Пластыри

Сугуру ловит его за руку, дергая ладонь на себя. Ремен неосознанно пытается отобрать её, но, встречаясь взглядом с Сугуру, сдаётся. Там красной строчкой по лбу бежит: «А ты смелый», и Ремен смелый, да. А ещё опытный и расчетливый. Поэтому, когда твоя омега смотрит так, как сейчас Сугуру, исподлобья, с поджатыми губами, лучше расслабить мышцы и позволить все, что потребуют. Руку, ногу, печень, код от кредитки. Вот и он расслабляется, давая рассмотреть запястье. Задрать рукав свитшота выше и рассмотреть вереницу из пластырей на внутренней стороне руки. — Ты не куришь. — кивает будто сам себе Сугуру и снова поднимает пристальный взгляд, врезаясь в висок. А он и не курит. Это Сугуру балуется в особо хорошие дни, когда небо чистое, а Кенни привозит хороший табак и ведёт себя, как чуть меньшая заноза в заднице, чем иногда бывает. Просто пластыри, эти светлые тканевые квадратики, стягивающие его кожу уже порядка месяца, не от никотина. Ремен даже готов спорить, что будь они от него, было бы в разы проще, но увы, его зависимость сильнее, чем какая-то дрянь из кустов с заднего двора зачуханной бабки. — Не курю. — подтверждает, будто это необходимо, Ремен и усмехается сам себе, продолжая пялиться в экран телевизора, словно очередная серия любимой дорамы его благоверного это все, что его интересует. — Как здорово, что мы это выяснили, — замогильным голосом припечатывает Сугуру и, потянувшись за пультом, выключает телевизор. — Тогда что это? Даже потяжелевший аромат злящейся омеги не может отвлечь от мелькнувшей кожи пока ещё плоского живота под свободной кофтой. Косая мышца, уже чуть более рыхлый живот и намёк на блядскую дорожку. Ремен чертовски слаб. Облизывает губы, пытаясь придумать хоть одно не жалкое объяснение и фыркает под нос, решая косить под дурака. — Пластыри, — обезоруживающе улыбаясь, он прекрасно осознает, что вбивает гвозди в свой новенький лакированный гроб. — М-м. Сугуру не дает забрать руку назад и кладет ее к себе на бедро, будто если они соприкоснутся, то у Ремена не будет шанса сбежать. И Сугуру прав, чертовски прав. И тот факт, что теперь рука лежит на напряженных мышцах, что Ремен может касаться, что его подпустили настолько близко — выводит из равновесия. — И для чего они? — это даже почти милый тон. По шкале «узнай лучше Гето Сугуру», он где-то между «люди — говно» и «мой брат — придурок», то есть не совсем низко. Ниже, это «какое, к черту, KFC». Вот только как сформулировать «пластыри для понижения либидо» в предложение так, чтобы ему не воткнули в грудь любимый кухонный тесак — он не в курсе. «Я не хочу тебя хотеть», — ага, ну это можно сразу завещание подписывать. — Ремен? — ласково, на ухо. Яйца так и поджимаются от ощущения опасности, таящейся за изменившимся запахом. И почему успокаивать мурчанием умеют только омеги, ему бы сейчас это ой как пригодилось! — Да, Киса? — может, напиздеть, что кончились тейпы? — Новые тейпы я закинул тебе в спортивную сумку. Что «это»? — тыкая подушечкой пальца по предплечью, Сугуру, словно читая мысли, продолжает допытываться, как заправский детектив. Лучше бы дораму так смотрел… — Пластыри, чтобы… Контролировать, — вздыхает Ремен, сдаваясь, — энигма-феромоны и… Либидо. Не смешок, а кол в задницу. Сугуру мычит понятливо и подбирается ещё ближе, устраиваясь грудью на плече и закинув ногу на колено к Ремену. — И как, помогают? — шепчет искушение в теле человека, пуская лёгкие вибрации по телу мурчанием. Поглаживает