Инстинкт защитника

      Бокалы отражают зал, где пляшут огни, словно картина, а не пустое стекло, на дне которого мрак. Жидкость едва покачивается, когда кто-то натыкается на стол, а после так же быстро исчезает. Сок в который раз колыхается тревогой, пока в эту нежность заглядывает человек, не имея возможности встать. Кажется, что единственный, кто остался сидеть.       До него долетают обрывки фраз знати. Смех с центра, где кружат пары. И шёпот, который подливает яду в напитки.       Мурингтон прикрывает глаза, не желая ни слышать, ни видеть то, что кружится вокруг.       Где-то в толпе мелькает белое одеяние. Это Ланс. Он скользит между прекрасными леди, лаская слух вычурным голосом. Одаривает каждую вниманием, хотя сам берёт от них больше.       Дальше стоит Аксель. Пиджак еле застёгнут — великое тело, которое уже не ест того, что уложено рядами. Вроде и не интересуется происходящим, хотя следит за чем-то.       Аарон — хаос. Здоровяк за ним и следил. Рыжий подходит к каждой группе, как собирает мысли, чтобы выстроить коллаж. Успевает обменяться с кем-то вином, после коктейль, далее пунш и так по кругу.       Лишь Авы и Робина нет. Мальчишке поплохело, и подруга ушла с ним раньше. Её фиолетовое платье тянулось за ними, и в нём она выглядела почти как старшая сестра. Если бы тот не хватался за неё, чтобы не упасть, и румянился, нервно хихикая — так бы и было. Лицом была непроницательна, всего-то крепче держа цыплёнка возле.       А стол пустует. Не будь рыцарь в эпицентре — точно казалось бы, что вне праздника. Но он изредка берёт сок, отпивает и кладёт на место без звука. Тянет слегка скатерть, и тарелки звенят. Поэтому опускает веки, хотя возвращается так же быстро.       Казалось, что с его речи прошло всего лишь минут пять, хотя на деле — час и даже больше. Не следит за временем с того момента, как вообще переступил порог. И делал то, что всегда — следил. Ходил меж гостями, проверял, контролировал. Цеплялся взглядом за трон, но никого не видел. Патрулировал в свой же праздник, хотя не было ни брони, ни желания появляться — как минимум так быстро после всего каменного кошмара. И напитки протягивали, а он отказывался раз по разу. Даже когда король тянул, чтобы разделить вкус торжества — отказался, подняв стакан сока.       Сейчас же сидит среди ароматов алкоголя. Хмурится — запах не притупляется. Разбивается шампанское, лишь сильнее дурманя разум. Напрягается не от того, что виски пульсируют — кто-то проводит ноготками по спине, вынуждая его вжиматься в стол. Только смешки и слышит. Жуёт раздражение. Опять тянется к сладковатости; привкус вишни с коньяком не притупляется, пока пьёт разбавленное яблоко.       Не знает, сколько здесь. Знает, что толпа — шум. Сплетни, флирт, разговоры ни о чём... пусто. Этот зал пуст. Здесь нет ничего, что могло бы намекать на блеск солнца, которое зашло слишком рано, оставив его один на один со тьмой. Что вокруг ходят, подходят и уходят — сменяют приоритеты.       Сам не помнит, сколько уже следит за гостями. За тем, как среди них гуляет кто-то, кто ненавидит это место так же, как и он.       Шорох подола. Рядом чужие ноги. И ещё. И новые лакированые ботинки. Окружают, но невидимые туфли сбегают. Отходят, скрывшись в бордовом цвете. Ткань скрывает ступни, но он мог клястся, что она летит.       Даже не смотрит прямо — и всё равно сжимает кулак. Опускает голову, шумно выдохнув, хотя до сих пор слышит, как цокают каблуки. Может, правда ходит. Но она парит — не иначе.       Подняв взгляд — не застаёт на месте.       Она скрывается в чужих лицах. Воин мог попробовать найти тиану, но сделал это раньше, чем даже вспомнил, как были заплетены её волосы. Огонь бережно собрали в пучок, а принцесса, только примерив образ, тут же выбила пряди. Это раздражает — что так элегантна и небрежна разом.       Хочет потянутся в жидкости, дабы остановить кипение — не может. За плечо трепают.       — Чего такой кислый, Клэйманчик? — голос у Аарона слишком пропитан азарством.       — Не дыши на меня, вот и не буду кривится, — не смотрит.       Фокс укладывается локтями на стол, как и его товарищ. Ставит сосуд, потянувшись к какой-то намазке. Несколько движение — уже хрумает. Опять касается плеча, на что тот дёргается.       — Та давай, вставай уже! — стирает крошки. — Ты так до конца и просидишь?       — Иди, Аарон, — не реагирует.       Рыжий фыркает, поправив потерявшийся галстук. Берёт ещё одну сладость и теряется. Возможно, что уже в новой компании. Почему-то это не удивляет.       Рука нащупывает бокал.       Наблюдает. Даже во время разговора — не терял. Как тень прокрадывается по белоснежному кафелю, делая её кровавым пятном. Хотелось оттереть его. Сильно оттереть. До той самой крови, чтобы продолжить стирать.       