке – словно подачка, от которой стало только горше. Серафима сжимает билет в руке. Пальцы побелели от напряжения. Всю ночь беловолосая металась в постели. Закрывала глаза — и видела сцену. Себя на ней. А потом – незнакомый, расплывчатый силуэт. Кто займет её место? Кто будет танцевать *её* боль, *её* любовь, *её* мечту? Нога ныла. Серафима резко садится в кровати. Дышит тяжело. Её глаза широко открыты, в них – страх и ярость. Но, наконец, усталость берет свое. —Завтра вставать рано. Мне нельзя совсем не спать. Нельзя. - Она заставляет себя закрыть глаза. Наконец, забытье наступает. Утро пришло. Привычные, механические движения: встать, умыться, расчесаться. Тело действовало само по себе, пока разум Серафимы был далеко, уже в театре. Автобус привёз её к знакомым, до боли родным стенам. Тот же старый, ни с чем не сравнимый запах кулис, грима и чуть заметной пыли. Тот же гул предвкушения, просачивающийся сквозь массивные двери. Серафима делает глубокий вдох. Этот запах когда-то был её воздухом. Но для неё теперь это был чужой мир. Она проскользнула в зал, стараясь быть незаметной, села на свой последний ряд, почти прячась в тени, подальше от любопытных глаз. Её взгляд скользит по знакомым лицам в зале – многим из них она когда-то улыбалась из-за кулис. Десять минут до начала. Это были десять минут вечности. Каждый шорох в зале, каждый звук настройки оркестра казался громче биения её собственного сердца. Серафима чувствовала, как по вискам стучит пульс. Медленно гас свет. Занавес пополз вверх, с медленным, торжественным шорохом. И замер. Серафима впивается ногтями в ладони. Замирает. Оркестр взял первую, такую знакомую ноту. И тут она увидела её. На центре сцены, в *её* костюме, в *её* партии, стояла стройная черноволосая девушка. Незнакомая. Грациозная. Дыхание Серафимы перехватило. Девушка танцевала. Легко. Воздушно. С той же страстью, которую Серафима вкладывала в каждый прыжок, в каждое па. И, несмотря на обжигающую боль зависти, которая волной окатила её с головы до ног, Серафима не могла не признать: эта девушка была великолепна. Чудовищно, невыносимо, потрясающе хороша. По щеке Серафимы медленно скатывается одинокая слеза, смешиваясь с горечью и невольным восхищением.