Встреча

      Леон время от времени задумывался о смысле жизни. Простое рассуждение, присущее каждому из людей. Из него делают что-то выского философского уровня, но сам Леон так не считал. Для него смысл был ясен, он был высечен в страницах Библии в нагрудном кармане. Он грел собой сердце или холодил. Разные бывали случаи. Однако в моменты короткого единения, он думал о брате, о прожитых годах, о Райкере. И смысл жизни брыкался как кузнечик, пойманный за лапку. В конечном счёте та закономерно отрывалась, как и Леон от рассуждений. Как бы он не пытался строить жизнь по-другому, правила давно уже были продиктованы, роли расставлены, а актёры многие годы выплясывают сальсу.       Холодный воздух продувал сквозь тонкий бежевый плащ. В такую погоду он едва ли помогал, но Леон никогда не изменял себе. Да и выбора особо не было. Он не то чтобы заботился о себе самом. Он имел роль и шёл по заданному маршруту.       Сигаретный дым проедал лёгкие, оседал в воздухе, отравляя. Хотя он и так был отравлен. Давно и навсегда. Отравлен людскими грехами.       Сделав ещё одну затяжку, Леон поднял взгляд в небо. Обалка плыли в незамысловатых формах. Их можно разглядывать, ощущая себя на сеансе у психолога. Разглядываешь кляксы и пытаешься из этого составить образ чего-то знакомого. Эти неряшлевые пятна оставлял сам Бог. Он разлил эту краску по небу и забыл убрать. Вместо этого аккуратно подправил пятна, чтобы любой мог разглядеть то, что увидел сам творец. Эти намёки медленно сновали по небу, давая больше времени на разгадку, чем порой нужно было.       И один из них был Леону весьма ясен.       Он давно откладывал этот момент, давно бегал, боясь принять то, что обязательно принял бы. И настало время встретиться лицом к лицу с его прошлым.       Он потушил сигарету о стену здания, на которое опирался и кинул окурок к себе в карман.       Двери старой церкви открылись с тихим скрипом. Толстый слой пыли поднялся в воздух.       Перед тем, как зайти, Леон кинул быстрый взгляд на еле заметную палатку недалеко отсюда. Там мирно спали Райкер. Рука невольно сжалась в кулак, но Леону пришлось разжать его и успокоиться.       Внутри было темно. Не было ни единого источника света. Пришлось разжечь небольшой аккуратный костёр из мусора, чтобы осмотреть небольшую территорию.       Старые статуэтки девы Марии выглядели яркими и новыми на фоне остальной разрухи. Всюду валялся мусор. Небольшие лавочки были поломаны. Леон не сомневался, что эта церковь была не маленькой.       И они могли бы снова играть в кошки-мышки, ходить по церкви и разгадывать загадки, но это уже надоело.       — Данте! Я знаю, ты здесь, хватит откладывать нашу встречу.       Леон не сомневался в том, что был услышан. Он не слышал копошения, не слышал шагов, смеха или любого другого звука или намёка. Он просто знал. Знал, что вскоре с одной из сторон замоячит знакомое лицо.       — Che culo встретить тебя здесь, — с долей сарказма сказал Данте, покручивая в руках автомат, будто он единственный объект в этом здании, достойный внимания. Невольно Леон повернулся вполоборота на звук. — Мне казалось, что тебе нравятся такие игры, — он резко перевёл взгляд на Леона. Жёлтые глаза в темноте были сравнимы с дьявольскими или... Ангельскими. — Ты же так любишь убегать. Бежишь, куда глаза глядят, а сам знаешь, что будет. Но все равно не поддаешься. Я долго ждал, когда ты соберешь свою волю в кулак. Раньше ты не был таким пугливым.       Леон напрягся и всем корпусом повернулся к Данте.       Тот стоял в тени, улыбаясь, что было видно даже сквозь маску.       — Теперь же ты чего боишься? Бога или увидеть воочию последствия своих действий? — Данте вышел из тени и медленным шагом подходил всё ближе к Леону.       — Я не боюсь ни того, ни другого, — тихо, но уверенно возразил Леон.       