Губ касается алая жидкость, а резкий запах ударяет в нос отравленными ягодами. Он почти останавливается, но всё же втягивает самую малость. Совсем чуть-чуть. Не глотает. Даже не пытается распробовать, чтобы понять — не то.       Клэй смотрит в гущу. Был стакан. Сок стоит нетронутым — у него пунш, который оставил Аарон. Возможно, случайно, может, нет. Не то главное — внутри раздирают когтями. Вкус настолько ощутим, что сбивает мысли.       Девственность жизни.       Оглядывается. Выплюнуть нельзя. Глотать — предать себя. Но ради приличия нельзя иначе.       Горло обжигается. Рот не открывает, но проводит языком по острости зубов, смотря в отраву. Ёжится от привкуса, будто раскалённый метал глотает. Всего лишь жидкость, которая убивает. И её всё равно пьют.       Цокот его привлекает вновь, от чего смотрит сквозь какафонию — и возвращается ниже. Может, чтобы не слышать того, на что настроился.       «Всего один глоток» — первое и последнее, подняв тяжесть.       Первый — горечь. Второй — грязь. Третий — наказание.       Но стук стекляшки сопровождается судорожным дыханием. Что сжимает, хрустя костяшками. Кажется, стакан держат намертво. Пустой.       Отравлен.       Окрашеной водой или тем, что ходит над всеми, хотя слишком мала, чтобы видеть тиану на голове — не разузнать.       Рукой нащупывает тесный ворот. Шевелит плечами, и мундир спадает — теряется на грязном, белом поле. Не поднимает, лишаясь частички себя, будто бы в надежде, что она пройдёться по брошенной ткани. Но она далека.       Стук стакана происходит в тот же момент, пока приглаживает волосы. Лишь растрепал, пока в кожу впивается осколок.       Он выпускает стекло из хватки — блестяшки отбивают ритм чудной мелодии, хотя не заглушают того, что слышит.       Отточеный слух становится врагом — настраивается на конкретную помеху, надеясь словить частоту. Где Ланс, а Аксель? Тот же Аарон, или те нимфы, которые кружат в платьях, пряча за собой огонёк? Всего-то желание очистить путь от веток, найти истоки ручья. Потоки неприклонности.       Только вот Клэй продолжает сидеть, сам не зная, чего выжидает. Ведь руки покалывают запредельной статикой, когда красный крой мелькает среди зайцев. Словно драконья чешуя на ней — руками отдирала каждый кусочек. В пыли, грязи, разводах собственных ран — но сейчас всего-то праздничное одеяние. А дневным убийцам не важны размеры, и хотелось заточить меч не на мелочь, а на что-то большее, чем даже титул.       Но он дёргает себя за рукав. Отцепляет клепку, обнажая кожанную перчатку. Она как второй покров, ведь жилы со звёздами так и не видны. Кто бы мог подумать, что вены на предплечьях вздуваются искрами и чем-то противным. Таким, как хотелось бы оттирать пятно. Вычистить собою, лишь следов оставит не меньше.       «Мерзость» — а в голове застревает мысль о пятне на полу, как вокруг стоят вельможи, и что он трёт это пятно, не может стереть... стаёт таким же багряным под взглядом тех, кто пролил жидкость, имя которой таится в сердце королевства.       Он он пытается нащупать острие разбитого бокала, да только постукивает по столу. Перестаёт, ощущая взгляды. Может, смотрят давно. А, может, видят те мысли, от которых сам в ужасе.       Только если кровь её свята, то и пятно — свято?       Прикрывая лицо ладонью — то ли отгородится от внимания, то ли притупляет свою слежку. Прикрывает нос и рот, ощущая вкус пунша. Тех намешанных ягод и листьев мяты. Что горло першит не от вкуса, а от хрипа. Будь она ближе, могла бы слышать сдавленный кашель. Так он пытается подавить рычание, не осмеливаясь обозначить словами.       Сказать, что жаждет отдирать пятно от кафеля в тот же кафель своей кровью?       Удар по столу был резок — кто-то оборачивается. Но, встретив чёрную ткань — не интересуются, почему синий мундир под ногами. Вовсе забыл про него. Лишь шевелит губами, зачитывая молитву. Какую-то цитату из Кодекса, где все его бредни превращаются в пыль. И чувствует, как искажённая святость жалеет об одном — в алкоголе нет персика.       Рассекая зал на части, упирается в спину. Не видит лица, хотя надеется, что она не смеётся. Что выдавливает из себя улыбку, которой обучали с рождения. И что говорит так тихо, что не разобрать голос. Какой жгучий и опьяняющий — не хуже треклятого пунша, где нет чёртового персика. Даже лучше. Это хотелось пить, зная, что никогда не напьёшься. Что не позволительно даже думать о Святом Граале, зная, что все грехи не утонут. Или коснутся дна вместе с ним. Пойдут тогда, когда ноги и руки будут привязанны, а пока — ни камни, ни нити не обездвижат. Возможно только то, что обычно целуют в кольцах, боясь дотронуться до кожи.       Она поправляет локон. Издалека это кажется привычным — он вновь не поправляет ворот. Если бы увидел себя в зеркало — наверное, даже не обратил бы внимание на потерянный, какой-то чужой вид.       