Способный

      — Отличный мальчуган, жутко умный, — похвалил директор после получасовой лекции о нарушениях правил. — Вы можете гордится им, мистер Харрис, но уж повлияйте как-то. Неприятно льстить хорошему студенту и тут же осуждать его поведение. Отстранять от занятий его не будем, в личное дело записывать тоже не станем. Из уважения к вам и из беспокойства о будущем юноши, сэр.       Я слушал это и не понимал, что сильнее в тот момент меня дёргало: гордость, или стыд. Ведь Нейта я отправил учится в лучшую школу не из пустого желания. Сын был очень способный, с детства. Но и директор был прав в том, что Нейтан пренебрегает своими умениями. Он всегда был противоречив, всегда отключал голову, когда нужно, и вытворял черти что. Но то было дома, а сейчас он самостоятельный, на его плечах лежит груз ответственности. Как же печально приезжать в школу и слышать вместе с похвалой о том, как столь умный ребенок вытворяет поза глаза столь же глупую канитель!       Дальше ты уже не слышишь вежливого лепета директора. В голове пульсирует только одно: ответственность. Понятие, которое Нейт, кажется, считал чем-то факультативным, вроде занятий по игре на фортепиано, к которым его никто не обязывал.       Я поблагодарил директора сдержанным кивком и вышел в коридор. Стены школы, обшитые тёмным дубом, давили своей безупречностью. Здесь каждый шорох стоил целое состояние, и мой сын умудрялся вписывать в этот интерьер свои выходки. Не впервой.       Нейтан ждал меня в холле. Он сидел на скамье, вытянув свои длинные, нескладные ноги, и лениво рассматривал носки туфель. Увидев меня, он не вскочил, лишь выпрямил спину, и в его взгляде промелькнуло нечто среднее между вызовом и затаенным страхом. Я не хотел, чтобы он меня боялся, но тогда это сыграло на руку.       — Пойдем в общежитие, — бросил я, не глядя на него.       Нейтан поднялся на ноги, непонимающе глядя на меня. Я пояснил:       — Тебя не отстранили.       Пока этого было достаточно, сын последовал за мной по коридору.       Мы шли по гравиевой дорожке через внутренний двор. Молчание было густым, как патока, только сладости никакой я не ощутил. Нейт пытался держать марку, будто он совсем не возмутился, будто всё в порядке, но я слышал его неровное дыхание. Он знал, что лимит моего терпения, обычно безграничного, сегодня был исчерпан.       Едва захлопнулись двери в северное крыло кампуса, отсекая нас от сочувствующих взглядов преподавателей, я заговорил. Голос мой звучал тише обычного, что всегда пугало его больше крика, да и меня, по правде. Я всегда старался быть для Нейтана примером для подражания. Сдержанность в нашем доме приветствовалась, но иногда она хуже ругани.       — «Жутко умный», Нейт, — прошептал я, чуть сорвавшимся голосом. — Так сказал директор. И тут же добавил, что ты подговорил однокурсников слинять после комендантского часа в город и устроил по возвращению бедлам в школе. Ты понимаешь, что отделяет «гения» от «паяца»?       — Отец, это было просто... — начал он, вскидывая подбородок.       — Это было глупо, — перебил я, стараясь говорить тише, чтобы не привлечь внимания студентов. Хорошо, что в это время в общежитии почти никого не было. — Я даю тебе свободу, веря в твою рассудительность, но ты используешь её как игрушку.       Нейт заметно сглотнул. Он прекрасно знал, что в нашей семье традиции воспитания были такими же старыми и суровыми, как и наш род. И пусть я редко прибегал к методам отца, деда и прадеда... иногда избежать этого я не мог, не знал как.       — В комнату, Нейтан, — не оборачиваясь, бросил я, когда мы достигли массивной дубовой двери с его именем на медной табличке. Рядом висела табличка ещё двоих студентов, которых отстранили по вине сына. Позор.       Внутри царил идеальный порядок, нарушаемый лишь стопкой приключенческих романов на прикроватной тумбе Нейтана. Высокое окно выходило на внутренний двор, где еще догорал бледный закат.       Я медленно снял перчатки, положив их на край его письменного стола, и наконец повернулся к сыну. Он стоял у двери, опустив голову, и в этом жесте было столько детского, что мое сердце на мгновение дрогнуло. Может это лишнее? Может я могу словами донести до него суть? Но впервые ли? — Отнюдь.       — Ты поступил плохо, Нейтан, — я начал расстегивать пуговицы своего тяжелого пальто. — Директор просил «повлиять». И я намерен исполнить его просьбу так, чтобы в следующий раз, прежде чем отключать голову, ты вспомнил этот день. Прости, сынок, если это будет грубее, чем ты привык, но сейчас ты мне не оставляешь выбора.       Нейтан сглотнул, его пальцы нервно перебирали пуговицу на школьном пиджаке.       — Я могу объяснить... — пролепетал он своим ломающимся голосом, — это был спор на интерес, я не думал, что...       — Именно, — пояснил я, вешая пальто на спинку стула. — Ты не думал. И за это отсутствие здравых мыслей тебе придется быть наказанным. Принеси мне ту тонкую трость, что стоит у тебя в углу.       Его лицо побледнело. Он знал, что в этой школе трость — обычное дело, но получить ею от собственного отца, здесь, в своей комнате, было куда более унизительно. И как-то особенно обидно. Я это понимал, мне тоже было неприятно. Я очень хотел обнять его, похвалить, хотел попросить быть целесообразным и забыть об этом инциденте. Только надолго ли хватит сладости пряника, благодарности, а не чувства безнаказанности?       