В объятиях призрака

      Ты лежишь в темноте, и время перестало что-либо значить.       Три часа ночи — знаешь это без часов, по той особенной тишине, которая бывает только в этот час, когда даже город замирает в ожидании рассвета. Твоя спальня утопает во мраке, и единственный свет — красное свечение от окурка сигареты, которую держишь дрожащими пальцами.       Вторая рука сжимает рукав мантии. Даже не помнишь, когда взяла её в руки — час назад? два? Просто очнулась от мыслей и поняла, что прижимаешь к груди эту ткань, вдыхая давно улетучившийся запах. Запах его.       Сугуру Гето.       Год. Прошёл целый год с тех пор, как его не стало. А ты всё ещё не можешь выбросить его вещи. Всё ещё спишь на его стороне кровати. Всё ещё просыпаешься посреди ночи и тянешь руку в пустоту, надеясь наткнуться на тепло его тела.       Глупая. Разве можно найти то, чего больше нет?       Пепел падает на пол, но даже не замечаешь. В горле сдавило — то ли от дыма, то ли от тех слов, что уже много часов крутятся в голове, въедаются в мозг, не дают покоя.       «Я могу стать для тебя Сугуру».       Голос Кендзяку. Спокойный, уверенный, с той особенной интонацией, от которой у тебя всегда бежали мурашки по коже — потому что это был голос Сугуру, но произносил его не Сугуру. Древний маг, занявший тело твоего любимого, носит его лицо как вторую кожу и смотрит на тебя глазами, в которых нет той глубины, того понимания, что были у Сугуру.       Только расчёт. Только терпение охотника.       «Я могу стать для тебя Сугуру. Всё, что тебе нужно сделать — это поклясться мне и моему делу в верности».       Ты подносишь рукав мантии к лицу, вдыхая пустоту. Слёзы жгут глаза, но ты не плачешь — уже нет сил. Только смотришь в темноту за окном и думаешь.       А что, если... если это единственный способ снова его увидеть? Пусть даже оболочку. Пусть даже ценой своей души. Пусть даже зная, что за любимыми глазами — пустота и холодный расчёт древнего мага.       Слабость пульсирует в висках, заглушая голос разума. Ты так устала. Так отчаянно, безнадёжно устала быть одной.       И тут тишину разрывает стук в дверь.       Тихий, но в мёртвой тишине ночи он звучит как гром. Сердце подпрыгивает к горлу. Медленно поднимаешься, тушишь сигарету о комод, глубоко вздыхаешь, пытаясь успокоить бешеный пульс.       Каждый шаг к двери кажется неподъёмным. Пальцы смыкаются на холодной латунной ручке.       Открываешь дверь.       И мир останавливается.       В полумраке коридора стоит ОН. Та же расслабленная поза. Тот же наклон головы. Те же плечи, тот же силуэт, который любила больше всего на свете.       На мгновение воздух застревает в лёгких. Сердце пропускает удар, потом ещё один, а потом начинает колотиться где-то в горле.       Но когда глаза привыкают к темноте, иллюзия рассеивается.       Это не Сугуру Гето.       Это Кендзяку.       Он смотрит на тебя с лёгкой усмешкой, изучая тени под твоими глазами, то, как пальцы вцепились в дверной косяк. Уголок его губ изгибается в улыбку — идентичную той, что когда-то была на лице Сугуру. — Выглядишь уставшей, дорогая, — произносит он с лёгкой насмешкой в голосе.       И проходит мимо тебя внутрь.       Комнату наполняет аромат его одеколона. Тот самый, который выбирала для Сугуру в маленьком парфюмерном магазине в Киото. Тот самый, который год не давал тебе покоя, въевшись в подушку, с которой не могла расстаться.       От этого запаха перехватывает дыхание. Глаза предательски щиплет, но ты берёшь себя в руки. Захлопываешь дверь, прислоняешься к ней спиной, наблюдая, как непрошенный гость осматривает твою спальню. — Чего ты хочешь, Кендзяку? — твой голос звучит хрипло, но стараешься, чтобы он звучал твёрдо. — Пришёл полюбоваться на мою боль?       Он останавливается у комода, берёт в руки фотографию в рамке. Ту самую, что была сделана сразу после твоего курса дзюдзюцу. Вы с Сугуру стоите в обнимку, счастливые, молодые, не знающие, что ждёт впереди.       