В какой раз пинает воздух ногой — не ясно. Остаётся отворачивается, тыльной стороной прикрывая рот, но скулёж всё равно вырывается из груди. Рыцарь шарпает ткань по новой — то ли рубашку, то ли штаны — в теле всё так же тесно.       Только и может склоняться в скатерть, пока месье вдалеке ухмыляется. Говорит сладостно, являясь образом любви, чему никогда не постичь войне. Шутит, говорит что-то такое, от чего хочется разбить уже стакан сока. Дева возле отходит на шаг, не имея возможности скрытся. И, как бы её не окружали джентльмены и леди — раздражает сам факт того, что слишком близко. Все слишком близко. Мог бы испытать давление на себе. Хотя и испытывает. От неё же.       Ничем не хуже. Намного хуже.       На этот раз, взявшись за сок, выпивает залпом. Вглядывается в почти прозрачную воду, хотя по устам стекает сладкий привкус яблока. В отражение стёклышка видна толпа, что опять пары трутся, что принцессу хватают под локоть...       В миг приглаживает дикобразные вихри, словно подавляет жёлтый блеск. На стакане трещина, а он переступает сидение. Вздёргивает второй рукав по локоть, и только перчатки спасают его пульс. Сбивается с ритма, делая лишние шаги от подступившего адреналина.       Прежде, чем люди замечают статную фигуру, они слышат лязг, который покоится в ножнах. И, может, только то, что он полностью в чёрном, помогает скрыть дикое желание вывехнуть плечо. Не важно, с какой целью, главное то, кто попадёт под удар.       Мурингтон обходит розовые подолы, зелёные пиджаки и остальные цвета, будто бы бордо — единственный в этом мире. Кто-то только открывает рот, а он проходит, как и не замечает бабочек. Не стоило думать, что разговоры вырываются порчей — хоть при всём шуме вокруг даже не слышит.       Цокот. Лёгкие шаги, скрывая силу.       Едва дева мелькает среди знати — притупляется, когда кто-то склоняется ближе. Принцесса отходит, но натыкается на таких же конкурентов её руки. Те, кто дарят тепло, пока некто сгорает от лести в морозе.       Почему в этот день она без оружия? Как бы не отдать свой меч, ведь рука уже сжимает эфес. Просто протянуть рукоядь, и пусть сама правит.       Не успевает рассмотреть всего, как останавливают на полушаге.       — Сэр Мурингтон, я так рада Вас видеть! — женский, весёлый голос цепляется за его плечо.       — Простите, мне пора, — скидывает внимание, намереваясь отпрянуть.       Но путь преграждает уже джентльмен, хотя по его туманному взгляду того не скажешь. Всего-то от запаха он сводит брови, не желая заполнять лёгкие тем, чем не хочет дышать.       — Сэр Мурингтон, уделите нам честь, — дружелюбно хлопает, посмеиваясь пузырями. — Как никак наш герой! Кто б ещё прервал тёмные силы?       Компания была небольшая. Наряды дорогие — значит, уважаемая элита. Женщины в кудрявых локонах и мужчины с зализаными волосами. Вот чьи-то тонкие пальцы пытаются взять его под локоть — сжимает челюсть.       Связи — это хорошо, когда они тебя не касаются.       Смотрит в пробоены меж людьми, в который раз безошибочно находя то, что тревожит изнутри. Только она натягивает фальшивость, как он переводит взгляд на препятствие.       Обычно не учитывает рост, смотря прямо — сейчас все в поле зрения выглядят прохожими. Будто они ниже его не то, что по росту, так по статусу. Кто-то ёрзает, отвернувшись, хотя его спину продолжают выжигать. Может, вскрывает то, что сам прячет. Только синие очи возвращаются в румяное лицо напротив. Как тот тянет улыбку, еле покачиваясь.       Подносит руку. Кладёт на плечо. И отталкивает в сторону. Недостаточно, чтобы тот упал, и всё же так, что хотелось хорошенько встряхнуть. Мужик спохватился почти с ужасом, а капитан и не смотрит.       — Прошу прощения, — трещит. — Я на службе.       И уходит. Тяжёлым шагом, не переставая издавать глухой скрежет метала. Сморгивает желтизну, которая прокрадывается — наверное поэтому леди прикрывали рот. А воин идёт дальше, не ощущая на себе голосов позади. В зале только шуршание бордового подола, согревающее в осенние дни, но не навивая того пожара, который таится возле.       Да только он идёт как при параде, и ни тогда, ни сейчас не выпускает красную верхушку из захвата. То ли нимб, то ли рога — не важно, кого спасать, тело само идёт. Само и реагирует, когда ощущается едва различимый персик. Вдыхает его, отличая от приторных духов и искусственных вин.       Подкрадывается настолько близко, что видит в полный рост. Как ткань обтягивает спину, влажную от долгой ходьбы. Что лопатками шевелит, в надежде отступить. Красный цвет плотно прилягает к ней, оставляя юбку колыхатся. Золотые нити стягивают фигуру и, возможно, спереди она не менее прекрасна. Даже при том, что против протестов отца одела то, что выглядит намного взрослее того пышного бантика.       