Смерть — это больно. Давай лучше чай?

Я смотрю на этого парня и пытаюсь отдышаться, понять, что вообще только что произошло. Ледяная вода совсем выбила меня из колеи. — И много ума надо было, чтобы сигануть в реку с этого моста? — говорю я, выпрямившись и ещё более пристально, да простят меня мои преподаватели этикета, но мне не стыдно, рассматривая его. Кажется, он был не местным. Иностранец. Судя по разрезу глаз или японец, или Китаец… Поди разбери их, ещё и в такую темень. — In English, please, (на английском, пожалуйста) — говорит он, глядя на меня так, будто я говорил с ним на языке племени Майя. Но началось все это вовсе не с реки и не с пойманного в ней мешка иноземных костей…

***

Шел 1901 год. Поместье Достоевских было небольшим, но от этого, кажется, только более уютным. Я бывал в замках, в которых высокие потолки с лепниной и люстрами словно намекают на то, что ты недостоин их даже лицезреть, не говоря уже о том, чтобы там жить. О каком уюте может идти речь, если ты пытаешься соответствовать своему жилищу? Я, как наследник своей семьи, был обучен многому. Родители мои были старых взглядов, поэтому наняли для меня множество учителей, которые заполнили большую часть моей жизни своими науками. Я знал несколько языков, этикет, разнообразные науки, был неплох в музыке, поверхностно освоил фехтование, но больше всего меня занимала философия и литература. Отец всегда говорил мне, что я должен быть, как и он, человеком дела, а не просто созерцания, отчего моих пристрастий не разделял. Поэтому каждый раз, когда я приходил в нашу библиотеку за новой книгой, я ощущал себя каким-то наглым воришкой, который, ко всему, решил увести что-то противозаконное. А на деле то были просто сборники произведений классиков минувших лет. В тот день я так же сидел на диване в гостиной с книгой в руках, когда в периферии зрения я уловил, как вошёл отец, поправляя манжеты. — А вы, Федор Михайлович, все книжками балуетесь? — фыркает он, остановившись в паре шагов от меня. По одному обращению ко мне я мог уже примерно предсказать дальнейшее развитие предстоящего диалога. — Как видите, — я вкладываю меж страниц бережно высушенный лист, кажется, сирени, закрываю книгу и поднимаю глаза на отца. Он смотрит в упор. Взгляд тяжёлый, но за эти годы мне не составляет труда выдержать его на себе с абсолютной невозмутимостью. — Лучше бы с управляющим поехал. Посмотрел, как люди работают. Делом бы лучше занялся, — ничего нового он мне не говорил. Возможно, что иногда менял слова, но суть в них была одна: «отложи книгу и займись делами насущными, в которых ты должен быть осведомлен». — Управляющим? — я слышу быстрые шаги матери и она тут же появляется в дверном проёме. К слову, о моих родителях. Отец был человеком тяжёлым. И я имею ввиду вовсе не вес, а то, как он держался. Эта самая тяжесть чувствовалась в его поступи, во взгляде, в том, как он дал руку. Лицо словно высечено из камня: острые скулы, прямой нос, вечно сжатые губы. Он почти всегда сводил брови к переносице, хмурился даже когда, вроде бы, был доволен. От этого меж бровями появились глубокие морщины, словно вырезанные ножом. Я часто ловил себя на том, что строил догадки, хмурится ли он во сне или хотя бы в это время позволяет своему лицу расслабиться и отдохнуть от извечного напряжения. Волосы зачесывал всегда назад, открывая высокий лоб, на котором так же виднелось множество морщин, появившихся после долгих и частых раздумий о тех делах, в которые я старался не лезть: об урожае, о том, как прокормить имение, о том, где найти средства на починку крыши после недавнего ненастья и, конечно же, как не ударить в грязь лицом перед соседями. Одевался он всегда строго: темные сюртуки, накрахмаленные воротнички, запонки с фамильным гербом. Даже дома, даже в жару. Словно боялся, что если хоть раз позволит себе расслабиться, то весь мир вокруг него тут же рухнет. Каждый раз, когда он заходил в комнату, я чувствовал напряжение. Воздух будто становился в разы гуще. Он никогда не поднимал голос на прислугу и не наказывал меня без надобности (все мы грешны), но оттого, что между нами появилась огромная пропасть, настолько широкая, что видеть мы друг друга видели, даже докричаться иногда выходило, но подойти… Не получилось бы. Матушка моя была совсем иной. Или это просто я хотел в это верить. Если отец был сравним со скалой, то ее можно было бы представить ручьем. Нежным, текучим, тихим, но способным заполнить каждый уголок своей неисчерпаемой заботой. Она всегда была с идеальной прической, в выглаженном платье… Но это все мелочи по сравнению с ее глазами. Светлые, добрые, наполненные безграничной любовью к единому, пусть и болезненному, сыну и печалью, о которой она никогда не стала бы говорить вслух. Ее бы не поняли. Никто, кроме меня. Я видел эту печаль, знал ее природу, но она была мне неподвластна. Она прятала ее за улыбками, поцелуями на ночь. А сама влачила груз женщины, которая вышла замуж по расчету, родила сына и теперь вся ее жизнь была прописана и предсказана до самой смерти. Я знал, что единственная отдушина для нее — я, каким бы я ни был «лентяем», по словам отца. Она жила мной. А я — ею, потому что она была единственной, кто не промывал мне мозг полями и прочими делами, которые должны были сделать из меня «мужчину». Иногда, когда совсем невмоготу и меня от уныния в этих стенах исключительного «так надо» не спасали ни книги, ни мать, я любил приходить к реке. Там я впервые встретил Колю. Он смотрел на меня не как на барина, а как на равного… Или как на идиота, я толком не понял. Но было в этом что-то, что заставило меня после приходить снова и снова. Ибо я не искал слуг или тех, кто стал бы так же толдычить мне о том, как правильно и что нужно. И он был таким. Говорил что-то о свободе, смеялся надо мной, когда я начинал развивать мысль о свободе, смотрел со мной на звезды. Они далеки, недосягаемы. Но им все равно на существование какого-то там Федора Достоевского. И в этом равнодушии была какая-то странная, но приятная свобода. Я часто вспоминал его, когда не мог покинуть двор. Думал: «Интересно, как он там? Смотришь ли на эти звёзды так же, как смотрю я?» Минуя спор родителей о том, что же я всё-таки должен, я снова направился к реке. Мне отчего-то стало так погано, что не хотелось ни Коли, ни звёзд, ни чего-либо там ещё. Я никак не мог свыкнуться с этой предопределенностью и даже малейшая мысль об этом пожирала меня изнутри, оставляя за собой тоскливую пустоту и разочарования. В себе, в людях, в мире… Это убивало. Ноги сами принесли меня к мосту. Я смотрел вниз, как течет река, унося за собой этот день. Было уже темно, где-то в траве пели сверчки. И тут я задумался. А что если шагнуть туда… В воду. Вода наполнит лёгкие, да, будет боль, но после… То, что будет после можно ли назвать той свободой, которую я ищу? Мои мысли прервало появление чуть поодаль, на расстоянии шагов так десяти, парня. С виду он был, кажется, где-то моего возраста. Хотя черт ногу сломит, угадывая нынче возраст парней. Высокий, с темными каштановыми волосами. Он стоял и тоже смотрел вниз, на водную гладь. Вернее… Уже не «тоже». Я ведь теперь глядел на него, совсем не скрывая своего недовольства тем, что он сорвал мой гениальный план по нахождению свободы путем утопления в этой и без того многострадальной реке.