моей лиличке

моей любви, моей милой, волшебной лиличке;

жизнь моя, душа моя, я тебя никогда не прощу;

Телевизор шумел. Монотонный звук новостей — что-то про инфляцию, конфликты на границе и выход нового фильма в кино — был отчетливо слышен сквозь стены, просачивался через щели запертой двери и доносился до слуха как мелодия, которая все время играет на фоне и которую, раз к ней привыкнув, перестаешь различать. Это отцовские ноты. Его размеренный, унылый контрабас, заполняющий весь дом особым отчаянным звучанием с запахом мочи, табака и дешевого спирта. У него снова не было работы и он снова целыми днями сидел на жопе — вонял, гноился, как запущенная рана, и так пока не начнется гангрена — громогласный, обиженный ор ни о чем, так что жалко, противно смотреть. От одного его вида — опущенного и запущенного — к горлу подступала злая, кислая тошнота и возникало желание помыться. Он всегда был на кухне. Всегда с пультом в руке. Всегда со стаканом портвейна, бутылки из-под которого по-прежнему зачем-то прятал и прятал неумело, нелепо, выбрасывая прямо во двор из окна. Это было уродливо. В этом не было никакого смысла. Все и так все знали. И все — то есть мама — предпочитали молчать. А что тут скажешь? Диван был старым, продавленным, выцветшим с синего до блеклого серого. Севви сидела на нем с матерью в той комнате, куда обычно не заходил отец, и читала под легкую, простую песню без слов. Это ее мелодия. Ее ласковое, сказочное дыхание и тихий, нежный голос, родом словно из далеких миров. Она вязала носки. Она была одета в длинное бесформенное платье-сарафан и походила на вешалку. Она жила с мужчиной, которого когда-то любила и которого теперь боялась, и с каждым днем становилась все тоньше и тоньше, все прозрачнее и прозрачнее, как самый настоящий, самый ценный шелк. Ее магия тускнела вместе с лицом — живым и задорным на пленочных колдографиях — и некогда гибкая ивовая палочка засыхала, твердела, покрываясь мелкими трещинами и мертвенным слоем пыли. “Все пройдет”, — говорила она, тускло, осторожно улыбаясь, словно из страха выказать счастье. — “Пройдут и радость, и боль”. И молодость. Молодость тоже пройдет, ничего после себя не оставив. Часы тикали. Почти пол четвертого. Мама скоро уйдет на работу — вступит в вечернюю смену уборщицей на маггловском производстве. Каким-то образом ей повезло туда устроиться, но зарплаты все равно не хватало, и в другие часы она работала кассиршей в местном супермаркете и санитаркой в приемном покое, и нигде ни разу так и не воспользовалась магией. Севви не могла не презирать ее за это — за добровольный отказ от своего естества, за покорность перед недостойным мужчиной, за силу и терпение там, где они были во вред, и за слабость перед самыми важными, самыми ответственными шагами, — и за это же не могла не любить. Мамины глаза впали, потухли, уголки рта иссушились, потрескались, и кожа одрябла, раньше времени покрывшись возрастными морщинами, но она была все так же красива — изящна, как мелкое пышное соцветие, и ослепительна, как солнечный блик на кромке воды. Она рассказывала дочке истории — волшебные, похожие на колдовство — о мечтах, что окрыляют и несут наперекор бурям, о чарах, что способны рассеять самый мрачный кошмар, об опасностях, что подстерегают на своем пути благородных и стойких, и о силах, что помогают идти в ту последнюю, роковую минуту, когда кажется, будто вот-вот должен упасть. Но о том, как ей, наверное, тяжело, мама, поджав губы, молчала. Ветка дерева тихонько скреблась в окно, и воробьи, сидевшие на ней, что-то чирикали. — Это тебе, — сказала она, сунув Севви в руку немного наличных. — Не отдавай никому, — и ушла. Ушла так тихо, что не было слышно, как скрипнула дверь. Севви спрятала фунты между страниц “Зельеварения” — книге, к которой точно не прикоснется отец, — и решила завтра же обменять их на сикли и купить принадлежности к школе. Ей не терпелось уехать отсюда. Подальше от этой