Не сравить с принцессой — королева, не ниже. Или ещё выше, хотя всё внутри требует непокорности. Желание подносить не только взгляды.       И не видит, как скользит мимо Их Величевства. Что Иггрид пытается подозвать, а тот и не видит его. Ханна отпивает немного вина, скользя за напряжённой тенью. Среди всех позолот был единственным цвета ночи, которую мог осветить лишь огонь.       На пояс давит не только меч — оскверняет до того, как посмел вообще подумать.       Хальберт окружают сладкими нотами. Она подаёт каждому знаки внимания, стараясь не потирать руки. Два или три человека ведут с ней беседу — предлагают то в пляс, то ко столу, то прогуляться... Пытается сжаться, дабы не чувствовать, как взгляды идут к полу, но так и не доходят. Всего лишь короткое декольте — но теперь видно, что скрывает воительница в доспехах. Не просто красоту — что-то, что ненавидит в себе, ведь другие смотрят сально.       Не рыцарь, но ещё и не женщина.       Бровь дёргается, когда на неё выдыхают перегаром, и даже при своём неясном разуме выглядит чище кавалеров. Вновь берут за локоть, и девушка так же отдёргивает ухаживания, жалея, что согласилась быть без оружия. Тоска за булавой навевает запах стали, чего-то тяжёлого не духотой, а присутствием. Она почти опечаливается этому воспоминанию, если бы не вельможа, который отступает на шаг.       — Прошу простить за вторжение, но я вынужден прервать разговор.       Мужской голос выдёргивает из потока сознания, и даже окружающие рожи затыкаются.       — Клэй..? — то ли с восторгом, что он мешает, то ли с ужасом, какой.       Но он не обращает на неё внимания. Стоит позади правого плеча, обозревая нарушителей как витрину. Строгость и спокойствие могли бы пугать, если не то, что он стискивает зубы.       — Не прощаю, — кто-то всё же встрял ему наперекор. — Мы ведём важную беседу.       Один из смелых заявляет о себе, вытесняя конкурента. Но Мурингтон не двигается. Всего-то фокусируется на ветке в золотистой тряпке, пока один из компании всё же уходит к другой.       — Прошу вновь: вам стоит удалиться, — хлёстко и бескомпромиссно.       Мэйси пытается вклинится, но тот делает короткое движение. Почти вплотную, соприкасаясь плечами. Она опускает взгляд с дрожащими губами, пытаясь прикрыть их пальцем.       Конфликта не хотелось. Ощущается катострофой.       — Ты не понимаешь, с кем общаешься? — говорит тот вновь. — Сгинь, пока я не позвал стражу.       Тяжёлое дыхание возле на что-то намекает, но про то, что он сдерживает себя, или то, что что-то вкушает — трудно понять. Вторая туманная рожица пытается вытянуть принцессу подальше от наэлектрезованного воздуха, хотя даже не касается. Замирает, когда замечают слишком быстро.       В глубине мелькает солнечный блик, и зрачки следят только за мокрыми пальцами. Она так и не поднимает голову, когда руку одёргивают. Будто не видела — рыцарь же почти одобрительно кивает, если бы не отталкивал молча.       Возвращается к помехе напротив, а его самого видят как пятно.       — Ваше поведение неподобающе по отношению к Её Величеству, и я имею полное право нарушать вашу "беседу", если вижу хотя бы намёк на её недовольство.       Официоз давит в плечи, и она их опускает. Уже не улыбается, попросту клипая, пока смотрит под ноги. Глядит в тень возле, не понимая, почему от него пахнет чем-то дурманщим. Одеколоном не пользуется.       — Ты персональный телохранитель что ли? — фыркает. — Выглядишь как животное, прокравшееся на бал.       Воин обминает деву, выступив вперёд. От чего Хальберт, уткнувшись в его непостижимый рост, вновь слизывает помаду укусами. Поглядывает назад, где посмеивается её отец — беспокоить не хотелось. А мать смотрит в ответ, тут же стирая что-то с лица. Мэйси, отвернувшись, прячет горячий пульс тревоги.       Лишь бархат застревает в горле хрипом:       — Достаточно. Вы уже много сказали, — крепче сжимает рукоядь.       Едкий смешок. Второй тоже исчез. Последний.       — Ты меня будешь ещё и заты... — осматривая, мнётся, — ...–кать?..       Пояс с мечом не кажется декоративностью. Длинное острие спит, но можно быть уверенным, что оно остро заточенно. Может, командир мог бы и ткань без усилий разрезать. Лишь приходится осечься, дабы не думать лишнего, пропитываясь ароматом сладкого фрукта.       Вельможа трёт пьяные глазницы.       — Как бы ни было – я служу короне, а не Вам.       Сбегающий косится на тиану, которая мягким весом покоится на голове принцессы.       — То есть... — рука дрожит.       — Вам стоит закончить разговор. Сейчас.       Тот лишь судорожно кивает, не вникая туманным мозгом. Даже особы поблизости, как оказалось, говорят тише. Стают плотнее к друг другу, не стараясь приблизится на сантиметры к королевской особе.       