Данте лишь усмехнулся. Он встал лицом к лицу с Леоном. Расстояние казалось маленьким, но на деле, в самой сути, оно было большим. Годы беготни, годы отсрочки, годы разлуки. Всё это сказывалось. Между ними была пропасть. Бездонная, которая смотрела на них. Но оба боялись смотреть на неё в ответ. Она висла в воздухе в форме напряжения.       Данте медленно, отточенными движениями знающего себя в этом деле, перетащил в руки автомат и приставил дуло к чужому сердцу.       — Завираешься, Леон, снова врешь.       Сердце, скованное грудной клеткой, билось с ужасной силой, готовое проломить все на своём пути, чтобы оказаться на свободе. Леон почти мог чувствовать, как рвётся его плоть под натиском биений. Но несмотря на это, он стиснул руки в кулаки, игнорируя боль.       — Я всегда знал, что наша встреча неминуема. И я не был против тебя увидеть, Данте. Я рад видеть тебя, я простил и прощаю тебя за всё, как завещало прощëнное воскресенье, — рука Леона медленно поднялась к дулу и закрыла его рукой. — Не сегодня.       — В том твоё и лжепринятие. Разве священникам не принято не врать? — хмыкнул Данте, опуская автомат. — Но ты врешь всем и всегда так давно, что сам теряешься. Что бы сказали твои bastardo?       Глупое, неряшливое ругательство, такое свойственное Данте, зажгло огонь в груди Леона. Он мог слушать что угодно о себе, но когда речь шла о Райкере, Леон готов был подставить себя, лишь бы с ними все было хорошо и их честь оставалась чистой и непорочной, как и они сами. Леон давно воспринимал Райкера, как своего ребёнка. Родного и единственного. Такого дорогого и любимого.       Леон не отдавал отчёт своим действиям. Не думал о последствиях. Он просто делал то, что в моменте казалось нужным. Тяжёлый, поставленный удар, которым Леон не пользовался очень давно в отношении людей, попал ровно в чужую челюсть, скрытую под чёрной плотной маской.       Данте слегка отшатнулся, не успевший сориентироваться.       — Cazzo, — прошипел Данте.       Леон стоял, тяжело дыша от злости. Напряжённый, с жавшимися кулаками и прикушенной до крови губой. Он как ангел возвышался над согнувшимся Данте, держущимся за место удара. Леон был прекрасен в своей злобе. Порочный ангел.       Ответный удар не заставил себя долго ждать.       В отличие от ударов Леона, Данте был натренирован куда больше. Он знал, в какое место надо бить не по книжке, а на долгом опыте. Он знал много действий, чтобы заставить человека согнуться на полу от боли. Но также он знал стальную выдержку Леона. Он знал, что если Леон не захочет сдаваться, он не сдастся никогда.       Сделав резкий выпад, Данте ударил Леона автоматом в живот, посчитав сейчас это самым лучшим действием.       Леон сдавлено простонал от резкой боли. Хотелсь согнуться. Он чувствовал, будто его сейчас вырвет, в горле стоял ком. Живот крутило от боли, перед глазами плясали пятна. Но он лишь кинулся в драку с большим рвением.       Недолго думая, Леон в полусогнутом положении ухватился за чужие бока и с разгону припечатал Данте к стене. Голова Базилио едва не ударилась о кирпичи. Урон попал лишь на лопатки, которые болезненно заныли.       Леон сразу же получил отпор, стоило Данте через мгновение прийти в себя.       Базилио схватил обе руки в железной хватке, перевернул Леона и прижал к стене, поменяв их местами. Данте раскинул чужие руки в стороны, до боли сжимая запястья, что точно останутся следы. Сейчас Леон был похож на Христа. Распластанный на стене. Это заставило Данте улыбнуться.       Леон свободными ногами быстро зарядил в пах Данте, согнув колено, отчего тот отшатнулся. Этим воспользовался Леон, чтобы повалить Базилио на пол, в этот раз неминуемо заставляя его голову стукнуться о каменный, пыльный пол.       