faucons

***

We Lost The Sea — Challenger Part 1 — Flight God Is An Astronaut — Forever Lost AUN — Black Pyramid Закат над лесом — не цвет, а рана. Золото сочится сквозь кроны, тяжелое, как мед, и липнет к коже. Юнги лежит на спине, смотрит, как небо между веток становится цветом запекшейся крови, и думает: сейчас или никогда. Сейчас — этот вечер. Или никогда — этот вечер. С ним. — Ты как осиновый лист, — голос Сокджина приходит откуда-то сверху, из-за спины, из-за солнца. — Дрожишь, а ветра нет. Юнги не отвечает. Он слышит шаги. Не шаги — стук. Каблуки. Сухая земля принимает удары — глухо, ритмично, как сердце, которому не надо биться, потому что оно уже остановилось где-то там, в городе, в прошлой жизни. Здесь сердце бьется иначе. Здесь его слышно. Сокджин обходит его. Медленно. Церемонно. Свет падает на него сбоку, режет фигуру пополам — одна половина в золоте, другая в тени. На нем темное, узкое, длинное. И каблуки. Юнги видит их край — острый, черный, готовый войти в землю, как гвоздь. — Лежишь? — Сокджин останавливается у ног. Смотрит сверху вниз. Взгляд тяжелый, как этот мед. — Правильно. Лежи. Он опускается на колено. Одно колено в мох, второе — высоко, ступня на полной подошве. Каблук уходит в землю по самую пятку. Сокджин наклоняется, берет Юнги за запястье. Пальцы прохладные, сухие. — Рука, — говорит он просто. И кладет его ладонь себе на затылок. — Держись. Юнги держится. Пальцы тонут в волосах — мягких, пахнущих дымом и чем-то сладким, что не разобрать. Сокджин наклоняется ниже. Губы — сначала не губы, а дыхание. Теплое, частое, сбитое. Потом — касание. Сухое, пробующее. Верхняя губа проводит по нижней, чуть царапая. — Мог бы и сам попросить, — шепчет Сокджин в самый уголок рта. — Но ты гордый. Ты будешь лежать и ждать, пока небо упадет. Юнги хочет ответить, но Сокджин не дает. Целует. Медленно, глубоко, так, что перестаешь понимать, где твой язык, а где его. Вкус — лесной, горьковатый. Мята? Полынь? Нет. Просто он. Каблук — тот самый, острый — ложится на голую щиколотку Юнги. Не давит. Просто лежит. Черный мысок упирается в косточку, и от этого прикосновения по ноге бежит ток. Холодный, горячий — не различить. Сокджин отрывается от губ. Смотрит. В глазах — темнота, но не пустая. С искрами. — Хочешь, чтобы я наступил? — спрашивает он тихо. — Сильнее? Юнги молчит. Сжимает пальцы на его затылке — коротко, один раз. Знак. Да. Сокджин улыбается. Чуть-чуть, краем рта. И переносит вес. Каблук вдавливается в щиколотку — не больно, внятно. Точка контакта становится центром мира. Все остальное — кроны, небо, кровь заката — уходит на периферию. Есть только это: тяжесть чужого тела, переданная через тонкий каблук, и дыхание, сбившееся, чужое, над лицом. — Хорошо? — Сокджин склоняет голову набок. В волосах запуталась хвоинка, горит, как маленький фонарь. Юнги кивает. Горло перехвачено. Не рукой — взглядом. Сокджин убирает каблук. Легко, будто ничего не было. И садится рядом. Трава под ним мнется, пахнет соком. Он расстегивает верхнюю пуговицу на рубашке Юнги. Потом вторую. Пальцы движутся медленно, будто читают письмо. — Здесь, — говорит Сокджин, касаясь ключицы. — Здесь я тебя поцелую потом. А сначала… Он расстегивает ремень. Щелчок пряжки — громкий в вечерней тишине. Юнги закрывает глаза. Сквозь веки — свет, красный, густой. Сокджин тянет штаны вниз, чуть-чуть, только чтобы открыть низ живота. Воздух касается кожи — прохладный, шелковый. — Открой, — просит Сокджин. Юнги открывает глаза. Видит над собой лицо — спокойное, сосредоточенное. Сокджин