Клэй дёргает себя за ремень с оружием, всё же обернувшись. Слегка склоняется, будто в пол лицом уткнётся. Но всего-то смотрит снизу, держа себя за локоть, второй рукой оперевшись на бедро. Как-то пристыженно улыбается, не теряя дрожи ладоней.       — Прости, я, наверное, женихов спугнул? — но уголки губ негативно вздрагивают. — Мне казалось, тебе было неприятно.       — Не показалось... — бегает по лицу напротив, что-то выискивая, пока иронично сводит брови. — Не думала, что папа устроит мне обзор партнёров.       Сладость персика заменяет духоту, от чего он вновь себя дёргает. Не разрывает контакт, чтобы она не применила свою пристальность. Или же её личное потерянность в пространстве спасает его.       — Он никогда не перестанет за тебя беспокоиться, — щурится. — Не хочет, чтобы ты досталась кому-то не тому.       — Ага-ага, — возвращает уверенность, закатив глаза. — Только вот они все на одно лицо.       Крутит локон, покосившись в сторону родителей. Её Величество уже не смотрит.       — Каждый такой "обзор" мне напоминает сражение павлинов, — раздражённо выдыхает.       Клэй послушно кивает. Сильнее жмёт локоть, как если бы сломал. Тянет мягкую полуулыбку, а от факта её экспонатности воротит.       С картин, но не для очей. Вообще ни для кого, кроме себя. Оружие бы ей. Чтобы наступила на мёртвое тело без единой внешней раны. Или чтобы давила каблуком, оставляя синяк, но вгоняя в агонию экстаза.       — Но выбор остаётся за тобой, это всегда плюс, — одобрительно сверкает потусторонним светом. — Даже если кто-то пытается доминировать среди остальных.       — Да... — устало наклоняет голову, почти понимая, и всё же не до конца. — Звериник, честное слово. Будто на блеск золота и идут.       Он вновь кивает. Невольно глядит в румяные ключицы, где алкоголь оставил свой след. Удивительно, как Хальберт при всём этом сохраняет разум, когда вокруг столько грязи. Удивительно, как сам пал настолько, что происходящий разговор кажется сном. И что она в платье, золотые нити которого сжимают. Те мягкости, которых солдатам не понять — таким, которым не является. Но он упорно смотрит в изумруды, надеясь, что хотя бы так не оттолкнёт.       — Слушай, может, на балкон? — принцесса едва поддевает ноготком ткань. — А то весь вечер приходится крутится. И, раз ты всех "прогнал", можно и исчезнуть.       Посмеиваясь, уже ступает.       Мурингтон следует за ней, за кроем подола и цокотом, который давит персики. Протянуть руку — и он мог бы прикоснуться к горячей шее. Лишь смотрит в пучок, где длина волос колосально приуменшена. Пересечься взглядом с Ханной не осмеливается — а внутри него что-то противное тянется. Только от того, что она добровольно идёт туда, где никого нет. Только свет звёзд, и ночь, как и он сам.

***

      Порыв ветра встречает заблудшие души светом свечей, сверкая в небе. Свежесть воздуха развивает отравленную ваниль, щиплет кожу. Девушка подставляется под дуновение, расплываясь в улыбке. Вздрагивает, но прикрыть её нечем. Остаётся смотреть за тем, как медленно подходит к краю, что упирается в бортик. Как поваленное дерево, которое заглядывает в собственное отражение.       Туго затянутый корсет на ней сдавливает и его; выдохнув сквозь зубы, неспешно плетётся следом. Пока Мэйси смотрит в спокойствие своего королевства, рыцарь встаёт с левой стороны. Лишь не повторяет за ней — почти сев на опору, склыдывает руки на груди. Не смотрит в покой.       — Ну вот, наконец-то тишина, — блаженно вытягивается. — Даже Хамлетта воспитанее этих "джентельменов".       Девушка впитывает прохладу в лёгкие, перенасыщаясь кислородом. Испарина на её теле едва блестит, но замерзает под натиском пристальности. Только ветерок и ласкает локоны, приглаживая за ухо.       — Их пальцы даже жирнее мяса, которое ест Аксель, — буркает, уперевшись в ладонь подбородком. — Ну, когда ел подобное.       Переубедить себя, что лунный свет проникает под её ресницы, делая деву почти внеземной, не выходит. Слышит, как пульс учащённо бежит, от чего та иногда качается. Подол пылится, пока растекается по перилам.       — Мд-а уж, я-то думала, что это очередной праздник в честь победы над Колоссом, но, увы, — болтает ножкой. — Так и было, пока ты не сел за стол.       Она посмеивается, но как-то горько. Он взглытывает, и по горлу растекается свинец.       А ведь видел, как кавалеры прихарашиваются, чтобы ступить на красное пятно, которое растекается по кафелю в трещины. Но свидетелей слишком много, чтобы просто подойти. Изначально вообще пытался благородствовать, и что-то пошло не так — всё стало искусственным.       Их голоса были такими разными, и всё же с чем-то одним — воздушностью. Как летят над головами, словно ноты, и после их ловят женские руки. Нежно обдувают пламенем, и цветок распускается.       