руку, спускается губами по шее и падает головой на плечо, устраиваясь удобнее, оплетая собой со всех сторон. Сама невинность. — Нихрена, — скалясь, ржет Ремен, прикрывая ладонью глаза. От мягких прикосновений к коже кружится голова. Феромоны забивают нос, и он хочет кричать от того, как сильно ему нужно ткнуться носом в кожу, снюхать этот аромат, как дорожку, и воткнуть клыки поглубже. Ему физически необходимо прикоснуться. Тело, под действием препаратов в платырях, немеет от двойственности сигналов мозга и желаний Энигмы. И Сугуру вообще. Не. Помогает. — Тело к таким пластырям быстро адаптируется, в курсе? — он водит пальцами вдоль стройного ряда налепленных квадратиков, будто их пересчитывает. — Поэтому, то, что ты клеишь их вот так… — Один мне, как мертвому припарка, — морщась, бормочет Ремен, — я их едва чувствую даже сейчас. Сугуру понятливо вздыхает, вспоминая все разы, когда попытки дать снотворное или успокоительное заканчивались ничем. Не та доза, не то тело. Лошадиные транквилизаторы и прямо в вену — может тогда, хоть что-то бы на Ремене и срабатывало, как это написано в инструкции. «Наклейте один пластырь в зону…» Ремен закатил глаза, но сделал, тогда, как требуется. Потом Сугуру прошёл мимо, Ремен вдохнул его феромоны и пошел за вторым. Следом третий, четвертый… Рефлекс собаки Павлова на тело Сугуру в зоне своего прикосновения Ремен обычно не замечал, но этот месяц показал ему очевидное. Он был зависим. И вовсе не от парализующего змеиного яда в составе чертовых пластырей. — Не объяснишь зачем? — ласково, нежно. Палачи наверняка так же спрашивали: «Удобно?», привязывая на плахе, чтоб не дергались. Плавная линия прикосновений от плеча к груди. Ремен облизывает губы, чувствуя, как дрожит, от нежности, от покусываний на шее, от запаха. Чертовы пластыри не справляются и ширинка давит на уже возбужденный член. — Ремен? О, только не этот тон, он слышит. Наслаждается последними крупицами счастья. Надо было все же составить завещание. Сугуру обхватывает его шею ладонью и, поднимаясь выше, вплетает пальцы в отросшие волосы на затылке. Царапает кожу и нежно целует в угол челюсти. — Врач рекомендовал воздержаться от… — от чего? От греха в теле человека? От жадных касаний, от запаха, забивающего лёгкие горечью яда? От Сугуру? Ремен теряется в собственных мыслях, пытаясь нащупать нужную и не сбиться с выбранного направления -…сексуальной активности. Вся возня рядом прекращается в момент. Будто волна схлынула, оголив неприглядную землю, оставив за собой разруху и мусор. Сугуру дёргается, врезаясь пальцами в шею и шепчет куда-то в сторону: — Что ещё? Ещё… Ремен вздыхает, напоминая о своём походе в клинику, после того, как Сугуру сообщил счастливую новость. Анализах и прочем. Что его энигма-днк опасна, что его феромоны могут быть губительны, и что не каждая омега… Не каждая омега может это пережить. Как и не каждый ребёнок сможет развиться под давлением такой силы феромонов. Ремену — повезло. Прикосновения к шее становятся почти нежными. Сугуру осторожно поглаживает пальцами брачную железу, слушает и вроде как даже мотает что-то на ус. Может, вспоминает пару давно забытых на крохотной кухне разговоров о детстве с отцом. О том, как часто болел и травмировался. О нестабильном фоне феромонов. О куче проблем с лекарствами. Ремену это уже не важно. А Сугуру трётся кончиком носа, спускается ладонью обратно на грудь и, оставив последний, будто прощальный, поцелуй, отползает