тоски. Подальше от Коукворта с его уродливыми, нищими улицами. Подальше от телевизора, что вечно гудит в ушах, и бутылок, что вечно мешаются под ногами, и самое главное — грязи, что, казалось, навечно прилипла к их скромному съемному таунхаусу. Но в то же время ей не хотелось возвращаться обратно — туда, где она не понимала ни себя, ни сверстников, ни требований учителей, ни своих смутных, тревожных желаний, — и так лето тянулось как пытка — тупой, ноющей болью, которой большую часть дня и не чувствуешь, — и как облегчение — с одной утешающей радостью, способной объять собою весь мир. Севви встала, вышла из комнаты, спустилась по лестничному пролету и замерла, прислушиваясь к звукам на кухне. Там находилась входная дверь и там курил отец с небритой щетиной и заплывшими, налитыми кровью белками. Не хотелось попадаться ему на глаза. Он непременно устроил бы сцену. Севви вернулась, подошла к окну, раскрыла его, поплотнее запахнувшись в старую рабочую куртку, что была велика ей на три размера и которую приходилось донашивать за кем-то не пойми кем, оставившим ее в благотворительном центре при храме, и вылезла на улицу, цепляясь за ветви дерева. Осторожно, чтобы отец не услышал, не обернулся и не увидел ее прямо за своей спиной, Севви, опираясь на проверенные места, спустилась на землю и побежала по улице вниз — прочь из Паучьего тупика и в сторону церкви. Ей было всего-то четырнадцать. Ее разбитые, ободранные коленки торчали из-под обрезанных штанин, изношенные кроссовки были перепачканы в пыли и мужская застиранная футболка свободно болталась, скрывая плоскую, пока не сформировавшуюся грудь. Редкие черные волосы струились вдоль лица, грязнились на макушке и ветер, бивший по ним, веселил, подгонял ее бег. Хотелось хохотать, танцевать, падать на дорогу, траву, асфальт, но она не решалась в страхе перед чьим-то случайным взглядом. Она казалась себе неправильной — кривой, неуклюжей и противной, невероятно противной — такой, что отталкивает от себя солнечный свет и однотипные, прижатые друг другу дома — и это сковывало ее движение, придавало ему фантомной тяжести, как если бы легкую пористую кость заменили на металлический штырь. Ей хотелось крикнуть что-нибудь — громко — о том, как она ненавидит этот мир, как мечтает раскроить его на куски, словно неудачную вышивку, и переделать с нуля по совершенно иной закройке, но горло сводило и в животе поднимался тревожный пузырь, и ее запросто спугивал редкий прохожий, шагавший прямо навстречу, и потому она только шептала себе под нос, крючковатый и длинный, не нравившийся ей в себе так же как и всем остальным, потому что отцовский: “я скоро буду, я скоро приду к тебе, моя любовь” — так как Севви спешила к ней… к своей милой, волшебной Лиличке… …к своему настоящему дому. — Высоко в горах. Где разреженный воздух. — Или в глубинах океана. Где плавают русалки, гриндилоу и гиппокампы. — Нет, лучше в лесу у ручья. Чистого-пречистого. Чтобы было видно солнце. И слышно пение птиц. — И где нас никто не найдет? — Нет, никто. Никогда. На ней было зеленое платье в мелкий белый горошек, сандалии и землистая кожаная куртка. Ее любимая. Она сидела на ступеньке перед входом в храм, и, положив подбородок на собранные у груди колени, обнимала себя руками. Ее рыжие волосы — тонкие, податливые как медная проволочка — искрились и светились, точно пламя, а скучающее, задумчивое лицо было подернуто легкой краснотой на щеках и вокруг глаз, как если бы из них не так давно текли слезы. Лили смотрела под ноги, аккуратно, лениво ковырялась в щебенке, насыпанной в цветочные горшки, и выглядела так естественно, так нежно на фоне выщербленной, каменной церкви и фиолетовых петуний, что казалась феей с невидимыми прозрачными крыльями. Севви сглотнула, сжалась, вдруг почувствовав себя страшной, никчемной уродиной, спрятала руки в дырявых карманах рабочей тужурки и медленно подошла к ней, молча остановившись на расстоянии метра. Наверное, ей