Будь слова короткими, почти грубыми, не смотря на глубину тембра — лепестки осыпались бы, и оставалось сжать кулак. Металл скрыл бы бархат, да только нет брони.       Едва она поднимает взгляд, как Мурингтон тут же отворачивается. Сплетает пальцы в узелок, чувствуя, как его исследуют. Может, интересен, а, может, тень нависает над ним отсутствием звёзд. Лишь прячет космос под перчатками, где каждый импульс откликается на её слово.       — Где твой мундир? — подпирает щёку.       Клэй тянется к плечу. На груди так же не чувствует ниточки. И не замечает холода, согреваясь в личном котелке.       — Душно, — хрипит, дёрнув ворот. — Сама же говорила.       Но всё не смотрит. В окнах мелькают силуэты. По стене плетутся листья.       Под надзором горбатится, сжимая локоть. Слишком пристально. Давит, чтобы пасть ниц.       — А растёгнут чего? — хмыкает. — Настолько жарко?       Дотронуться до ключиц — почувствовать жар. Может, рыцарь вовсе в кузне побывал. Ветер не остужает. Если бы она прикоснулась, может, согрелась бы? Сгорела бы?       Персиковый аромат глушит лёгкие духи, которые, видимо, прислуги ей советовали. Нет той остроты, которая была в бою или после неё, даже после тренировок — тогда персик под давлением солнца плавился. Тогда пот стекал с виска, пока сама была воплощением пламени. Но сейчас оно слабо, сладковато. Почему-то это раздражает — нет влаги, нет тяжёлых вздохов, нет причины терятся в благоухание. И почему-то всё равно задыхается.       Только и пытается скрыть расширенные зрачки, пока руки неумело застёгивают пуговицы. Не справляется. Опять. Складывает конечности в замок, ниже сгибаясь. Будто кланится, но даже не смотрит на алтарь.       — Ты случаем не пил? — приподнимается, хитро ухмыльнувшись.       — Нет, с чего бы, — пожимает плечами. — Я не пью, и ты это знаешь.       Получает кивок, но Хальберт не укладывается обратно. Словно кошка — замышляет проказнь. Под юбкой мог бы быть хвостик. Или чёртово острие с сердечком на наконечнике. Да какая разница, что там под кровавой тканью...       — Значит, мне показалось, — отворачивается.       Подол колыхается. Может, правда хвост?       — В каком смысле? — "без интереса" интересуется.       Та, не глядя, всего-то постукивает по опоре. Его биение подстраивается под стук. Неприятно ёжится, когда всё внутри сводится. Тянет болью — персик есть персик. Расплавить можно под натиском собственной кожи. Бой. Конечно же.       — Да там в зале ты будто пах ягодами, — перестаёт стучать, а пульс не кончается. — Но, может, кто-то из тех пунш пил.       Осмелев, поворачивает мутное зрение к ней. Даже кажется, что всё стаёт чётче. Всё, что касается её. Когда луна обводит светом лёгкое опьянение, и что губы сверкают. Грудь едва вздымается, словно она тоже вкушает воздух. Остужает организм, передавая жар одним взглядом.       Капитан не выдыхает, будто Мэйси, как те самые лепестки, осыпется. Чего хуже — сгорит от малейшего движения.       — Да, возможно, — плотнее прижимает ладонь к бедру. — Мы все пропитались этим смрадом. Остается ждать, когда же разойдутся.       — Мечтала об этом с самого начала! — облокачивается на перила спиной, но вот сесть без прыжка не может. — Слушай...       Клэй замирает. Даже воздух обрывается. Покалывает чарами, и не только.       Воительница дёргает его за ворот. Пытается поправить одной рукой, второй удерживая равновесие. Хмурится, продолжая улыбатся.       — Ну ты и впрямь как вне праздника, честное слово! — шарпает сильнее. — И растёгнут, и мундир потерял, ещё и растрёпанный!       Она забавно кусает язык. Посмеивается румянцем, пока веснушки заменяют одуванчики.       — Не думала, что тот назойливый сорняк говорил правду! — не стихает.       Желание перехватить её за кисть распирает, да остаётся покорно сжиматься, не издавая ни звука. Хотя всё так и трясётся заставить храм трястись так же.       Только вот женские руки покидают его ничтожность, оставляя давиться тем, как от редких касаний к коже плоть раскаляется и плавится. Причудливо застывает, не успевая принять иную форму. Только одна. Та, которая желает стать подношением. А мозг в очередной раз ставит барьер — наказывает лишь за мысль, что не имеет права ни на что.       — Ну вот почему нельзя было опять в броне быть? — спокойно покачивает ножками. — Там жара привычнее.       — Мг, — стирает пот с лица, а запах не притупляется.       Та шумно выдыхает, и казалось, что издала стон. Пальцы подрагивают в очередном внутреннем рычание, чтобы не выдавить из неё ещё несколько нот.       — Нет, ну что-то прям слишком жарко, — обдувает лико.       Командир едва выпрямляется.       — Может, воды принесу? — потирает пальцы.       — Не стоит, — смотрит в зал. — Что сейчас? Почти полночь? Должны разойтись вскоре.       