Джеку было этого достаточно

Джек, сколько себя помнил, всегда любил крупных и сильных омег. Дерзких, мускулистых и наглых. Он ничего не имел против тонких, сладких и жеманных — тех, что строят глазки, капризно поджимают пухлые губы и покорно обнажают шеи, если хотят чего-то добиться. Был благосклонен к ним в той же степени, как к различным десертам: это ведь наверняка вкусно, оно даже выглядит достойно. Но сам предпочитал стейки. Поэтому на командира их отряда — на тот момент еще только собранного, сформированного из вчерашних контрактных наемников — запал сразу, вляпался, как в весеннюю глину, вмазался с первого взгляда, с первой ноты аромата, с первой пройденной безукоризненно полосы препятствий на полигоне, с первой угодившей точно в центр мишени пули. Брок Рамлоу был горяч, как преисподняя, и лукав, как Дьявол — из нее же. Но ещё он был его, Джека, командиром, и строил отряд так, что никто не смел усомниться в его авторитете. Даже просто смотреть умел так, что яйца поджимались, а шерсть на всем теле вставала дыбом — причем в таких затейливых местах, где Джек и не догадывался о наличии растительности. Брок был сильным, гибким, жестким, требующим бескомпромиссного подчинения и послушания, звериной слепой преданности от своего отряда — и отвечал тем же. Прикрывал на миссиях, выгораживал за промахи перед начальством, даже если это означало подставить свой собственный хребет под розги. Если кто-то из СТРАЙКа лажал — прежде, чем раскатать его в блин на брифинге лично, а потом вытрахать от всей души на полигоне, под снарядами или с винтовкой на стрельбах до мозолей, Рамлоу до брызжущей слюны защищал отряд перед руководством. Отчасти поэтому он, Джек, не лез к нему со своей влюбленностью и членом наперевес. У них была четкая, слаженная команда, с точным и прозрачным распределением ролей, строжайшей субординацией и выстроенными взаимоотношениями. Роллинз не хотел похерить эту систему своими неуместными инстинктами и смиренно занял место за правым плечом командира, принимая роль его заместителя. Но инстинкты на то и инстинкты, смекаете? Зверь Роллинза выбрал себе пару и всячески за ней ухаживал. Ненавязчиво — так, чтобы не подорвать авторитет Брока в чужих глазах, чтобы ни одна паскуда не смела позволить себе пренебрежения или замечания, что второй номер СТРАЙК лижет зад первому, а тот и рад подставиться. Но вести себя как все Джек не мог. Не мог заставить себя не следить за Рамлоу на плацу, в тренажерном зале, в брифинг-руме или джете, неосознанно подбираясь ближе, если рядом находилось много незнакомых лиц. — Порядок, командир? — вопрошал Роллинз, а сам не мог не отмечать внешний вид Рамлоу и его самочувствие: как выглядит Брок, хорошо ли он спал и нормально ли питается — вовремя и полноценно ли — не пропускает ли обязательные медицинские обследования в штабе и не работает ли на пределе своих сил. Командир часто именно так и работал. А ещё не мог не касаться его якобы между прочим. При передаче запасного магазина, предусмотрительно взятого с собой, с патронами калибра не его, Джека, детки, а Брока. Вручая стопку документов, которую Роллинз накануне нагло спиздил — позаимствовал! — со стола Рамлоу, когда тот уснул прямо за рабочим местом во втором часу ночи, а Джек укрыл командира пледом и доделал отчеты, как и полагается заместителю. Подставляя плечо, чтобы Брок, опершись на него виском, мог подремать хотя бы минут тридцать после тяжелой миссии, а Джек потом дома прижимал футболку к лицу той стороной, что контактировала с Рамлоу, и жадно вдыхал запах. Соприкасаться бедрами, сидя рядом: в джете или конференц-зале, на брифинге или ланче, чувствуя ровное, уверенное тепло. Страховать в зале, испытывая странную, но бесконечно восторженную гордость и восхищение чужой силой — существа, чей пол некоторые