следовало что-то сделать — сказать добрые слова, которых она не знала и которых ни от кого, кроме матери и Лили, не слышала, или подлететь с крепкими, удушающими объятиями, одна мысль о которых заставляла мышцы деревенеть, — и потому замерла в щемящей отстраненной нерешительности, мучаясь вместе с ней, ее любовью, и не умея при этом пошевелиться. Заметив ее тень, Лили подняла голову, и все ее лицо тут же преобразилось: улыбка тронула тонкие искусанные губы и уголки глаз взметнулись вверх. Неужели ей и правда рады? — Привет, — сказала она сдавленно, хрипло, под шорох перекатываемого щебня в клумбе. — Привет, — ответила Севви, не узнавая своего голоса. Он вдруг показался слишком низким, стеснительным, сиплым. — Уйдем отсюда? Лили кивнула: — Пошли, — и поднялась, поправляя чуть съехавшее платье. Не сговариваясь, они направились к пустырю за часовней — большому куску пока еще незанятой предприятиями земли — их самому любимому месту во всем городе, и любимому, наверное, потому, что города как такового там не было: он заканчивался, оставался позади вместе с жилыми домами, а впереди простирались лишь пустота, голубятня и кусок железной дороги. Колючая сорная трава хрустела под их ногами, будто стекло; далеко впереди, насколько хватало взгляда, тонкой, гладкой полоской стелился горизонт, и было хорошо и грустно бесцельно брести вдвоем черт-те куда. — Расскажи, — попросила Севви, стесняясь смотреть на Лили чересчур пристально, (а то вдруг ее страшное лицо выдаст что-то не то, вдруг ее взгляд покажется недостаточно ласковым и дружелюбным, вдруг она обидит ее своим приставучим, дотошным вниманием) и потому упирала глаза в песок. — Что-то не так? — Я лишняя в собственном доме, — ожидаемо ответила Лили, и тихонько шмыгнула носом. Значит, ее снова задела Петунья. Севви неудачно ковырнула землю кроссовком, и задела ногой репей, поставив новую царапину на обнаженном голенище. Капельки крови мелким бисером засобирались на коже, словно на ниточке. — Я тоже, — ответила она, хмурясь, лениво рассматривая рану. — Но я и не хочу быть там своей. — Как ты можешь?.. — вырвалось из Лили. — Потому что мы лучше. У нас есть магия! — привела она в сотый раз один и тот же довод. — Да, но… Разве это не делает нас просто другими? Севви знала, что подруга хотела сказать не это. Она хотела назвать их уродами. Фриками. Как ее глупая, завистливая сестра. — Это дар, а не проклятье. — Почему же от обладания им так одиноко? Севви замолчала. Она не знала, что на это сказать, и нужные, правильные слова упрямо отказывались подбираться. — Мы не одни. Нас много… волшебников, — с расстановкой проговорила Севви, но и это оказалось не тем. Лили замерла, остановилась посреди тропинки, и плечи ее вздрогнули, а из груди вышел тяжелый насмешливый вздох. — Как ты не видишь? Даже среди них я изгой. Севви кольнуло, и она, наконец оторвав взгляд от земли, посмотрела прямо на нее. — Ну и плевать на них! — горячо возразило в ней что-то особое, отдельное от остального тела. Что-то обиженное, завистливое и озлобленное. — Нам ведь больше никто не нужен. Правда? — Мы сбежим далеко-далеко. Туда, где нас никто не найдет. Лили молчала, грустно, тоскливо разглядывая веточку вереска. Будь Севви лучше, сердечнее, не считай она, что ложь во благо может спасти и что правда превыше всего, то ответила бы ей и ответила с той же претенциозной самонадеянной дуростью, с какой разговаривали ее отсталые сверстники: “Да, моя любимая, моя милая Лиличка, ты в их мире никто, ты все равно что грязь под ногами, и да, большинство тебе там не рады, но это лишь потому, что они до истерики, до нервного горячечного припадка боятся твоей силы и робеют перед твоей особенной, исключительной уникальностью: ты ведьма без капли магии в крови, потому что для твоей магии кровь не нужна. Мир сам, без всякой наследственной помощи, выбрал тебя из тысяч других и наделил волшебством — вот насколько красива была твоя душа, раз из нее самой, без