Его взгляд скользит по фотографии, изучая каждую деталь. Потом он ставит её на место и медленно поворачивается к тебе. — Почему такая враждебная, милая?       Он делает несколько шагов к тебе. Его ухмылка становится шире, когда он замечает, как тяжело вздымается твоя грудь с каждым прерывистым вдохом. Останавливается прямо перед тобой — расстояние между вами сокращается до опасного минимума.       Заставляешь себя не отводить взгляд, хотя каждое его движение — пытка. Слишком знакомое, слишком родное, и от этого ещё более чужое.       Пальцы впиваются в деревянную дверь за спиной. — Не смей называть меня так. Ты не он. Ты просто... кусок плоти, который посмел надеть его лицо.       Твои слова звучат резко, но он не реагирует. Только слегка наклоняет голову — как хищник, наблюдающий за раненой добычей. — О, но мне так идёт... правда?       Он медленно поднимает руку — руку Сугуру — и отводит выбившуюся прядь волос с твоего лица.       Прикосновение нежное. Намеренное. Призванное сломать тебя. — Ты хранишь его одежду... его запах... даже его любимую кружку на кухне. — Его голос становится тише, почти нежным. — Прошёл год, а всё ещё спишь на его стороне кровати. Я чувствую, как сильно ты по нему скучаешь...       Он делает паузу, наслаждаясь моментом. — И я могу вернуть его. Всё, что тебе нужно сделать — сказать «да».       От его прикосновения по коже бегут мурашки. Но не от страха. От отчаянной, болезненной надежды.       На мгновение позволяешь себе закрыть глаза, представляя, что это действительно Сугуру вернулся. Что год кошмара был просто страшным сном, от которого наконец-то проснулась.       Но когда открываешь глаза, видишь холодный блеск в этих знакомых глазах.       Реальность бьёт под дых.       Резко отворачиваешь голову, убирая его руку. — Даже если я соглашусь... что ты сделаешь? Будешь играть в любовника, пока я не перестану отличать реальность от иллюзии?       Он тихо смеётся. И этот смех вызывает мурашки по коже. Это смех Сугуру, но он исходит из чужого горла. — Ты меня недооцениваешь, дорогая.       Он делает шаг ближе, прижимая тебя к двери своим телом. Его лицо опасно близко к твоему. — Я могу быть убедительнее, чем ты думаешь. Я годами изучал его. Его привычки. Его странности. — Его рука нежно обхватывает твою щеку — жестокая имитация жеста любви. — Я буду настолько убедителен, что ты почти поверишь, что это действительно он.       Ты смотришь в его глаза. В них нет той глубины, что была у Сугуру. Только расчёт и терпение охотника. — Ты... ты правда думаешь, что я куплюсь на это? Что я позволю тебе использовать его тело, чтобы манипулировать мной? Он наклоняется ещё ближе. Его дыхание обжигает твоё ухо. — Ты была без него целый год. Страдала, не так ли? — голос низкий, убедительный шёпот. — Каждую ночь одна в этой комнате, прижимая к себе подушку... пытаясь вспомнить тепло его прикосновения. Скучаешь по нему, дорогая. Скучаешь так сильно, что это причиняет боль.       Его палец легко проводит по твоей челюсти. Прикосновение вызывает дрожь. — И я могу вернуть его тебе. Просто скажи «да».       Его шёпот проникает в самые потаённые уголки души, находит все болевые точки.       Глаза наполняются слезами. От отчаяния. От злости на саму себя за эту слабость.       Рука сама тянется к его лицу. Пальцы касаются знакомых черт. Та же кожа. Те же скулы. Те же губы.       Но внутри — пустота.       Голос срывается, когда ты наконец отвечаешь: — Ты даже не представляешь... каково это — потерять часть себя. Видеть его в каждом сне, просыпаться и снова осознавать, что его нет.       Пальцы гладят его щеку. Но взгляд становится твёрже. — Но ты никогда не сможешь стать им. Потому что не знаешь, как он смотрел на меня, когда думал, что я не вижу. Как его глаза теплели, стоило мне войти в комнату. Этому не научиться.       На его лице мелькает тень — всего на секунду. Твои слова попали точно в цель, словно лезвие между рёбер.       Но улыбка возвращается. Острее. С оттенком восхищения. — Ты сильнее, чем я думал.       