Леон попытался залезть сверху, но быстро сориентировавший Данте не дал этому случиться. Он залез на чужой живот и сдавил ногами бока, выбивая весь воздух и усиливая боль от не такого уж давнего удара. Руки сжимали чужие запястья над головой.       Проигрыш. Казалось бы окончательный. Но Леон не сдавался. Завидев тонкую полоску кожу, торчащую сквозь перчатку и куртку, Леон изо всех подтянулся повыше и вцепился зубами в плоть. Крепко, как собака в любимую игрушку.       Данте не кричал, не плакал, лишь сдавлено прошипел, когда почувствовал как кусок плоти отделяется от тела и остаётся в чужих зубах.              Вкус крови и мяса во рту пробуждал первобытные чувствова. Манящее желание проглотить, вкусить и собрать силу противника в себя билось в голове навязчивой идеей. Но Леон не поддался этим желаниям. Он выплюнул кусок прямо на пол, оставляя на языке лишь металлический привкус и разочарование.       Воспользовавшись небольшой заминкой Данте, Леон снова поменял их местами. Теперь он гордо восседал на чужой груди. Ноги также сдавливали бока и выбивали воздух из грудной клетки, делая каждый вздох ещё более болезненным. Казалось, если бы Леон захотел, он мог бы сжать ноги так, что проломились бы хрупкие рёбра. Власть, которая была в руках Леона была ощутима и морально, и физически. Леон решил использовать руки. Он с силой сдавил в руках чужую шею.       Перед глазами обоих плясали разноцветные пятна, вырисовывая причудливые узоры, пестрящие нечитаемыми пророчествами о судьбе. Тяжёлое дыхание слышно из обоих ртов. Оно говорило куда больше, чем могли бы обычные слова. Эта злость, эта драка была чем-то большим, чем неправильным способом разговоров дебоширов.       Данте нещадно царапал чужие руки, оставляя ярко-красные отметины. Не как способ остановить, а как способ оставить ответную боль, заставить чувствовать то же, показать, что Леон не победитель и Данте не сдаётся. Но Леон, поглощённый своим делом, никак не реагировал на боль. Он не чувствовал её.       Но когда их игра правда стала выходить за рамки, когда тонкие танцы на ниточке жизни начали переходить границы, тихое, хриплое: "наигрались, caro" заставило Леона медленно разжать руки.       Данте сделал несколько жадных глотков воздуха. Дышать мешал чужой вес, сдавливающий грудь. Боль вдыхалась вместе с воздухом. Но было всë равно. Данте улыбался. Сумасшедше, довольно. Широко.       — Право, не ожидал, — хрипло хмыкнул Данте, оглядывая свою руку. В голосе было одно лишь веселье.       Леон загнанно дышал. Из-за боли во всем теле и треска в голове, боль не чувствовалась вовсе. Она слилась в один жужжащий фон, на котором не было видно отдельных деталей. Руки подрагивали. Но это никак не помешало стянуть маску с чужого лица.       Данте не сопротивлялся, он спокойно дал Леону отбросить чёрный кусок ткани в сторону и лицезреть то, что он и так видел не единожды. Лицо было изуродовано. Половины рта не было. От губ одна половина. Но Леона это никогда не смущало. Он видел в этом свою красоту. Он восхищался этим. Это и удивляло, и смешило. Но Данте не жаловался.       Леон мягко прижался к чужим губам. Или тому, что от них осталось.       Данте почувствовал всем, чем мог, тёплые, искуссанные губы Леона и не постеснялся всунуть свой язык в чужой рот.       Леон, будто извиняясь, нежно огладил здоровую часть лица. Данте же, развеселенный, крепко сжал чужие бока, затавляя Леона шикнуть от боли.       Вкус крови во рту был хуже наркотика, он манил собой. Данте бы хотелось прокусить чужие губы сильнее. Откусить кусок плоти в отместку за действия Леона, но он этого не делал. Смиренно лежал под чужим весом, давая Леону почувствовать себя главенствующим лицом.       Руки Данте опустились ниже, чтобы крепко сжать чужие ягодицы.       Леон оторвался от чужих губ лишь на мгновение, чтобы стянуть с себя свой извечный плащ и откинуть в сторону на пыльный пол церкви.       