Небеса не любят

Чан тянет красно-белую пачку «Мальборо» из кармана халата. Чиркает колесиком зажигалки, натирая им и без того мозолистый палец еще сильнее. Через панорамные окна курилки хорошо видно прачечную: в этом тоскливо-спокойном местечке в очередной раз сменился надзиратель — единственный и несчастный сотрудник, что работал здесь теперь и днем, и ночью.  Решение построить круглосуточную прачечную рядом с моргом — и отделением полиции в одном лице — было обосновано ровно тем же, чем обычно обосновывали постройку цветочного рядом с роддомом: в их стране — ебучей капиталистической помойке, как обозвал бы ее Ким Сынмин — такой «фэншуй» принято было считать экономически выгодным. Потому каждый, кто оказывался в курилке второго этажа, обустроенной в виде минималистичного стеклянного бокса, имел шанс проследить за жизненным циклом соседней постройки: от покраски стен до закупки сушилок, от долгих — почти безуспешных — поисков сотрудников и до первых пришедших постираться студентов. Чан знал, что те прибежали из соседней общаги при полицейской академии — это и вправду было удобно. Он трет уставшие глаза. Невовремя начинает вспоминать, мыл ли вообще руки. Подносит кончики пальцев к носу, чуть втягивая запах — на них осел стерильно-скрипучий аромат дешманского мыла без ароматизаторов. Что ж, слава богам или еще кому, ему не придется лечиться от потенциальной неведомой заразы, подхваченной от «свежеобработанного» трупа. Дым заполняет курилку, слабо выветриваясь в приоткрытую створку-форточку. Запах чужих мертвых тел не вытесняется из башки ни сигаретами, ни алкоголем, ни даже временно пропавшим в эпидемию ковида обонянием. Кажется, что Чан чувствует его теперь всегда и везде: на своих вещах, на поверхности собственной кожи и даже глубоко въевшимся в корни волос. Он не любит ядовито-сладкий парфюм на людях в метро: популярный «Лост черри» пахнет для него первым горьким опытом судебно-медицинской экспертизы. Чан улыбается. Веселое было время — его тогда тошнило дня три к ряду. Он бросает короткий взгляд на окна прачечной. У этого нового парнишки пушистые светлые волосы, но даже они не выделяют его из полуночного сумрака: издалека он кажется почти невзрачным, будто пытается слиться с серым покрытием рабочего стола. Чан ловит периферию собственного зрения на ощущении, словно вокруг этого парня сгущается тьма, устраивается неуютным коконом вдоль поверхности его спины, но при детальном рассмотрении исчезает, как если бы была не более, чем обманом уставшего зрения. Этот парень не стирает дюжину чужих вещей, наваленных кучей на соседнюю стойку, а просто сидит, уставившись, кажется, в одну точку — Чан не может знать наверняка, а потому просто догадывается. Он устало сидит на пластиковом стуле, пока фантазия дорисовывает зеленоватый оттенок в дешевом холодном освещении и слабое жужжание электроприборов, коими помещение нашпиговано, словно съеденная Чаном часом ранее лапша — перечной пастой. Этот новый сотрудник вызывает слабое тоскливое ощущение тревоги, как вызывает его и лиминальное пространство прачечной, в которой он работает. Чан слабо встряхивает головой, роняя пепел с сигареты прямо на плитку пола. Прошлая сотрудница — Рюджин, Чан выяснил имя в последние дни ее работы — была совсем другой: иногда он наблюдал за тем, как она без стеснения танцует смутно знакомые старые поп-хоряги, а пару дней назад обсуждение в курилке дошло и до сплетен о том, что Рюджин навтыкала какому-то мудаку прямо посреди ночи в прачечной, мол, тот удумал руки распускать. Насплетничали и то, что уволили ее, кажется, по этой же причине. «Жаль», — думается Чану, — «вообще-то она была классной». Он тушит сигарету о край урны. Вжимает ее медленно и методично до тех пор, пока любой намек на искру окончательно не угаснет. К черту это все. Чана ждет труп в прозекторской и никто — дома.