недоумки умудрялись находить слабым. Утром, передавая стакан с любимым кофе командира; поправляя ремни его перевязи на груди; прижимая ладонь к плечу, прощаясь, поддерживая или утешая. Джек не мог не трогать, но для себя всегда проводил строгую границу: это должно выглядеть как то прикосновение, какое может позволить себе любой член их отряда. Почему-то при мысли о том, что кто-то ещё мог так касаться Брока, у Джека чесались дёсны и рокотало в глотке, но к Рамлоу, как ни странно, больше не притрагивался никто. Или сам командир не позволял? Так или иначе, Джек был уверен, что не компрометирует Брока, не давит на него и ни к чему не принуждает. Выбранная его внутренним зверем омега была рядом, в безопасности, под присмотром альфы и ещё целого отряда щенков. Джеку было этого достаточно. *** Когда изо льда вытащили Капитана Америку — это стало началом конца. Не было ничего удивительного в том, что Брока привлек этот выуженный из арктической глыбы экспонат — заинтересовались вообще все без поправки на пол, ибо кому не было любопытно в живую увидеть яркую фигуру военных хроник, героя, о котором рассказывали в школах и чью самоотверженную храбрость ставили в пример? И Джек тоже изучал диковинку — издалека, осторожно наблюдая. То, что интерес Брока не ограничен патриотичной восторженностью Роллинз понял почти сразу: он слишком внимательно наблюдал за командиром, всегда держал его в поле зрения, знал наизусть его жесты и мимику, какое выражение принимает это красивое, смуглое лицо с тонкими, жестко очерченными губами и впалыми щеками когда рассерженно, когда довольно, когда… влюблено. Джек не видел эту эмоцию на знакомом до последней морщины лице прежде, но сразу ее узнал — слишком уж часто доводилось наблюдать идентичный блеск в глазах, когда Роллинз, думая о Броке, ловил свою рожу на какой-нибудь отражающей поверхности. Это оказалось… нет, не больно, но очень тоскливо. Джеку думалось, что он что-то безвозвратно упустил. Нечто важное. Альфа внутри выл, тоскливо скребся в грудину, пока интуиция дурниной вопила, что нельзя допустить этого — сближения отмороженного Кэпа и его, Роллинза, командира. Что нужно отгородить, защитить, но Джек умел любить безусловно. Он не позволил личной ревности, жадности, внутреннему альфе — собственнику, как и полагается быть взрослому агрессивному самцу — лишить Брока собственного шанса. Свой, очевидно, Роллинз упустил. И даже когда однажды Рамлоу явился на службу с меткой: по-звериному сытый, лощеный, светящийся от довольства и густо пахнущий недавней случкой, Джек за него только порадовался. У него сердце кровью обливалось, зверь ревел крупными, горячими слезами, ребра щемило от тоски и горечи, но он правда был по-своему, болезненно счастлив за — уже не — своего омегу. Брока пометил самый сильный альфа их страны. Смелый, нравственный, с высокими моральными принципами. Тот, кому не осмеливались хамить даже самые отбитые агенты их базы. — Порядок, командир? Молчаливый кивок в ответ и игривый оскал. Брок был в безопасности. Роллинз больше не позволял себе даже случайных касаний — не хотел скомпрометировать Рамлоу перед его альфой, оставить на его коже запах чужого свободного самца (хотя, видит Дьявол, узнай Джек, что Роджерс песочит Брока по такой мелочи — первый же подписал бы отказ от работы с Капитаном и составил бы петицию для комиссии о профпригодности Кэпа). Однако то, что у Брока появилась пара, для Джека, по сути, ничего не меняло — и он продолжал быть рядом. Замечать состояние здоровья и настроение командира. Забирать большую часть бумажной работы, зная, как Рамлоу ее ненавидит. Следить, чтобы вовремя обедал. Носил кофе. Это делал и Роджерс, разумеется, и ключевой пласт заботы о Броке справедливо взвалил на свои мощные плечи. Джеку оставалась лишь самая