на другую сторону дивана, щелкая кнопкой пульта. Как вода, утекает сквозь пальцы, оставляя иссохшую землю разрушаться до основания. // — Поговорим? Сугуру упирается ладонями в столешницу, свесив голову. Капли воды падают с кончика носа прямо в раковину, раскрытый тюбик умывалки укоряюще лежит рядом. — Не хочу, — устало выдохнув, он даже не поднимает головы, чтобы посмотреть через отражение зеркала на дверь. На Ремена. — Я тоже, — и это правда, — не хочу ругаться. — Вот и отлично, — будто самому себе кивает Сугуру, — закрой дверь с обратной стороны. От него пахнет шампунем, зубной пастой и мягче, чем обычно, феромонами. Ремен прижимается грудью к спине, повторяя позу и запирает на месте, пряча нос в растрепанных волосах. Скользит по открытым предплечьям и упирается в столешницу рядом с его ладонями, игнорируя жалобный скрип. То, что Сугуру позволяет ему подойти и так близко — уже стоит всего. Не рычит, не дёргается. Склоняет голову ниже, открывая шею, но давит все звуки, когда чувствует прикосновение языка. Абсолютная тишина и дрожь по телу. Ремен оставляет поцелуй у корней волос и давит бёдрами вперёд, зажимая с двух сторон. — А как же избегание «сексуальной активности»? — Сугуру пялится из-под нависших надбровных дуг через зеркало. Весь помятый. Кожа покраснела, ресницы слиплись от воды. Ремен бы чмокнул в припухшие губы, да только его разорвут на кусочки, если приблизится еще сильнее. — На секс не похоже. — Ты меня провоцируешь, — поддаваясь задом назад, сухо бросает Сугуру, — на метр назад. — Не хочу, — смешок прячется в распущенных волосах. Сугуру обиженно пялится в отражение, чертыхаясь. — Весь месяц… — скинув руки Ремена со столешницы, выпрямляется он, — …думал, что теперь, обрюхаченный, я больше не интересен. — горько усмехаясь, бормочет Сугуру, — ну, знаешь. Цель выполнена и все такое, — криво улыбаясь, он щелкает крышкой тюбика, не поднимая взгляд. — Даже пытался, — смеется нервно, — соблазнить тебя. Снова. Будто мне все еще двадцать. Он возводит глаза к потолку, поджимая губы, возвращает на место тюбик, вытирает лицо маленьким полотенцем и смеётся с собственных мыслей, ломаясь на осколки в сантиметрах от Ремена. — Думал, — открывая баночку с кремом, болезненно усмехается он, — ну уж в том кимоно и одном белье… Ре никогда не мог устоять. — этот смешок врезается в грудь тупым кинжалом. — Так жалко я себя не чувствовал слишком давно. Ремен помнит тот вечер. До мельчайшей детали. Каждый тёплый блик от ламп на мелькающих в разрезе кимоно груди, бедрах, каждую улыбку, насыщенный запах горьких трав в феромонах и прикосновения к коже. — Видимо, устоять все же всегда мог. А я… Наивный дурак. Тогда, здесь же, в ванной, Ремен клеил первые три пластыря на другую руку. А после продырявил клыками ладонь до крови, обнимая завернутого в одеяло Сугуру. Чёрная майка, скрывшая бурые пятна, улетела в ведро под утро, а он вылез из постели на самую раннюю и долгую из возможных пробежек, так и не сомкнув ночью глаз. Сугуру позволяет обхватить ладонями талию. Позволяет упасть лбом на плечо. Позволяет оставить ещё один поцелуй на шее. — Прости. Выходит сипло и скомкано. Ком в горле мешает говорить, Ремен смотрит неотрывно из-за плеча, следит за дрогнувшими губами, нервным движениями по лицу. Злость Сугуру, до этого скрывавшаяся в тенях, начинает проявляться и запах злой, обиженной и неудовлетворенной омеги заполняет комнату, заставляя задыхаться. — В следующий раз, — зло