***

Так проходит вторая, третья, пятая, десятая смены. В молчаливой тишине курилки Чан с нескрываемым интересом наблюдает за картинкой, которая никогда толком не меняется — разве что паренек изредка переползает в новое положение. На прошлой неделе, к примеру, Чан видел его сидящим уже даже на стойке. Сегодня он и вовсе забился в угол и полулежал на холодной плитке прачечной, сонно — ну, Чану так показалось — залипая в экран смартфона. Все это было кошмар как странно, ведь сколько бы он ни наблюдал, новый сотрудник ни разу еще не попадался на глаза в моменты, когда он реально работал. Но кучки одежды потихоньку разгребались, а никто из обитателей полицейского участка, крепких на словцо и привыкших выстирывать там форму, ни разу еще не пожаловался на лень паренька, проебанные дедлайны или еще чего похуже. Потому-то Чана это все и задевает: вроде, и время, когда она ходит курить, меняется, а картинка в панорамном окне — никогда. На тринадцатую смену — это внеурочный вызов, а потому Чан освобождается раньше, на закате дня, где-то в районе шести часов — ему все это вовсе надоедает. Он хватает со стола в своем кабинете — смежном с прозекторской помещении — шлем, накидывает на сгорбившиеся от усталости плечи потрепанную, но любимую косуху, а после топает тяжелыми ботинками прямиком к дверям прачечной. Забывает, правда, хотя бы ради приличия прихватить со стола пакет с измазанным в чьих-то останках халатом, а потому в здание врывается с комично пустыми руками. Паренек сидит все там же, где и всегда, и все так же, как и всегда. Уставшая осанка, склоненная растрепанная голова, пластиковый стул и густое, даже мерзкое ощущение тревоги от его небольшой фигурки. Чан прикусывает нижнюю губу, размышляя над тем, что именно нужно сказать, и не находит слов. Его глаза мельком цепляются за экран чужого смартфона, отмечая на нем слабо знакомую Чану, но в общем-то популярную в Корее онлайн-игру. Он тяжело вздыхает. Неловко подступается к кофейному вендинговому автомату, тыча в рандомное «Латте лесной орех и ванильные сливки». Тишину пустого помещения нарушает слабый писк прошедшей оплаты и низкое гудение кофемашины, разливающей дешевый переслащенный кофе в крохотный стаканчик.  Он забирает свой кофе. Нехотя делает пару первых глотков, ловя себя на мысли, что при следующем подобном опыте обязательно должен будет понизить уровень сахара на интерфейсе кофемашинки: с таким бешеным сочетанием сиропов и подсластителя в разбавленных сливках и самому недолго оказаться очередным «висяком» на столе в собственном кабинете. Сама мысль о «следующем разе» не то, что не кажется противоестественной — она даже не удивляет. В тот день паренек так и не поднимает голову, не одаривает своего очередного посетителя даже мимолетным взглядом. Он кажется настолько незаинтересованным, что Чана это почти задевает — настолько, что он начинает целеустремленно наведываться в эту прачечную снова и снова в попытке добиться хоть какой-то реакции. На четвертый раз Чан покупает два одинаковых кофе: снова то самое латте с лесных орехом и ванильными сливками. Все еще приторное, но уже привычное. Один из стаканчиков он оставляет на столе парня, негласно предлагая присоединиться к дурацкой трапезе. Тогда он впервые мельком видит, как же все-таки выглядит его взгляд: в темных по-кошачьи раскосых глазах читается почти нечеловеческое отсутствие интереса — ледяное равнодушие, словно все эмоции высосали. Парень не говорит ни слова, не тянет руку к кофе, не забирает его, не благодарит, не поднимает свой взгляд на Чана. Кажется, будто его мимолетное внимание длится не более доли секунды и пропадает так же быстро, как и появилось. «Не любит латте, значит», — вывод оказывается проще некуда. На следующий день Чан заявляется в прачечную с двумя айс-американо из кофейни в трех остановках отсюда. На этот раз он даже не пытается делать вид, что заинтересован в чем-то, кроме нового сотрудника