всякой подсказки навстречу траве, солнцу и дождю полились нежные, прелестные, добрые чары, которые я в тебе так люблю”. — Нам ведь все равно, что думают остальные... Или нет? — еще раз спросила Севви, мысленно приближаясь к ней на расстояние меньшее, чем толщина волоса, но в действительности стоя дальше, много дальше, так что между ними мог спокойно проехать бы поезд. — Да, но… что потом, Севви? Не будем же мы и впрямь прятаться и жить у ручья… — Почему нет? — Потому что это невозможно! — усмехнулась Лили, всплеснув руками. — И ты, и я знаем, что это лишь детская шалость, игра. Взрослая жизнь не такая. В ней мы не сможем быть только вдвоем. Слова душили. — То есть как? — То есть я хочу стать своей. Вот и все. — Меня тебе больше недостаточно? — Причем тут… О Севви! — снисходительно, тепло улыбнулась Лили. Так улыбаются котятам или маленьким детям. — Я не оставлю тебя. Но у нас у обеих появились новые друзья… и все-таки мы немного отдалились за последнее время, не так ли? — К чему ты ведешь? Зачем ты это говоришь? — спросила Севви, закрываясь, заползая вовнутрь, в складки огромной рабочей кофты, объемность которой ощущалась как чье-то объятие. Она хотела оставить Лили себе. Только себе. В конце концов, это она первой отыскала ее среди унылых, богом забытых улиц Коукворта. Это она первой заметила ее колдовство — легкое, как дуновение ветра, способное нести ребенка по воздуху, точно пылинку, и ласковое, самое ласковое из возможных, когда от тончайшего из прикосновений вновь оживает увядший цветок. Ее ладони сжались в кулаки, а обкусанные ногти впились в кожу, и Севви почувствовала себя как в яичной скорлупе — твердой настолько, что невозможно пробиться, и в то же время хрупкой и ломкой, способной расколоться от одного неосторожного движения, одного грубого, не вовремя сказанного слова. Это не она отвернулась от Лили. Это Лили завела новых друзей и выбрала другой факультет. — Прости, — исправилась подруга, видимо, заметив ее помрачневшее выражение, и посмотрела на нее с омерзительной, незаслуженной жалостью. — Я просто расстроилась сегодня из-за ерунды и случайно вывалила все на тебя. Это не важно, ты права. И со временем все станет ясно. Они неторопливо двинулись дальше, сворачивая в сторону поваленных бетонных плит, на которых не так давно в прошлом любили сидеть и заниматься всякими делами: играть в карточные игры, рисовать цветными мелками, читать книжки, пробовать дешевые разноцветные газировки или плести браслеты по схемкам, что приносила из дома Лили, а иногда, когда обе чувствовали себя бесстрашно, проворачивать тихое, беспалочковое колдовство — создавать птичку из воздуха или цветочек, который тут не растет. Нигде Севви не была так счастлива как здесь — на этих грудах маггловского стройматериала, напоминавшего стопку бумаги, в этом никому не нужном месте, поросшем лишайником, мхом и вереском, и откуда блеклой, туманной полоской чернели церковь с остроконечным шпилем и ее невзрачный, маленький дом в Паучьем тупике. Две полосатые заводские трубы выбрасывали в воздух молочный столб дыма, и низкие перистые облака, размазанные как масло по хлебу, казались не более чем отходами производства — ядовитыми газами или вредоносными парами — стоит лишь немного вдохнуть и умрешь. Лили, оперевшись о плиты и устремив взгляд словно куда-то вовнутрь, методично перебирала бусинки на ожерелье, как если бы их пересчитывала. — О чем думаешь? — спросила Севви их обычный вопрос. Они задавали его друг другу, когда хотели лопотать всякую чушь: пересказывать последний сон, обсуждать тупую телевизионную рекламу, придираться к прочитанному абзацу, угадывать мысли или просто сочинять ерунду на ходу. — Да так, — подруга пожала плечами, вздыхая. — Вспомнила, как… как одна девочка назвала меня самой красивой на планете. — Лили слабо хихикнула, прикусила губу. Ее щеки и мочки ушей чуть покраснели. Севви никогда еще не видела у нее такого выражения: мечтательного, далекого, теплого, как если бы мысль согревала ее изнутри. — Она сказала, я особенная… и… как думаешь… — осторожно, крадучись начала она, словно боялась что-то спугнуть, — это правда?.. Ну то есть… она не лгала? Севви похолодела. Казалось, у нее отнимаются конечности, и вскоре тело скует паралич. Кончики пальцев онемели — она их практически не чувствовала и была уверена, что не смогла бы пошевелиться даже если бы очень захотела, даже если бы ей угрожала большая, смертельная опасность. Хотелось уменьшится, спрятаться. Хотелось проткнуть себе живот, упасть на арматуру, разбить череп и медленно, болезненно умирать от кровотечения. Почему она вообще еще дышит? И как может Лили сомневаться, если она так красива, что на нее порой было больно смотреть? Так красива, что, казалось, сам воздух стеснялся ее касаться и лишь нежно очерчивал кожу, подсвечивал откуда-то сзади, спереди, вокруг, всюду — едва заметным ореолом, мягким расплывчатым контуром света, как свое самое любимое существо. И теперь Севви не была единственной, заметившей окружавшее ее волшебство. — Кто… кто сказал тебе это? — выговорила она спустя минуту, когда уже могло показаться, что нет смысла начинать говорить. — Ну так… кое-кто… — уклончиво ответила Лили, краснея все больше. — Я ее знаю? — А это важно? — неловко, виновато посмеялась подруга. — Просто ответь на вопрос! — Кто это был? — Ай ладно. Проехали. — Нет, Лили. Кто это был? — Джейми! Это была Джейми! Довольна?! Когда казалось, что хуже уже быть не может… — Я знала, что ты отреагируешь странно. Подруга нахмурилась. Солнце горело, начиная свой спуск к горизонту, и его размеренное выверенное гравитацией движение можно было отмерять по тому, как темнели рыжие волосы, на которых, точно в знак прощания, бледнел яркий луч. — Лили… — “моя Лиличка” — она же… — “хвастливая, поверхностная, эгоистичная, переполненная собой…”— …мы же на нее не похожи. Постепенно уверенность, что Севви может бездумно, как раньше использовать местоимение “мы”, угасала. — Да, помню, что ты о ней думаешь, но… Джейми вовсе не такая, какой хочет казаться. — И все потому, что сказала тебе парочку приятных слов? Лили поникла. Ее лицо на секунду дрогнуло, как бы в судороге, но вскоре вновь расслабилось и приняло бесстрастное, спокойное выражение. — Думаешь… думаешь, она мне просто польстила? — спросила ее любовь, перебирая застежку куртки своими тонкими, подрагивавшими пальцами. — Откуда мне знать? — огрызнулась Севви, упирая взгляд в пол. Она чувствовала себя как самый ужасный, самый жалкий, самый трусливый человек на всем свете. Было противно находиться в собственном теле — перекошенном, дряблом, сутулом, — хотелось соскрести свое кривое, узкое, впалое лицо с несимметричными выпученными глазами, слишком большим горбатым носом и вечно обветренными мертвенно-бледными губами. Мерещилось будто все вокруг не больше и не серьезнее, чем дешевая игра и наглое притворство, и домики вдалеке понарошечные, а трава пластиковая и живут они в искусной, но давшей сегодня трещину симуляции. Разумеется, Джейми удалось привлечь внимание Лили, вскружить голову… Зря, видимо, Севви думала, будто ее подруга не такая. Не смотря на всю гниль внутри, Поттер каким-то образом притягивала к себе людей — кого угодно, практически всех подряд, — и, наверное, казалась им привлекательной. Она была самоуверенной до нелепости и смелой до безрассудства. Она ничего не стеснялась и ни о чем не думала — едва ли в ее пустой голове могли задерживаться хоть какие-то мысли. У нее было много денег, друзей… А что могла предложить своей Лиличке Севви? Что было у нее, кроме уродливого лица, поношенного тряпья и маминых сказок о волшебстве и волшебниках? — Ты, наверное, теперь обо мне плохо думаешь… Севви промолчала. — Но я никогда ни к кому такого не чувствовала и… когда мы с ней вчера гуляли… — Вы гуляли вчера? — перебила она в удивлении. — Да, Джейми позвала меня в кино, — ввернула Лили так, будто это