закручивая крышку, цедит Сугуру, — мы идём к твоему врачу вместе. — Ладно. — Ты продолжишь выпускать феромоны, как делал это всегда, — баночка звонко стучит по стеклянной полке, когда он с силой ставит её на место. — Тут почти тобой не пахнет, это сводит с ума. — Хорошо, — крепче обнимая, шепчет Ремен, улыбаясь в шею. — И ты снимаешь пластыри. — Сугуру закидывает руку назад и впивается пальцами ему в затылок, не давая увильнуть от прямого взгляда, — Сейчас же. // Когда свитшот летит на пол и Сугуру впервые видит количество пластырей на теле Ремена, он… Теряется. Это видно по ошарашенному взгляду и сложному выражению лица. По тому, как он замирает на середине движения, не решаясь двинуться. Обе руки, грудь, подмышки. Шея все же, слишком заметная область. Штаны сминаются под ногами, белье Ремен кидает на всю эту конструкцию сверху. Воду в душе погорячее и можно откисать. Подставить руки, ополоснуть шею, промяв набухшие железы, и отпустить себя, давая феромонам расползтись по комнате. Рынок пряностей, прямо под окнами. Запах Сугуру теряется на его фоне, лишь оттеняя горечью. Только поэтому Ремен пропускает момент, когда его ловят со спины и прижимают к холодной кафельной стене. Уже обнажённый, с сосредоточенно сведенными бровями, Сугуру сам стягивает пластыри, один за другим, будто боясь, что они задержатся на коже еще хоть на секунду дольше. — Тише, тише, — шипит Ремен, чувствуя, как горит кожа от резко вырываемых вместе с ороговевшей кожей волос, — минуту подожди, отвалятся сами… Сугуру делает вид, что не слышит его, продолжая, и успокаивается, лишь когда обводит ладонями каждый сантиметр уже чистой кожи. Тщательно, вдумчиво. Скользя по линиям тату и замирая рядом с полувозбужденным членом. Короткий удивленный взгляд вверх, как острая шпилька, не остаётся незамеченным. — А чего ты ждал? — фыркает Ремен, — Я говорил, они не работают. Сугуру, огибая кончиком пальца распухшую головку, улыбается уголком губ и делает шаг ближе, вплавляясь в кожу. Мурчание омеги — золото. Все отходит на второй план тут же, все переживания и мысли. Ремен вжимается носом куда-то в шею, путаясь в волосах, стекает ладонями по спине на поясницу и ниже, прижимая Сугуру к себе за зад. Будто собранная воедино головоломка, они совмещаются в идеально подобранном положении и наклоне, сплетаясь в единый организм. — Хочу тебя, — жадный шепот на ухо, Сугуру впивается короткими ногтями в плечи и ластится, едва слышит довольный рык. — Нам не..- — Если скажешь «Нам нельзя», будешь дрочить в кулачок всю оставшуюся жизнь, — шипит Сугуру, перебивая шум воды. — Ты и так мне должен за месяц воздержания. — Много? — Не расплатишься, — игнорируя наглый смешок, Сугуру протискивает ладонь между их телами, сжимая оба члена в ладони. — Кстати про оплату, — хмыкает он, — сожми ноги. — Моча в голову ударила? — рык вываливается из горла с хрипом. — Недотрах, — кивает Сугуру, — а что, это же тебе нельзя трахать меня, — прижимая за горло к стене, ехидно цедит он, — не помню разговора об обратном. Ремен знает, что лицо разрезает широкий оскал, чувствует, как феромоны начинают душить все вокруг своей тяжестью, но он смотрит на довольную улыбку, видит игривый взгляд и сжимает бедра, рыкая на довольную собой усмешку. — Хороший мальчик, — начиная мурчать, Сугуру прижимается грудью ещё ближе и, упираясь ладонями в плитку на спиной Ремена, толкается членом между его ног, проезжая головкой по переполненным нерастраченной спермой яйцам.