не улыбается. Он смотрит так, будто решает задачу. Будто Юнги — теорема, которую надо доказать. Сокджин замирает. Смотрит. Взгляд скользит по лицу Юнги — медленный, как патока. Останавливается на губах, припухших от поцелуев, на шее, где бьется жилка, на ключицах, открытых, беззащитных. — Ты знаешь, — говорит он тихо, — я ведь не сразу в тебя вошел. В первый раз. Юнги молчит. Только смотрит снизу вверх. В глазах — темнота, в которой плещется что-то живое. — Я сначала просто стоял, — Сокджин расстегивает пуговицу на своих брюках. Пальцы не спешат. Одна. Вторая. Третья. — Смотрел, как ты дышишь. Как грудь поднимается. Как ты жмуришься, будто тебе больно от света. А света уже не было. Был только я. Он приподнимается на локте, нависает. Тень от его плеча падает на лицо Юнги, закрывает глаза, оставляя только рот. — Я думал: сейчас войду — и все кончится. А мне не хотелось, чтобы кончалось. Мне хотелось, чтобы эта секунда — когда ты еще пустой, еще ждешь, еще не знаешь, каково это, — длилась вечность. Юнги сглатывает. Кадык ходит под кожей. Сокджин следит за этим движением, как за падением листа. — Но потом ты вздохнул. Так глубоко, будто ныряешь. И я понял: хватит ждать. Он расстегивает свои брюки до конца. Ткань падает, открывая темную полоску волос внизу живота, напряженный член, уже влажный на головке. Юнги видит это краем глаза, но не отворачивается. Смотрит. Жадно, открыто. — Дай руку, — просит Сокджин. Юнги протягивает. Сокджин берет ее, переплетает пальцы, прижимает к своей груди. Сердце под ладонью — тяжелое, частое, живое. — Чувствуешь? — шепчет Сокджин. — Это ты. Ты так на меня действуешь. С утра. С того момента, как ты вышел из машины и посмотрел на лес, будто видел его впервые. Он отпускает руку. Тянется к куртке, брошенной рядом. Шарит в кармане — сосредоточенно, будто делает что-то важное. Достает маленький тюбик. Серебряный, холодный даже на вид. — Ложись удобнее, — говорит он. — Раздвинь ноги. Шире. Юнги слушается. Колени падают в стороны, открывая все. Трава щекочет бедра изнутри, нежно, навязчиво. Сокджин смотрит. Долго. Так долго, что Юнги хочется закрыться, свести ноги, спрятаться. Но он не двигается. — Красиво, — выдыхает Сокджин. — Ты не представляешь, как это красиво. Ты там уже влажный. Блестишь. Даже без смазки. Он выдавливает гель на пальцы. Холодный, прозрачный. Касается — сначала снаружи, просто проводит, размазывает. Юнги вздрагивает. Дергается бедрами навстречу. — Тихо, — Сокджин кладет свободную руку ему на живот. Давит вниз, прижимает к земле. — Не спеши. Я сказал — медленно. Значит, медленно. Палец входит. Один. Медленно, как и обещал. Проталкивается сквозь сопротивление, сквозь жар, сквозь дрожь. Юнги выдыхает — длинно, со свистом. Хватается за траву. Сокджин двигает пальцем внутри. Круговые движения, медленные, глубокие. Иногда замирает, давая привыкнуть. Иногда надавливает — чуть сильнее, ища что-то, зная, где найти. — Здесь? — спрашивает он, когда Юнги вдруг выгибается, втягивая воздух ртом. — Д-да, — выдыхает Юнги. Голос чужой, хриплый. Сокджин давит еще раз. Смотрит, как меняется лицо — расслабляется, плывет, теряет жесткость. — Красивый, — повторяет он. — Самый красивый. Второй палец входит легче. Смазка уже согрелась, течет по бедрам, пахнет сладко, приторно. Сокджин растягивает, разводит пальцы внутри, слушает, как дышит Юнги, как стонет сквозь зубы, как кусает губы, чтобы не закричать. — Можно громче, — говорит Сокджин. — Лес не выдаст. Юнги мотает головой. Кусает губу сильнее. На