Расценивая это за зелёный свет, Данте пробрался руками под чужую одежду. Он медленно, круговыми движениями оглаживал кожу, время от времени оставляя больные царапины и полоски крови из собственной руки.       Данте перешёл от чужих губ ниже, к шее. Пришлось вытащить руку, чтобы отодвинуть надоедливый длинный воротник. Данте крепко схватил кожу зубами, заставляя Леона вскрикнуть. Небольшие капли крови скатились прямо в рот Данте. Прекрасное чувство.       — Perfetto, — тихо сказал Данте, опаляя чужую кожу тёплым дыханием.       Пользуясь расслаблением Леона в своих руках, Данте резким движением поменял их местами.       — Сука, — тихо прошипел Леон. Не от очередного удара, а от осознания, что не так проиграл свой ход.       — Не матерись, — Данте встал с пола и попытался отряхнуться, но толку от этого было мало. Вся спина его была покрыта пылью. Он подхватил с пола автомат и закинул за спину.       — Куда ты?... — Леон слегка приподнялся, потирая голову и хотел закончить вопрос, но его резко перебили.       — На колени, battona, — в околошутливой форме Данте приставил к чужому лбу автомат.       — Данте... — тихо сказал Леон, но чужую просьбу или, скорее, приказ, исполнил. Он мирно стоял на коленях, словно собирался молиться. Это раззадоривало.       — Ты ведь знаешь, что делать. Время приступать, — Данте всё же отставил автомат и закинул его обратно за спину.       Леон, хотел бы он прикинуться дурачком или нет, этого сделать не мог. Проку ноль.       С сильно бьющимся сердцем он пододвинулся к Данте поближе, так, что лицо почти упиралось в ширинку, где ясно выделялся вставший член. Он медленно расстегнул пояс на штанах, ширинку, а затем немного припустил штаны для удобства. Вместе с боксёрами. Член тут же уперся прямо Леону в лицо, отчего тот выронил тихий вздох.       На голове почувствовалась крепкая, армейская хватка, почти до боли сжимающая волосы на голове.       — Мне нужно расписывать тебе все действия или сам догадаешься? — Данте заставил прижаться Леона губами к головке.       Никак не прокомментировав чужие слова, Леон неуверенно взял головку в рот. Он на пробу мягко облизнул её и слегка прикусил. Данте шикнул.       — Не играйся, — предупредил он и грубее схватил волосы, надавив на чужую голову, заставляя взять глубже.       Леон едва ли не поперхнулся. Он принялся старательно лизать и сосать член, иногда случайно задевая зубами. Данте же с каждым движением сжимал чужие волосы все сильнее. Леон неторопливо водил головой взад-вперëд, пытаясь насадиться всё глубже.       Но Данте этого было мало.       Одним резким движением он припечатал голову Леона прямо к своему паху, заставляя носом упираться в лобок. Слёзы выступили на глазах Леона, а глаза закатились. Секунды превратились в минуты, пока Данте не давал Леону нормально вдохнуть.       Когда его отпустили, Леон мог сделать лишь один широкий вдох, прежде чем его насадили обратно.       — Не отставай от темпа, — едко прокомментировал Данте, от удовольствия сам закатывающий глаза.       Леон старательно облизывал всю длину, стараясь уделить внимание каждой части и насаживался глубже. Второй раз, когда жёсткий хват припечатал к лобку, дышать было уже легче. Член упирался не в стенку горла, а в щеку. И вместе с этим распирающим ощущением Леон почувствовал во рту тёплую жидкость.       — Глотай, caro, — наконец разжав хватку в волосах и отпустив Леона со своего члена, сказал Данте, большим пальцем проходясь по губам, откуда уже стекали несколько белых капель.       Леон послушно сглотнул всё и прикрыл глаза.       — Ты боялся не встречи с прошлым. Ты боялся встречи со мной, — сказал Данте, застегивая пуговицу на штанах. И открывая глаза на такой простой и ясный ответ, как на вопрос о смысле жизни. — Ещё увидимся, Леон.