Рыцарь кивает в который раз, переживая лишь о том, что она может упасть. Слишком любит грань. Хотя даже не помнит, когда успел перевести фокус на её положение, если следил за тем, как шуршит платье.       — Давай всё же принесу...       — Да не надо.       — Мне не сложно, — и не слушает пьяный голосочек дальше.       Хватает несколько минут, если не секунд.       Вот уже выравнивается. Отходит в свет. В промежутке, где не видит ни она, никто другой — пытается пригладить волосы и поправить натянутую штанину. И вот уже зал.       Скользит между персонами, оказавшись у стола. Находит стакан. Находит салфетку.       Проморгавшись, с дрожью берёт салфеточку — оттирает чужие и свои пальцы на стекле. Чтобы не касалась. Видит янтарь в отражение стекла — опять трёт, до скрипа. И скрип тоже мерзкий. Льёт воду и возвращается, держа в руках ещё несколько бумажных тканей.       И вот уже Мэйси — улыбается в своём бордо, лицо румяно на фоне темноты, и только внутренний свет озаряет ночь. Может, луна отражает её лучи.       Принимая стакан, хмурится, когда тот держит его в салфетке.       — Что, не гигиенично? — принимает.       Стекло нагревается под пальчиками. Вспревает, как и он изнутри. Внеземная держит этот стакан вроде слабо, а вроде может так, что пульс уйдёт в пятки. И дрожь. Сильная. Почти судроги. Едва подносит жидкость — глотает методично, но поглощая всё.       Его передёргивает. Стирает той же бумажкой подступивший пот, но мысли о горячей ладони не покидают. Ни капли с уст, ни девичье правосудие — ничего не покидает грешный разум. Остаётся надеется, что она не взглянет ниже; даже хорошо, что он темнее тьмы.       Принцесса протягивает стакан, и служащий моментально его принимает. Не соприкоснувшись, чувствует тепло. И срывается на рваный выдох, по новой оттирая стекло. На этот раз — следы красной помады, не имея сил откусить стёклышко.       — И не такая я уж и грязная, — задирает нос.       — Нет-нет, что ты... — замедляется. — Занятся просто... нечем...       Она надувает губы. Смотрит куда-то ему за спину, где становится всё меньше людей. Клэй невольно трёт сильнее, словно стал ей неинтересен. Что нашла кого лучше. А тишина нарушается:       — Может, ты меня проведёшь к спальне, когда там подразойдутся? — Мэйси потупляет взгляд в пол. — Не очень хочется наткнуться на ухажоров, а ты, видимо, идеальный отпугиватель.       Дева хихикает, нервно дёргая ногой. Может, прячет собственный накал. Он и забыл, сколько раз ножны звякали — считал вдохи, выдохи, слова, сколько раз она дёргала себя за вырез, и сколько раз её рука тянулась к его плечу, да не прикасалась.       Третий стакан за вечер почти трескается, но он ели держит руку в покое.       — Всё что скажешь, — вроде сталь, вроде шёпот.

***

      Зал стих. Только слуги ходят, разбирая пир. Даже король с королевой ушли раньше — на часах за полночь.       Нет никого из команды. Нет ни тех "принцев". Только уставшие люди, которые проснутся с головной болью. Потолок будет давить до того, как откроют глаза.       В пустоте бордовый крой кажется преступным. Шуршит и глушит каблуки. Её ноги, возможно, в мазолях от постоянной ходьбы. Чуть прихрамывает, намереваясь улечься в подушки. В мягкое одеяло. Грааль прольёт кровь на простыню, окрасив мир таким же — искусительной святостью. А она всего-то парит между столами, сквозь женщин с мужчин, которые так же измучены.       Но Мурингтон мог бы оттереть пятна вместо них. Или постирать ту кровавую ткань собственноручно. Может, вжать это пятно прямо сейчас в белезну. И тереть. Тереть и оттирать от неё красный цвет, отдавая свою кровь...       «Чудовищно» — и назойливое желание размять усталость не уходит.       И всё же он прокашливается. Невыветренный перегар чужих страстей вызывает диссонанс. В храме нет места яду. Хотя он тоже отравлен. Фонит пуншем, где нет персика. Фрукт впереди.       Едва он успевает подойти к ней, как осекается. Взгляд скользит к скамье, в руках стакан. И, оглядываясь то на неё, то на чужие шаги — в моменте подскакивает. На стакане третья трещина за вечер, а он уже припадает к пыли. Найденый синий мундир со свисающими украшениями стонет. Может, это он звучит, ведь ткань остаётся всё такой же неосквернённой жаром запрета. Поджимает ближе, намотав на руки. И лишь надеется, что дева не спросит, почему прикрывается.       Лязг метала звучит в такт её лёгким шагам. И даже смотря в подол. Зная, на что она способна. Зная, что не такая хрупкая, какой видет отец. Но и не такая крепкая, которой представляет мать.       Хотелось хранить. А потом втирать в этот самый кафель...       «Чистые страницы Кодекса, лишите меня разума...» — вжимает в себя плотный материал, когда она приподнимает юбку, дабы не испачкать в липкости разбитого вина.       Туфли-лодочки. Божество имеет ноги.