коже выступает кровь — яркая, как брусника. Сокджин наклоняется, слизывает каплю. Соленое, железное, живое. — Упрямый, — шепчет он в самые губы. — Даже сейчас упрямый. Третий палец входит туго. Юнги стонет — глухо, горлом. Сокджин замирает, дает привыкнуть. Гладит свободной рукой по животу, по груди, по соскам — легонько, кончиками пальцев. — Терпи, — говорит он. — Еще немного. Я хочу, чтобы ты был готов. Чтобы чувствовал только меня. Чтобы внутри не было ничего, кроме меня. Пальцы двигаются быстрее. Растягивают, готовят, разогревают. Юнги уже не сдерживается — стонет в голос, всхлипывает, выгибается навстречу. Трава под ним примята, смята, вырвана с корнем там, где пальцы вцепились в землю. — Сейчас, — говорит Сокджин, убирая пальцы. — Сейчас. Он встает на колени. Раздвигает бедра Юнги шире, укладывает его ноги себе на талию. Член упирается в дырочку — влажный, горячий, пульсирующий. — Смотри на меня, — просит Сокджин. Юнги открывает глаза. В них — слезы, темнота, звезды. — Смотри, как я в тебя вхожу. Он давит. Медленно. Головка проскальзывает внутрь — легко, почти без сопротивления. Юнги готов, открыт, ждет. Сокджин входит на треть, замирает, смотрит. — Чувствуешь? Юнги кивает. Дышит — часто, мелко. Сокджин входит глубже. Еще. Еще. Медленно, как по капле. Юнги чувствует каждый миллиметр — как раздвигаются стенки, как наполняется пустота, как член входит туда, где только что были пальцы, но иначе — полнее, горячее, живее. — Весь, — выдыхает Сокджин, когда упирается в самое основание. — Я весь в тебе. Он замирает. Смотрит. Гладит большими пальцами скулы Юнги, вытирает слезы, которые текут сами — не от боли, от полноты. — Ты как дом, — говорит он тихо. — Как комната, в которой тепло и темно. Я хочу там жить. Юнги всхлипывает. Тянет руки, обнимает за шею, притягивает к себе. — Двигайся, — просит он. Голос сломанный, хриплый. — Пожалуйста. Сокджин улыбается. Целует в висок, в мокрый висок, пахнущий лесом и слезами. — Хорошо. Для тебя — все. Второй раз — глубже. Темнота подступает к глазам, плывет, мерцает. Юнги чувствует, как внутри нарастает волна — не оргазм, что-то другое. Освобождение. Он перестает быть собой. Он становится просто телом, просто точкой, где встречаются земля, небо и этот человек сверху. Сокджин чувствует. Ускоряется. Убирает руку с горла — резко, будто обжегся. Юнги втягивает воздух — судорожно, всхлипом. И кончает. Почти без прикосновения, от одних толчков, от воздуха, от взгляда. Сокджин ловит его губы своими. Целует жадно, глубоко, пока Юнги плывет, пока мир кружится, пока лес не встает на место. А потом выходит сам — резко, в траву, в мох. Дрожит, закрыв глаза, запрокинув голову. Тишина. Только дыхание — двое, сбитое, разное. Сокджин падает рядом. Ложится на спину, смотрит в небо. Оно уже темное, сизое, с первой звездой. Каблуки — один в земле, второй подвернут — чернеют на фоне травы. — Знаешь, — говорит Сокджин после долгой паузы. — Я думал, будет иначе. Юнги поворачивает голову. Смотрит на профиль — острый, четкий, как вырезанный. — Как? Сокджин молчит. Тянет руку, находит ладонь Юнги, переплетает пальцы. — Думал, будет война, — говорит он тихо. — А это… — он сжимает пальцы. — Это как домой вернуться. Звезда горит. Холодная. Далёкая. В лесу кто-то вздыхает. Может, ветер. Может, зверь. Может, сам лес дышит, глядя на них. Юнги закрывает глаза. Под веками — темнота, теплая, живая. И в этой темноте — его рука, его дыхание, его каблуки, оставившие следы в земле. Утром они уйдут. Но следы останутся. И лес запомнит.

***