не было чем-то из ряда вон, — и когда она сказала мне те слова и коснулась руки… вот так, знаешь… — она показала как, проведя по запястью вверх-вниз, — мне показалось, что… что я могу стать своей. Понимаешь? Севви ничего не понимала. Ей, если честно, с каждым услышанным словом становилось все труднее и труднее соображать. — И мое сердце застучало так громко, словно хотело выпрыгнуть вслед за ней, знаешь? — улыбнулась Лили глупой, слепой улыбкой, прижимая запястье к груди. — Бог накажет меня, да? И ты от меня отвернешься? — Нет, — коротко выдавила Севви, вжав голову в плечи и положив подбородок на грудь. Она сидела на своих ладонях, прижимала друг другу колени и лицо ее было скрыто занавеской волос. Внутри — где-то в районе солнечного сплетения — что-то стягивало, саднило, что-то серое, тяжелое, склизкое, как мокрый вонючий комок. — Все хорошо? — спросила ее любовь так невинно, как будто ничего не поняла, и от ее участия стало больно и стыдно. — Да. — Я… я еще пока не знаю, стоит ли верить ей. Но я будто бы оказалась дома… когда она коснулась меня вот так… Севви тихонько завыла, больше не в силах терпеть. Она встала, отвернулась, и зарылась с головой в куртку, чтобы не было видно лица. — Что с тобой? — подскочила к ней Лили. — Это я?… Я тебя чем-то обидела? Или… — подруга сглотнула, — вызвала омерзение? Я знаю, это неправильно… но думала ты меня поймешь и… ты же моя самая лучшая подруга! Севви резко обернулась к ней, точно ошпаренная, и взгляд ее, должно быть, был страшным и красным от сдерживаемых слез. — Вы целовались? — спросила она. Ей нужно было знать и знать в точности, как фармацевту, как много у нее успели вчера отобрать. Лили зарделась. Солнце краснело, и небо алело, и все вокруг было розовым, красным, оранжевым — трава, бетон, ее нежная, гладкая кожа — как если бы мир реагировал на ее смущение и был с ней за одно. — Нет, — стыдливо призналась подруга. — Я не… Мы не… нет. Значит, не все потеряно. — А тебе хотелось? Лили вспыхнула еще ярче, так что, казалось, подпрыгнули кончики ее искристых волос. — Это была только мысль. Просто мысль. Мысли ничего особо не значат, верно? — Как давно? — глухо, не в полный голос спросила Севви, приближаясь. — Я не знаю… — сглотнула Лили, и опустила голову. Последние лучи солнца пролегли между ними широкой кровавой полосой. Севви задрожала от захватившей вдруг мысли. Казалось, ноги ведут ее сами, без участия мозга, как если бы обрели собственный разум. Они никогда еще не стояли так близко. Севви слышала ее запах — сладкий, цветочный — Лили всегда почему-то пахла цветами — чувствовала ее дыхание на коже — теплое, прерывистое (наверное, подруга волновалась), и ей вдруг захотелось совершить непоправимое — оставить в памяти Лили такой отпечаток, который невозможно будет стереть, не солгав перед самим собой. Поэтому быстро, пока не потерялась решимость, она обхватила руками ее лицо, поднимая к себе, несмотря на легкое, молящее сопротивление, и, жмурясь, коснулась ее губ своими. Лили вздрогнула, отстранилась, прижала руку ко рту. — Что ты?.. — возмущенно, оскорбленно спросила она. Лицо ее выражало отвращение. — Я… я… я… — Севви растерялась. Она рассчитывала на торжество мрачного, садистского удовольствия: первый поцелуй Лили теперь навсегда остался за ней, но вместо этого по всему телу прошла волна стыда и омерзения от себя самой, и слезы, которые были у нее под запретом еще лет с одиннадцати, все-таки покатились из глаз, — П-прости, м-мне просто хотелось попробовать. Лили попыталась изобразить понимание. — Ну и… что решила? Притворяться больше не было смысла, но правда причиняла столь интенсивную, нестерпимую боль, что пришлось, стиснув зубы, солгать. — Не понравилось. Я не из этих. Подруга рвано вздохнула, бросив на Севви странный двусмысленный взгляд. Возможно, она все поняла. Губы ее задрожали от натужной горькой улыбки, и глаза сделались грустными, тусклыми. — Не ожидала, что именно ты, из всех