Нейтан медлительно наклонился, подобрал трость, незаметно попытался взвесить её и тут же новая волна испуга накатила на него. Я чуть было снова не поддался, когда он с жалобным видом подошёл и протянул мне трость.       — Сними штаны и обопрись о кровать, Нейт, — распорядился я, стараясь вложить в слова строгость, а не собственный испуг.       — Прошу, отец... — прошептал он, но послушно начал искать пальцами пуговицу на штанах.       Я встал истуканом, наблюдая за его медленными, дрожащими движениями. Надежда проскальзывал лишь в моем желании обнять его и сказать, что всё в порядке, но я знал: если я не остановлю его сейчас, всё повторится.       — Становись к кровати, Нейтан, — повторил я, заметив, что сын намеренно медлит. Он пытался разжалобить меня, как делал сотни раз и добивался успеха. Но не сегодня. Сегодня я не буду добрым отцом, не буду понимать и прощать за красивые глаза.       — Не надо, пожалуйста...       Нейтан всегда слишком поздно осознавал масштабы трагедии, грубо говоря. До него начинало доходить, лишь когда я хватался за ремень, что он страшно не любил. Чего он страшно боялся, и что останавливало меня действовать. Беспрекословного послушания я не ждал.       — Обопрись.       Нейт подошел к изножью своей кровати. Его движения были скованными, почти механическими. Я видел, как под тонким хлопком сорочки и жилета перекатываются лопатки — он рос слишком быстро, становясь мужчиной снаружи, но оставаясь порывистым мальчишкой внутри.       Он подчинился, лишь когда я подтолкнул его рукой. Слышно было, как дерево кровати слегка скрипнуло под его пальцами. Я подошел ближе, чувствуя исходящий от него запах школьного мыла и легкий, почти неуловимый аромат табака — еще один грешок, за который стоило бы спросить, но не сегодня. Сегодня мы лечили его безрассудство.       — Я не получаю от этого удовольствия, Нейтан, — произнес я, и это была чистейшая правда. Моя рука сжала гибкую трость. Нейт едва слышно всхлипнул. — Но твой блестящий ум не дает тебе права презирать правила. Если ты не научишься подчиняться правилам сейчас, ты никогда не сможешь чтить их.       Первый удар свистнул в воздухе, обрывая мою фразу. Нейт вскрикнул — коротко, по-детски, — и его спина мгновенно выгнулась дугой. Он не ожидал такой резкости. Я намеренно не дал ему пауз для прошения. Второй, третий удары... и замер. Тростью орудовать мне ещё не приходилось, но я знал, что это такое. А Нейт не знал, от чего вскрикивал вместо счёта.       — Это — за легкомыслие, — глухой звук удара после пары секунд отдышки. — За тех мальчиков, которых ты втянул в свою авантюру, — ещё удар.       Сын дышал рвано. Его костяшки пальцев побелели, вцепившись в дерево кровати. После десятого удара он не выдержал и уткнулся лбом в сложенные руки, глухо всхлипывая. На глазах распалось вся его дерзость, смелость. Я подумал было, что хватит, но для приличия замахнулся и положил ещё несколько частых ударов.       Я остановился, когда Нейтан всхлипнул, не смог больше, сломался перед его драмой. Тишина в комнате стала еще гуще. Я отложил трость в угол, где она и стояла, чтобы сына она не раздражала. И вдруг почувствовал, как гнев окончательно сменился щемящей нежностью. Всё это было слишком для меня, и я надеялся, что повторять не придётся.       — Вставай, — выдохнул я.       Нейт не пошевелился, и в этом неподчинении остался намёк на то, что он меня не боится. И это главное. Он всё так же стоял, прижавшись лбом к дереву изножья, и я видел, как его плечи мелко дрожат. Я подошел со спины и положил руку ему на затылок, зарываясь пальцами в его густые, вечно растрепанные волосы.       — Посмотри на меня, сын, — прочистив горло, попросил я.       Он медленно выпрямился, оборачиваясь и натягивая штаны. Лицо было мокрым от слез, но взгляд... взгляд наконец-то стал ясным, лишенным той наглости, с которой он встретил меня в холле.       — Прости меня, папа, — сорвалось у него с губ. Это «папа» вместо официального «отец» ударило по мне сильнее, чем я мог ожидать. Он так редко стал называть меня так, что я уже и забыл, какого это быть «папой», а не фигурой на шахматной доске.       Я привлек его к себе, обнимая за плечи. Он уткнулся носом в мое плечо, как делал это в детстве, и я почувствовал, как его напряжение уходит, сменяясь тем самым чувством защищенности, которое возможно только между отцом и сыном после бури. Которое так часто было между нами раньше, но почему-то куда-то исчезало с каждым новым днём.       — Мне нечего прощать, сынок. Я пытаюсь тебя воспитать, а не вызвериться. У тебя великое будущее, Нейтан Харрис, — прошептал я ему в макушку. — И я не позволю тебе его разрушить. Даже если мне придется выбивать эту дурь из тебя системно.       Он слабо всхлипнул и поднял на меня испуганный взгляд.       — Не надо системно! — его голос снова поломался. Щёки красные в крапинку заполыхали с ново силой, что мне аж самому страшно стало.       — Это зависит только от тебя. Вот что мне делать с тем, что ты курил? — как бы невзначай спросил я и сжал его сильнее, потому что он захотел убежать. — Ладно-ладно, я шучу.       Я снова притянул его и на сей раз сжал так крепко, чтобы вместо слов понятно было: не стану я его наказывать больше. Теперь только объятья. Всё-таки он не только трость заслужил, такой способный и жутко умный.