Он не отстраняется. Наоборот — прижимается ближе, полуприкрыв глаза, изучая тебя с тихой сосредоточенностью. — Но скажи мне... имеет ли значение, кто он внутри... если рука, держащая твою, кажется настоящей? Если голос, шепчущий «Я люблю тебя», звучит точно так же, как его?       Его большой палец нежно касается твоей нижней губы — идеально имитируя старую привычку Сугуру, когда тебе было грустно. — Любовь не в душе, милая. Она в деталях. В том, как кто-то завязывает шнурки... как он пьёт чай... как он целует тебя в лоб в полночь.       Пауза. Голос понижается почти до шёпота. — И я запомнил каждую из них.       Его слова — яд, который медленно просачивается в кровь. Когда его палец касается твоей губы точно так же, как делал Сугуру в те ночи, когда ты не могла уснуть, мир на миг перестаёт существовать.       Ты чувствуешь, как дверь позади становится единственной опорой, не дающей упасть.       Тишина в комнате давит на уши. Слышно только ваше дыхание — его спокойное и размеренное, твоё — рваное и слишком громкое.       Смотришь на него долго. Изучаешь каждую чёрточку. Вот морщинка между бровей — точно такая же, как у Сугуру, когда тот о чём-то задумывался. Вот линия скул, которая так красиво ловила свет по утрам.       Он действительно изучил Сугуру досконально. До каждой мелочи, которую любила только ты.       Голос срывается, когда наконец произносишь: — А если... если я соглашусь... что будет со мной? Твои планы, твоя цель — они поглотят меня? Я стану просто ещё одной пешкой?       На его лице мелькает удовлетворение. Он видит трещину в твоей решимости. — О, дорогая... ты уже пешка в этой игре.       Он наклоняется. Его губы почти касаются твоего уха. — Но если ты скажешь «да», ты станешь моей пешкой. И я позабочусь о том, чтобы ты больше никогда не чувствовала себя одинокой.       Он нежно целует твою шею.       Этот жест настолько до боли знаком, что почти причиняет боль.       От поцелуя по позвоночнику пробегает электрический разряд. Твоё тело помнит эту ласку лучше, чем разум.       На миг прикрываешь глаза, позволяя себе утонуть в ощущениях.       Год. Целый год без этого тепла. Без этих прикосновений.       Слёзы всё-таки срываются, скатываясь по щекам.       Рука сама тянется к его волосам. Пальцы зарываются в знакомые пряди.       Ты ненавидишь себя за эту слабость. Но остановиться уже не можешь. — Сугуру... — шёпот срывается с губ прежде, чем успеваешь подумать.       Имя любимого человека. Обращённое к монстру в его обличье.       Его руки скользят к твоей талии, притягивая ближе — настолько близко, что чувствуешь биение его сердца, почти как второй пульс в собственном теле. Оно бьётся ровно, сильно — точно так же, как у Сугуру.       Это сводит с ума. — Повтори это ещё раз, дорогая... — его голос — тихий, дразнящий шёпот, ласкающий твою щеку, подбородок покоится на твоём плече. — Назови его имя.       Пальцы скользят по изгибу твоей спины, вырисовывая узоры, которые одновременно неправильны и слишком правильны. — Я хочу услышать это от тебя. Позволь мне быть им сегодня вечером.       Ты чувствуешь, как твоя решимость тает с каждым его прикосновением, с каждым словом. Разум кричит, что это предательство памяти любимого. Но тело... тело так отчаянно хочет тепла.       Пальцы сжимают ткань его одежды на спине, притягивая ещё ближе. Слёзы всё ещё текут, но в груди разгорается странное, болезненное пламя. — Сугуру... — шепчешь, уткнувшись носом в его шею, вдыхая тот самый запах, который год не давал тебе покоя. — Пожалуйста... не оставляй меня больше...       Он чувствует, как прижимаешься к нему, как твоё тело уже тебя подводит. Последнее сопротивление сломлено, и он наслаждается этим. Почти чувствуешь вкус собственной капитуляции. — Я с тобой, милая... — его голос вибрирует где-то в груди. — Я с тобой...       