возможных людей, поведешь себя как скотина… — наконец сказала она. Слезы блестели на ее щеках. — Думаешь… теперь думаешь со мной что-то не так? Ну… из-за того, что… я кажется… — всхлип, — что мне кажется, нравится девочка? Севви отвернулась от нее, встречая закат, и ничего не сказала. — Давай завтра поговорим… — предложила она устало. — Или завтра ты… с ней? Лили покачала головой. — Нет, завтра я тут. Завтра воскресная служба и хор. — Могу прийти послушать? — Конечно, — она шмыгнула носом. — Приходи. — Я приду. — Хорошо. — Хорошо. Лили развернулась, сделала несколько шагов прочь по тропинке, ведущей обратно — из фантазий в реальность — и смотреть как она удаляется, постепенно скрываясь в цветущем вереске, было физически невыносимо. Севви почувствовала, как внутри что-то рвется — невидимая артерия или прозрачная тонкая нить, что соединяла их раньше и делала одним целым. Теперь каждая из них сама по себе. Было странно всерьез полагать, что завтра наступит. Каким оно будет? Какими они увидятся? Станут ли новыми людьми? Изменятся ли до неузнаваемости или все останется прежним — бедным, унылым и гадким, как Коукворт? — Идешь? — бросила Лили через плечо, оборачиваясь в полупрофиль. Ее волосы дернулись, заструились по плечам — изысканная ткань с металлическим отливом — и глаза — яркий, зеленый малахит — пронзили как непростительное заклятье. — Я… я бы еще немножко тут посидела. — Хорошо. — Хорошо. — Тогда… до завтра? — До завтра. И вот она скрылась. Потемневший вереск и вступавшая в свои права ночь с легкостью растворили ее, словно та была не больше, чем морок. Севви с грустью усмехнулась. Может, Лили и правда ей только привиделась? И не существовало никакой Лилички — прекрасной как стройное, стойкое деревце, проросшее сквозь прутья, бетон и асфальт? Она не знала, ничего больше не знала. Голова болела от слез и в горле было сухо. Мир угасал, и будь в этом городе небо чуть чище, возможно, уже было бы видно какие-то отдельные наиболее яркие звезды. Всхлипывая, Севви неторопливо побрела обратно домой. Улицы стискивали ее, уличные фонари бросали непропорционально длинную тень и казались фальшивыми, вылепленными из пластилина. Приблизившись к двери, она, как и всегда, пару минут провела в нерешительности. Ей было страшно зайти. Она боялась того, что увидит — боялась зеркала в прихожей и своего в нем отражения, боялась злого, заплывшего взгляда отца и обеспокоенной участливой матери, боялась разбитой посуды и грязных следов от рабочих отцовских ботинок, боялась остаться одна и боялась нового дня так, как никогда еще прежде. В окне горел желтый свет, стекло чуть подрагивало от криков. Отец кричал что-то про высокий уровень безработицы, стуча кулаком по столу, и мама, наверное, молча слушала, пока мыла посуду. Здесь, во дворе, его ор был приглушен, смягчен влиянием ночи, но там, внутри, он снова станет громогласным и пробирающим до костей. Севви вздохнула, боднула лбом дверь, но, решив, что ей нечего больше терять, дернула за ручку и как можно тише вошла внутрь. Родители замерли, встретив ее коротким молчанием. Севви опустила голову, поспешила к лестнице. Отец презрительно фыркнул, завел речь про подростковую неблагодарность. Мама промолчала. В раковине вновь зашумела вода. Севви заткнула уши, побежала наверх, прикрыла за собой дверь — но что-то все равно было слышно — и, не снимая ни кроссовок, ни одежды упала на серый диван. Уткнувшись носом в подушку, зарывшись с головой в куртку и прижав ноги к груди, она зажмурилась, поджала горевшие от воспоминания губы и, обняв себя обеими руками, попыталась заснуть под убаюкивающую отцовскую ругань. “Прощай, моя Лиличка”, — обращалась она про себя, роняя на подушку редкие слезы, — “Я очень-очень любила тебя. Всегда буду”. Из открытого окна подул ветер, скользнул по кончику носа и лбу, и его вежливое прохладное касание ощущалось как ее губы — неподвижные, мягкие — шептавшие нежно-нежно на ушко: “я тоже тебя люблю”.