———

      Портреты следят за каждым движением и его нервозным взглядом, когда пучок расплетается. Огненные пряди на плечах, а она и не видит, что причёска теряет торжественность. Скрывают шею в веснушках.       Рыцарь изредка оглядывается. Слышит постороннее дыхание, вглядываясь в повороты. Девушка всё ступает впереди, будто в руках уже держит булаву. А он всё смотрит по сторонам. В повороте правда видит чей-то блеск. И всего-то делает лишнее движение — хватает, чтобы в глубине коридора кто-то сменил направление.       Мурингтон провожает тень янтарным свечением, скривишись. Дёргает в руках синию ткань, ощущая не меньшую мерзость от себя. Смотрит в огненную макушку, где покоится символ власти. Драгоценность отражает чужое золото.       Тень позади Хальберт почти не дышит, но когда оно вдыхает — судорожно выдавливает звуки. Раскалённый персик, мягкий персик... какая разница, если не то главное?       Немного наклоняется, тут же выровнявшись, обводя её силуэт солнечными зеницами — нотки малины. Зелёная поляна в пожаре. Он даже наклоняет голову, а уста обретают нежность. Засматривается в пучок-прицел, а при всём пение птиц в душе всё скручивается тяжестью.       — Не дыши мне в голову, — с тихой усмешкой прерывает мысли. — Она у меня итак плавится, а ты тут ещё на меня капаешь.       Передёрнувшись, Клэй потирает шею. И вправду влага. Отводит взгляд в стену, где тянутся их тени — сплетённые в одно целое.       — Да, конечно, — глотает слова.       А если бы она остановилась? Он бы врезался в неё? А что, если бы ощутила его пульс, и не только вздутой вены на шее?       «Она тебе доверяет. Она верит, что ты не такой» — замедляется, но не отходит далеко.       Мэйси косится назад, где капитан начал нашёптывать сдавленные фразы. Будто религиозный фанатик, хотя она не наблюдает икон поблизости. Поправляет локон, улыбнувшись — румянец расползается на каждый его сжатый вдох. Почему-то атмосфера давит, как и скрежет острой железки.       Проходит несколько минут перед тем, как они встали напротив двери. Девушка толкает её, обернувшись. Стреляет трявянистыми глазками, не желая расставания, но боясь собственных фантазий.       — Ну, что ж, спасибо, — переступает порог, оперевшись на косяк. — Без меня дойдёшь, не потеряешься?       — Очень смешно, — буркает, не разрывая контакт.       Из комнаты чувствуются перемешанные духи.       — Как хочешь, — переходит в шёпот: — Спокойной ночи.       — Спокойной, — послушно кивает, пёс, ей богу.       Преграда тихо закрывается, хотя и с этим хозяйка томит. Исчезает бордо, луна в комнате и персик. Нет красного бантика среди веснушек, вкус малины.       А он всё стоит. Смотрит в плоскость, будто на него смотрят в ответ. Позволяет себе дышать. Тихо, как слышат.       Близко к ней, далеко для себя.       Дрожащая рука подносится к сердцу, которое не перестаёт качать кровь током. А после касается двери, трепетая. И лбом утыкается в аромат, который сквозит из тонких линий. Тяжесть меча давит в пол. Скатывается вниз, уперевшись в колени. Оружие звякает.       За дверью не стихают действия.       Туфля одна за другой ударяется о пол. На столик приземляется тиана. Нити расползаются, позволяя полностью дышать. Взмах — оружие рессекает пространство. Платье спадает на пол, потерявшись в безмолвие. Кровать однаразово скрипит, и слышен лишь стук сердца.       Одно сердце — её покой, где нет чужих, а только свобода; его осколки, которые остаются на руках, как напоминание о невозможном.       Мужчина сжимает кулак, придерживаясь за дерево. Статика расползается по фалангам, но боль в них недостаточна. И сидит, не зная, как уйти, пока она сопит в подушки. Это же долг — защита.       И ненавидит рыцарство только за то, что инстинкты выходят за рамки. Как отточил до такой степени, что считывает команду по одному лишь взгляду. И растерянность противника не трудно обнаружить. Это полезно, но не так. Когда лидерское чутье не идёт на то, от чего самому хуже. Проклятье или дар?       Видеть то, чего не может — только слух и запах.       И сбитый пульс. И лишний шаг. И дрожь...       Если сокомандница узнает, что видит даже её безсонные ночи, что может понять её настроение, или что знает, что его ангел проливает слёзы, наполняя реки и воскрешая всё мёртвое — какое оправдание найти? А есть ли?       Когда дева ни воин, ни святыня: признать женственность — признать, что есть жажда.       И боль. Липкость. Перекручивает, не находя выхода. Он выдыхает жаром в дверь алтаря, скрывая скулёж. Жмёт руки с мундиром в пах, опуская голову.       Пройденый час. Больше. Насилие над телом, чтобы не спугнуть. Чтобы никто не видел грязных рук на королевской коже, необузданной силе бунтарства — чтобы умирать в тишине, отдавая ей волю, а самому в грызть прутья.

      Дверь никогда не будет открыта его руками

—

никогда в собственном эгоизме желаний.