Everything's Coming At Spring

— Цветы увядают. Хозяйка Таверны опустила уши в ответ на эти слова. Это было хуже, чем плохой знак, хуже поющей в чаще Сирин. И уж куда страшнее, чем если бы цветок увял на подоконнике. — Не говори так. — Обычно радостный мяв сошёл до сдавленного шипения. — Это… Этого не должно случиться. Ты дух весны, в конце концов. — Предпосылки были. — Акушерка лишь пожала плечами, не меняя тона, будто говорила с пациентом. — Уже неделю как осыпаюсь. Себя-то я вылечить не в состоянии. Хозяйка подошла ближе, медленно, бесшумно. Дёрнула носом — и тут же поджала оба хвоста, поняв, что обычный цветочный шлейф сменился чем-то холодным и мшистым. Этого не было ни в один предыдущий год. Да, с тех пор, как в Неизведанном объявился Зверь, как прекратились тёплые сезоны, Акушерка и без того была словно в полусне большую часть дня, но она никогда не пахла смертью. Запахи болезни не прилипали к такому существу, сколько бы она людей ни обошла, и это было заметно: кошка с двумя хвостами, на задних лапах и с человеческим сознанием не становится от этого меньше кошкой. Стало страшно. Страшно было всегда, но присутствие самой весны в пределах таверны давало слабый лучик надежды. Ничего, кроме зимы и осени, давно не было, но недостающий сезон всегда был в поле зрения, всегда было ясно, что тёплые дни могут вернуться. А сейчас тепло угасало. В прямом смысле слова: взяв Акушерку за руку, Хозяйка поняла, что кожа стала холодной, слишком отличной от тёплых подушечек лап. — Не надо. — Это было уже не шипение, скорее сиплый шёпот со слезами на уголке. — Останься. Тебе нельзя… Нельзя уходить. Не сейчас. В ответ её лишь обняли, уткнувшись лицом в привычный белый чепец с прорезями для ушей. Бамбуковая трубка упала на пол вместе с подставкой. Им не было до этого дела. — Не уйду. Я не верю, что Зверь способен на такое. Пока он здесь, я не могу выйти, но его может не стать. — Шутишь? Кто на него полезет? Акушерка вяло улыбнулась. — Кто угодно. У кого первым закончится терпение. Люди в Поттсфилде давно жалуются на неурожай, Лангтри не выпускает за порог учеников. Эндикотту, наверное, нет дела, но он однажды узнает, отчего его жена бродит призраком уже десяток лет. Я боюсь Зверя, потому что не могу ничего ему сделать, но есть существа куда сильнее. Он же деревянный. Дерево не переживёт и одного удара когтями. — Это верно. — Хозяйка вздохнула, утыкаясь носом в увядшие, пахнущие умирающей травой волосы. Сухая ромашка упала ей на шаль. — Остаётся лишь надеяться, что кто-то переступит через себя поскорее. «Поскорее» случилось в ту же ночь.

***

— Я устал от тебя, Зверь. Я больше не буду носить твой фонарь. Дровосек оскалился, уставившись в большие сияющие глаза. Полная луна слабо просвечивала сквозь пелену облаков. Он старался не опускаться на четыре лапы даже в такие ночи, но сейчас стало всё равно на человечность: иногда волку нужно быть волком. — Ты не хочешь помочь своей дочери? Не забывай, она умрёт, как только погаснет фонарь. — Врёшь, собака! Нет её там! — Голос почти сорвался на хриплый лай. — В прошлое полнолуние я слышал её вой. — Неужели ты так уверен? Это выдумки, Дровосек. Выть мог кто угодно. — В Неизведанном давно нет других оборотней. Не позволю больше водить меня за нос. Зверь отступил на шаг. Он не знал, как волки готовятся к прыжку, но вздыбленная шерсть на загривке точно не была хорошим знаком. Он хотел сказать что-то ещё, но ложь уже посыпалась: оборотни давно перевелись в этом лесу, обычных волков никогда не было, а собака, будь она хоть трёхголовой, хоть размером с быка, воет вразнобой, не зовом. Отойдя ещё на метр, он выставил руки вперёд, подбирая слова. — Не утруждайся молоть языком. Хочешь жить — забери фонарь, а потом беги и питай его сам. Я тебя выучил. Ты не сильнее щенка. Зверь согнулся, упёрся спиной в дерево. — Ты не понимаешь. Ты живёшь пустой надеждой. Слушай мой голос, Дровосек. Я не… Он не успел договорить, получив в грудь лапами и свалившись на бок, подобно молодой берёзе. Попытался оттолкнуть, но, не рассчитав, что оборотни крупнее простых волков, лишь был оцарапан — кора слезла с запястья, как кожура с яблока. Его держали у земли, прижав всем немалым весом, держа голову вздёрнутой. Зверь никогда не чувствовал страха смерти. Он всегда был тем, кого боятся, тем, кто контролирует весь лес, и даже подумать не мог, что однажды на него посмеют напасть. Это был даже не страх: скорее растерянность, непонимание. — На такое гнилое дерево и топора не понадобится. Крепкие клыки вгрызлись в древесину на шее. Не было ни крика, ни вкуса крови. Только противный запах эдельвудового масла, от которого Дровосек лишь чихнул; пусть собачий нос был чувствительней, он сам носил этот запах на загривке и свыкся уже очень давно. Облизнув перемазанную блестящей чёрной жидкостью морду и вытерев язык и лапы о жухлую траву, он снова встал на задние лапы. — Давно стоило. Светало, шерсть начала слезать с лица. Как только Дровосек почувствовал, что его руки достаточно человечны, он взял топор, и, вздохнув, пробил обухом стекло фонаря. Огонь полыхнул последний раз и утих, оставив пустой железный костяк. Свет больше не требовался, солнце, словно почувствовав свободу, засияло ярче. Накинув куртку, человек-волк развернулся и пошёл домой к своему заждавшемуся щенку.

***

Поутру в таверне было нешумно. Не все ещё проснулись: вампиры и баку и вовсе не спали полночи, одни наблюдали за небом, другой замешивал сны. Рассвет всегда казался слегка вялым. Тем не менее, Хозяйка обычно была на ногах первой, будучи существом ответственным, пусть и с кошачьей тягой полежать у камина. Но сегодня, только выйдя из комнаты, она зажмурилась от сильного запаха цветов и свежей травы. Удивлённо дёрнув ухом, спустилась по лестнице вниз; перила тоже проросли, украшенные неровным рядом ромашек. В голове пронеслось что-то вроде «хороший знак», и, взглянув в зал, она поняла, что в этом уж точно не ошиблась. Акушерка стояла у открытого окна, положив руку на раму. От ладони ползли свежие завитки вьюнка. С крыши капало, солнечные лучи накрыли деревянный пол широкими тёплыми полосами. Окно выходило на стойло; Фред ещё спал, но, видимо, Акушерка ради шутки дотянулась и до него: на влажной гриве келпи росло вразброс с десяток жёлтых кувшинок. — Ты уже проснулась? На этот раз голос Хозяйки был не сдавленным, мягким, привычное уютное мяукание. Акушерка обернулась и подошла, без слов сгребая готоку-нэко в объятия. — Я же тебе говорила. Ответом был только тихий, мурлычащий смех.