Он сдвигается, прижимая тебя к двери сильнее, прижимая к ней своим телом. Одна рука скользит к твоему затылку, пальцы перебирают волосы — в нежном и собственническом жесте. Его губы находят твою шею, оставляя след поцелуев, настолько идеально похожих на поцелуи Сугуру, что это причиняет боль.       Запрокидываешь голову, позволяя ему покрывать поцелуями шею — так же, как делал Сугуру, когда хотел утешить тебя после тяжёлого дня. Всё тело дрожит от смеси боли и наслаждения.       Знаешь, что это неправильно. Что это ловушка.       Но в этот момент тебе всё равно.       Пусть лучше сладкая ложь, чем горькая правда.       Руки обвивают его шею, притягивая ближе. Пальцы гладят затылок — ту самую точку, которая всегда заставляла Сугуру довольно мурлыкать. — Я так скучала... — слова тонут в поцелуях, которыми осыпаешь его лицо — лоб, веки, кончик носа, щёки. — Так скучала по тебе...       Всё, чтобы не дать себе времени подумать.       Он отвечает на твои прикосновения собственническим рычанием. Руки скользят вниз, чтобы схватить тебя за бёдра, поднимают твои ноги и обвивают ими его бёдра. Он прижимает тебя к двери, каждое движение настолько до боли знакомо, что кажется жестокой шуткой. — Знаю, дорогая... знаю... — выдыхает он. — Я здесь.       Его губы находят твои. Пожирают их в поцелуе, одновременно отчаянном и нежном. Язык проникает в твой рот, лаская, дразня, требуя — совсем как когда-то делал Сугуру.       В этом поцелуе ты тонешь окончательно, теряя связь с реальностью. Отвечаешь с той же отчаянной страстью. Пальцы впиваются в его плечи, боясь, что если отпустишь — снова окажешься в пустой холодной постели.       Вкус его губ такой родной, что сердце разрывается от счастья и боли одновременно.       Слёзы смешиваются с поцелуем — солёные и горячие. В перерывах между касаниями губ ты шепчешь его имя, словно молитву, словно заклинание, способное удержать этот миг. — Не уходи... Пожалуйста, не уходи снова... Я не выдержу...       Каждый отчаянный шёпот, каждая падающая слеза лишь разжигают его желание. Он пожирает твои губы с жадностью голодного человека, руки скользят по твоему телу с привычной, собственнической нежностью. — Я не буду. Обещаю... — его голос низкий, вибрирующий. — Я никогда больше тебя не брошу.       Он прерывает поцелуй. Губы скользят по твоей челюсти, по шее, оставляя за собой полосу влажных поцелуев.       А потом он поднимает тебя от двери.       И несёт к кровати.       Каждый его шаг ощущается как медленное погружение в безумие.       Когда твоя спина касается прохладной простыни, на секунду реальность пробивается сквозь туман желания. Эта кровать помнит его. Каждую ночь, каждое утро, каждый шёпот. Здесь вы смеялись, здесь ссорились, здесь мирились. Здесь ты засыпала в его объятиях и просыпалась, чувствуя его дыхание на своей шее.       Но теперь на месте, где он должен быть — чужак в его теле.       Ты должна остановиться. Должна... Но когда он нависает над тобой, заслоняя собой тусклый свет из окна, видишь только его. Только Сугуру.       Руки сами тянутся к нему, прижимая к себе.       Голос срывается до хриплого шёпота: — Я люблю тебя... Я всегда любила только тебя...       Он улыбается. В тусклом свете его улыбка резка — прекрасная, жестокая, абсолютно властная. — И я позволю тебе продолжать в это верить.       Он наклоняется, снова целуя тебя в губы. И начинает с мучительной медлительностью расстёгивать твою рубашку. Каждое его движение — продуманный отголосок нежности.       Комната исчезает.       Мир исчезает.       Остаётся только это: призрак утраченной любви и чудовище, которое носит её лицо как вторую кожу.       В темноте комнаты его слова звучат как приговор. Но ты уже слишком далеко зашла, чтобы отступать.       Пусть вера в чудо — твоя единственная защита от безумия.       Пусть он прав.       Но в этот момент, в этих объятиях, ты снова чувствуешь себя живой.       Когда его пальцы расстёгивают пуговицы, ты закрываешь глаза, позволяя слезам течь свободно. Руки скользят по его спине, притягивая ближе, чувствуя тепло его тела сквозь ткань.       