прачечной. Паренек не смотрит ни на стакан, ни на Чана — у него не выходит привлечь его внимание ни на мгновение. А потом он пытается приносить зеленый чай с тонким и нежным ароматом жасмина, глинтвейн, наваристый облепиховый морс и даже дурацкий колд брю с химозным привкусом арбуза. И все — тщетно. Внимания не то, что ноль — его даже меньше нуля. Еще через пару занятых сменами дней Чан снова возвращается в прачечную. Решает, что этот раз — точно последний. Он оборачивается к автомату, размышляя над тем, какой напиток выбрать сегодня. Один бросается в глаза: вместо адекватной иконки рядом с кнопкой на интерфейсе прилеплена кривая наклейка с зайцем из старых коллекций шоколадок «Несквик». Он такие не видел уже лет десять, если не пятнадцать. Чан с интересом приподнимает бровь — еще на прошлой неделе здесь этого безобразия не было. Он опасливо тычет пальцем в эту кнопку, считая наклейку не иначе, чем знаком свыше, и ожидая, что в эту самую минуту его как минимум ебанет током, как максимум — из жерла автомата вылезет огромный стремный кролик в бэгги-джинсах и отгрызет ему руку по локоть. Увы, ничего страшного не происходит: автомат поочередно разливает в стаканчики ароматное, но жидковатое по своей консистенции какао. Чан предполагает, что это и есть залитый водой «Несквик». Он ставит стаканчик на стойку, и это — вау — срабатывает. Парень тянется за ним, не глядя, словно и без того знает, что сегодня выбор Чана наконец-то пал на нужный лот. Чану страшно даже дышать — чувство, схожее с приручением диковатого уличного кота, едва-едва начавшего контактировать. Он тихо отходит к противоположной стене и садится на стоящую рядом с ней потрепанную скамью. Спустя пару глотков «Несквика» смелеет: — Я Чан, — старается звучать спокойно, лишь бы не спугнуть человека-наваждение. — А как тебя зовут? Он не ждет ответа на свой вопрос. В конце концов, на то, чтобы сделать первый шаг ему понадобились не дни — недели. Но паренек удивляет его, произнося: — Минхо. Чан ждет, что его голос будет звучать блекло и глухо, но, пусть он все еще не видит лица этого «Минхо», он оказывается приятным, нежным и, что самое странное, излишне отчетливым. Словно Минхо не сказал имя вслух, а озвучил его сразу в мыслях в голове Чана. — Приятно с тобой познакомиться, Минхо-я, — он позволяет маленькой улыбке осветить свои мягкие черты лица. Но Минхо ничего не отвечает: он чуть приподнимает взгляд из-под светлой челки, кратко кивая, словно боится в лишний раз позволить себя рассмотреть. Чана снова окутывает неясная тревога. Всей душой хочется свалить ее на излишек сахара в какао, на его пагубное воздействие на и без того ушатанную энергетиками нервную систему, но дело здесь, увы, не в нем. Он знает, что дело именно в Минхо, просто пока не может — или не хочет — себе это доказать. Он пытается разглядеть нового знакомого, но ничего, кроме глаз, снова выцепить не удается. Взгляд опять удивляет. Темный, беспросветно равнодушный. — Я работаю в полицейском участке напротив. Судмедэксперт, — на этот раз Минхо даже не кивает, вновь опуская глаза к себе в телефон, но Чан почему-то уверен, что он внимательно слушает. — Я видел из нашей курилки, прачечная и ночью же работает, да? Не страшно тебе здесь одному сидеть? Минхо лишь слабо пожимает плечами. Движение кажется неестественным, будто выученным и вымученным. Чан снова думает о его безжизненном взгляде. Почему-то кажется, что бояться стоит не ему, а его. — Ты не очень разговорчивый, — он душит неловкий смешок очередным глотком какао и чувствует, как темная жижа со дна стакана наждачкой проезжается по горлу. Он чуть откашливается, недовольно зыркая в свой стаканчик. — Я мешаю тебе? Но Минхо не отвечает. Красноречивее некуда. — Что ж, ладно тогда. Пойду я. Удачной смены, Минхо-я, и рад был нашему знакомству! — Чтобы не разочароваться еще сильнее, Чан выскальзывает за дверь раньше, чем успеет понять, что его вновь проигнорировали.