малость. Находиться рядом. Вставать ближе, если от кого-то начинало фонить агрессией. Или приближающимся гоном. Или просто чесались лишние во рту зубы. Джеку было этого достаточно. *** Когда еще один мертвец восстал из могилы, Роллинз сразу почуял запах жареного. И вовсе не потому, что начавшийся хаос коснулся всех и вскрыл гнойники, о которых даже не подозревали — живая ГИДРА в самом сердце ЩИТа — но потому, что киллер, разбуженный Пирсом, чтобы ликвидировать сначала Фьюри, а потом и Роджерса, оказался покойной, как все считали, парой этого самого Роджерса. Сержант Джеймс Бьюкенен Барнс, сорвавшийся с поезда в далеком сорок пятом. Накачанный сывороткой, с металлическим протезом на месте левой руки, способный ею же вспарывать автомобильные крыши и крошить бетон. Жертва экспериментов с клубничным желе вместо мозга, постоянно подвергающаяся шоковой терапии за непослушание; вещь, хранимая в заморозке до момента, пока не понадобится кого-нибудь выключить из системы их нового, идеального мира, в котором порядок достигается через боль. Зимний Солдат, не знающий ни пощады, ни милосердия, ни сострадания, не страшащийся ничего, кроме десяти слов, от руки внесенных в красный кожаный блокнот с черной звездой на обложке, и кресла для обнуления. Некогда бывший Баки, все еще носящий бледную, почти незаметную на глаз и ощупь метку Роджерса. Брок с первых дней, как Роджерс бросился на реабилитацию боевого (и постельного) товарища, ходил сам не свой — Джек это заметил сразу. В первый же день. В лифте, где они столкнулись утром и вместе ехали на свой этаж, вместо обычно расслабленно-сонного, мягкого, довольного после совместной с Роджерсом ночи ехал человек, очевидно эту самую ночь практически не спавший. И не в том самом смысле, в котором Роллинз привык наблюдать. Рассерженно-печальный, с темными кругами двухчасового сна под глазами, чуть покрасневшими белками — он больше не выглядел как тот, кто в безопасности. Этого Джеку достаточно не было. — Порядок, командир? Рамлоу только махнул рукой, почесал небритую щеку и молча вышел в отъехавшие в стороны двери лифта. Ситуация ухудшалась. Нет, со стороны Зимнего вроде как все шло на подъем и можно было говорить об успешном течении реабилитации: с ним работала целая команда медиков, психологов и техников, он даже приходил время от времени на базу ЩИТа — Роллинз видел, как Барнс иногда тренируется с ребятами. Но Брок с каждым днем выглядел все хуже. Болезненнее. Несчастнее. И Джек на стену был готов лезть и песок жрать, но ничем помочь ему не мог — прежде довольный, сытый жизнью, счастливый командир завернулся в кокон иголками наружу, ощерился, озлобился. Роллинз все чаще находил свои подношения — кофе в большом стакане, пакет из итальянского ресторанчика за углом, да даже поднос из столовой с пайком нетронутыми там, где он их оставил: на столе командира или у двери в его кабинет, если та была заперта. Джек догадывался, что там у Брока — в тандеме (или уже тройке?) с Роджерсом и Зимним — происходило. Предполагал, правда, что не все так плохо — как минимум Кэпа Роллинз все равно достаточно регулярно замечал у рабочего места Рамлоу, или самого Брока, идущего коридором со стороны кабинета Роджерса. Что ж, случкой от Брока больше не пахло, и это должно было, наверно, радовать. Но приводило в ярость. Потому что от Кэпа — пахло. Густо, крепко пахло омегой — дикой, яростной и сильной. Льдом, морозом, кедром и можжевельником. А от Брока несло лишь тоской. Ею, а ещё болью и одиночеством. Зимний стал гораздо чаще появляться на базе и пасти Кэпа, ходить следом, как его тень, но про всем при этом все равно производил впечатление человека, и человека словно бы — относительно — адекватного, держащего себя в руках. До тех пор, пока на горизонте не появлялся Брок. Солдат скалился, Солдат