Шёпот, больше похожий на молитву: — Тогда позволь мне верить... Хотя бы сегодня... Хотя бы эту ночь...       Он наклоняется, медленно и глубоко целуя тебя в губы. Неторопливо, словно заявляя о своих правах. Руки обхватывают твоё лицо, словно ты священна — даже когда он оскверняет память о любимом мужчине. — Сегодня вечером... — его голос вибрирует где-то в груди. — И каждую ночь после этого, если позволишь.       Дыхание тепло обволакивает твою кожу, когда он шепчет тебе в шею — голос Сугуру, обещание Кендзяку. — Позволь мне быть всем, что тебе нужно. Никакой лжи... только чувства. Только мы.       Пауза. — Останься со мной. И я никогда тебя не отпущу.       Его слова проникают в самую глубину души, находя отклик в тех уголках, где ещё теплится надежда на счастье. В объятиях этого монстра, в поцелуях, украденных у мёртвого, ты наконец чувствуешь покой.       Безумный. Неправильный. Но такой желанный.       Руки гладят его спину. Пальцы перебирают волосы на затылке. Смотришь в глаза напротив — такие родные и такие чужие одновременно — и принимаешь своё падение. — Хорошо... — голос тихий, но твёрдый. — Я останусь. Я буду твоей.       Приподнимаешься, чтобы поцеловать его в уголок губ. — Но если ты сделаешь мне больно... я убью тебя. Даже в этом теле.       Он тихо, мрачно смеётся. Звук вибрирует по его груди и проникает в твою.       Не боится. Веселится. Заворожен. — О, моя любовь... — его рука обхватывает твою челюсть, большой палец нежно касается нижней губы. — ...боль — часть игры.       Он снова целует тебя — глубоко, медленно, опьяняюще — скрепляя твою капитуляцию обещанием лжеца и воровской жаждой. — И не волнуйся... — его шёпот обжигает губы. — Я позабочусь о том, чтобы ты никогда не захотела меня убить.       В его поцелуе чувствуется вызов и обещание одновременно. Это странный, извращённый договор, скреплённый не кровью, а слезами и горечью утраты.       Но сейчас, в его руках, в тепле его тела, ты не хочешь думать о завтрашнем дне.       Отвечаешь на поцелуй с той же страстью. Пальцы скользят по его груди, расстёгивая его одежду. Ты хочешь чувствовать его кожу. Его тепло. Его близость.       Хочешь забыться в этом безумии.       Когда на мгновение отрываешься от его губ, чтобы перевести дыхание, шепчешь прямо в его приоткрытый рот: — Тогда докажи. Покажи мне, что этот кошмар стоит того.       Его губы изгибаются в усмешку. Твой вызов повис в воздухе, и он знает — ты у него в руках. На крючке, леске и грузиле.       Он поднимается над тобой, его тело заслоняет слабый свет, проникающий сквозь занавески. Глаза блестят в темноте, когда он медленно раздевается. Каждое его движение — почти жестокое подражание нежному прикосновению Сугуру.       Когда он наклоняется над тобой, его тёплое и крепкое тело накрывает твоё. Губы находят твоё ухо.       Шёпот — тёмное, опасное мурлыканье: — Я намерен. Всю ночь.       Его слова обещают ночь, полную забвения, и ты принимаешь это обещание с открытым сердцем. Когда его тело накрывает твоё, чувствуешь, как реальность окончательно ускользает, оставляя только ощущения — его кожу под пальцами, его дыхание на шее, его вес, прижимающий тебя к кровати.       Руки скользят по его обнажённой спине, изучая каждый мускул, каждую родинку — всё то, что ты так хорошо помнишь.       Глаза закрыты, чтобы не видеть холодный блеск в знакомых глазах. Чтобы представить, что это действительно он.       Шёпот в темноту: — Тогда не разочаруй меня... Сугуру. — Никогда, моя любовь.       Его голос — бархатная ложь, гладкий и сладкий, как отравленный мёд. Он целует твою шею — медленно, размеренно — обводя языком пульс под кожей.       Руки скользят по твоему телу, словно он запомнил каждый сантиметр, каждую дрожь, каждый вздох, который когда-либо издавала перед мужчиной, чьё лицо он носит.       И по мере того, как ночь сгущается, и ваши тела переплетаются в отчаянном единении, он не позволяет тебе увидеть улыбку, которая не совсем правильная. Голод, выходящий за пределы плоти. Древнего обладателя проклятия, наслаждающегося не только твоим телом.       