***

Так проходят все их следующие встречи: Чан негромко, но в собственной смешливо-обаятельной манере снова и снова нарушает накрепко закрытое от внешнего мира личное пространство Минхо. Он рассказывает самые странные истории, произошедшие в последнюю пару недель, лет или вечностей. В первые несколько дней он не позволяет себе приблизиться сильнее, чем на расстояние все той же стоящей у стены скамейки, хоть к Минхо и тянет — и почему-то до невозможности сильно. К концу недели в момент его прихода рядом с Минхо, едва ли не у стойки, вырисовывается еще один стул. И Чан выбирает воспринять это, как негласное предложение сесть поближе. Его руки уже привычным движением ставят на стойку два напитка: на этот раз он сдается, не решаясь снова пить сомнительную бурду из автомата, которую излишне смело прозвали какао. Словно кот, Минхо долго принюхивается, а после слабо отпивает — точно лакает — из стаканчика то, что его новый знакомый принес на этот раз. Чан с наслаждением наблюдает за его удивленным взглядом. Словно забываясь, Минхо оборачивается к нему лицом, впервые за все время их своеобразного «общения» позволяя хорошо себя рассмотреть: у него оказываются ровные, тонкие и чуть островатые черты; по-кошачьи раскосые глаза и милая крохотная родинка на крыле носа. Минхо оказывается завораживающим. — Я слышал легенду о том, что родинки появляются на тех местах, где в прошлой жизни тебя чаще всего целовал любимый человек, — Чан даже моргать, кажется, забывает — настолько очарован чужой холодной красотой. — Выходит, кто-то очень любил целовать твой нос? «Кто бы то ни был, я его понимаю», — и думать об этом тревожно, почти горько. Взгляд Минхо ответно изучает Чана. В этот момент его глаза кажутся гораздо более живыми, чем обычно: кажется, они надолго цепляются абсолютно за каждую черту лица, словно Минхо пытается запомнить, вызубрить наизусть расположение каждой родинки, веснушки, волоска и припухлости. — Ты очень красивый, — голос Чана все еще тихий, под стать атмосфере между ними. Чары рушатся. Минхо отводит свой взгляд, словно вышло время на каком-то его внутреннем таймере. Чану кажется, что они смотрели друг на друга недостаточно долго — может быть, с Минхо ему не хватило бы и вечности. — Прости. Мне не стоило говорить это, да? Но Минхо снова молчит, не соглашаясь, но и не отрицая. Его небольшие руки смыкаются вокруг теплого еще стакана с какао, и он снова делает глоток. Даже вполоборота, мельком бросив взгляд на него, Чан замечает вопросительное выражение во всей его позе. — Это не совсем какао. Прости! — Чан чуть приподнимает брови, и без того мягкие черты его лица нежнеют еще сильнее. — Это горячий шоколад. А вкус такой необычный, потому что он сварен на банановом молоке. Я очень люблю это сочетание. Минхо тихо сглатывает. Он отворачивается от Чана куда-то в сторону окна: там вечереет, и последние лучи заходящего солнца бросают красноватые отсветы на блеклые стены прачечной. — Вкусно. Спасибо. Чан вздрагивает всем телом, замирая и едва ли не забывая, как правильно дышать. Он снова не видит лица Минхо, но непривычно отчетливо слышит его голос. Дурацкая улыбка противно селится на лице Чана, словно вовсе не собирается его покидать, и когда Минхо вновь бросает мимолетный взгляд на его губы, ему кажется, что она похожа на это самое заходящее солнце: теплая, но не выжигающая, сладкая, нежная, словно едва наступившие весенние сумерки. Такая, что сердце бьется чаще и давит болью глубоко в груди. Минхо обещает себе пожалеть об этом всем, но только не сегодня.