Но и твоей капитуляцией.       В темноте ночи, среди сбитых простыней и прерывистого дыхания, ты позволяешь себе забыть. Забыть, кто он на самом деле. Забыть, что Сугуру мёртв.       Остаётся только это — жар кожи, вкус губ, сила рук, которые держат тебя так, будто ты самое дорогое в мире.       Когда усталость наконец берёт своё, и веки тяжелеют, прижимаешься к его груди, слушая ровное биение сердца. Рука машинально ищет его руку, переплетая пальцы — старая привычка, от которой не могла отказаться даже после его смерти.       Шёпот, полусонный, почти счастливый: — Я знаю, что ты не он... но спасибо, что пришёл сегодня. Что дал мне эту ночь...       Он крепко обнимает тебя, его тело дарит знакомое, почти обманчивое утешение. Когда ваши пальцы переплетаются, он нежно касается большим пальцем тыльной стороны твоей ладони — мягкий, нежный жест, который мог бы принадлежать любому из этих мужчин.       Его сердце бьётся у тебя под ухом — ровно, сильно. — Спи, Т/и. Закрой глаза... и мечтай обо мне.       В его тоне чувствуется нотка — оттенок чего-то тёмного и собственнического.       Но ты слишком устала, чтобы обращать на это внимание.       Тепло его тела убаюкивает, как в самые счастливые времена. Пальцы расслабленно сжимают его руку, дыхание выравнивается. Сознание медленно погружается в вязкую темноту сна, унося прочь все сомнения и страхи.       Хотя бы на эту ночь можешь быть счастлива.       В полусне прижимаешься к нему крепче. Губы сами шепчут последние слова перед тем, как провалиться в забытьё: — Сладких снов... любимый...       Он чувствует, как ты расслабляешься, прижавшись к нему, как твоё тело становится тяжелее от сна. Он крепко обнимает тебя — сильная, собственническая и защитническая хватка.       Когда ты шепчешь последние слова, он позволяет едва заметной улыбке коснуться своих губ.       Пока ты спишь, его рука скользит к твоей щеке, откидывая выбившуюся прядь волос. Его прикосновение почти благоговейное — словно он не может поверить в свою удачу.       Где-то на границе сна и яви чувствуешь его прикосновение, слышишь шёпот в темноте: — Сладких снов, дорогая...       И впервые за долгий год тебе снится не пустота и не кошмары о потерянном счастье.       Тебе снится Сугуру.       Живой, тёплый, любящий.       Вы гуляете по весеннему Киото, и сакура осыпает вас бело-розовым снегом. Он улыбается той самой улыбкой, от которой у тебя всегда замирало сердце, и говорит, что любит тебя.       И ты веришь.       Хотя бы во сне.

Финал

      Ты сбежала от Кендзяку, когда поняла, что беременна. Спряталась в самом глухом углу Японии, где тебя никто не мог найти. Но проклятая энергия, которой было пропитано тело Сугуру (и, соответственно, Кендзяку), сделала беременность смертельной. Ты погибла в родах, успев прошептать имя сына — Арата.       Ребёнка нашёл Годжо Сатору. Он шёл по твоему следу несколько месяцев, чувствуя неладное, но опоздал на считанные часы. Когда он увидел младенца с чёрными, как смоль, волосами и глазами, в которых уже мерцала сила, он понял — это единственное, что осталось от Сугуру. И от тебя.       Годжо забрал мальчика. Вырастил как собственного сына, научил всему, что знал сам. Но каждую ночь, глядя на спящего ребёнка, он вспоминал вас двоих — лучшего друга, которого потерял, и женщину, которая любила его так сильно, что пошла на сделку с монстром.       Арата вырос. Он стал сильнее отца, мудрее приёмного отца. И однажды, разбирая старые вещи Годжо, он нашёл фотографию — ты и Сугуру, счастливые, молодые, обнимаете друг друга на фоне цветущей сакуры. — Кто это? — спросил он.       Годжо долго молчал. А потом улыбнулся — той самой своей фирменной улыбкой, за которой прятал боль. — Твои родители. Они любили друг друга. И любили тебя. Запомни это. Арата не стал спрашивать, почему они не вырастили его сами. Он просто взял фотографию и убрал в карман куртки — ближе к сердцу.