рычал на него, стоило Рамлоу приблизиться к Роджерсу. СТРАЙК пришлось снять с Кэпа, назначить суперсолдату другой отряд огневой поддержки, потому что работать стало — физически — невозможно. Баки не подпускал Брока к своему — их, черт возьми — альфе. И Роллинз с ненавистью, с какой-то звериной жаждой мечтал вцепиться в символ американской свободы, наблюдая за виноватой миной Роджерса, когда к тому льнул и терся о плечо Баки, а Брок, заметив это, вздрагивал всем телом и отводил глаза. Тянулся рукой к участку на шее, скрытому рабочим костюмом — с появлением Зимнего Брок теперь всегда носил именно такой крой — но тут же одергивал себя на половине движения, не позволяя коснуться ее, наверняка зудящей, болезненно тянущей метки. Как он ненавидел Роджерса. И как хотел забрать Брока себе: всю ту боль, что проскальзывала в желтых звериных глазах, что сочилась из надлома, скрытого от прочих, но очевидного для слишком хорошо знавшего своего командира Роллинза. Но был вынужден только наблюдать со стороны: сунуться сейчас к Броку со своей помощью и защитой — только сильнее разозлить и ранить. Рамлоу нуждался в том, чтобы доказать себе, что способен справиться с этим сам. Роллинз решил, что не будет давить: останется рядом, готовый в любой момент подстраховать. Как всегда. Джеку пока было этого достаточно. *** Джек не знал, что его привело к общим душевым: задумался, вышагивая по коридору, а обнаружил себя уже у двери из матового стекла, за которым шумела вода. Повел носом, и внутри странно-болезненно сжалось от горечи, тоскливо завыл волчара внутри за прутьями клетки из рёбер — Роллинз не уследил, не успел себя остановить, запоздало сообразив, что нечем будет оправдать нахождение агента в душевых в полной амуниции. А потом он соображать разучился. Потому что то, что Джек увидел, едва не вынудило его броситься к Броку, накрыть его своим телом, укутать запахом и силой, своей заботой. Но вместо этого Роллинз стоял, ошарашенно рассматривая вид перед собой и чувствуя, как что-то со страшным треском ломается внутри. Его командир, его омега, его Брок стоял под струями воды, прижимаясь лбом к кафельной плитке, а все его тело было исщерплено огромными, страшными гематомами: они были на плечах, на спине и руках, на бедрах — цветные, налившиеся индиго мерзкие кляксы чужой ярости. Рамлоу был омегой, но прекрасно подготовленной: он владел несколькими видами боевых искусств, запросто сдавал все нормативы, давая фору даже молодым и пышащим юностью новичкам на своем пятом десятке, позволяя тем любоваться мускулистыми плечами и задницей на полосе препятствий, был способен любого в их отряде уложить на лопатки — даже, иногда, самого Роллинза. И Джек представить не мог, после встречи с кем Брок бы выглядел так, словно его запинывали толпой, а тот и не сопротивлялся. — Джеки, — прохрипел Рамлоу, проворачиваясь, и у Роллинза, кажется, остановилось сердце. Он чуть не взвыл от боли и вины — Брок не был его парой, но альфа внутри вопил дурниной, потому что омегу — которого тот выбрал и любил вопреки всему, вопреки обстоятельствам и выбору самого Рамлоу — кто-то не просто обидел (это было неподходящее слово для командира элитного подразделения), а унизил и растоптал. На лице Брока живого места не было. На скуле и губах некрасиво распустился аконит, а по щеке тянулись следы когтей. На животе значился крупный синяк — такой, какой бывает, если пинать ногой в огромном тяжелом ботинке, а на шее отчетливо проступали следы пальцев. Джека уже не слушали ноги: он рванул вперед, потянулся к Броку рукой, но тот вдруг вздрогнул, отпрянув и обдав Роллинза водой — ледяная — но этого хватило, чтобы Джек заметил это. След когтей на стыке шеи и плеча, там, где прежде была метка Роджерса. Она и сейчас там была, побледневшая, перечеркнутая глубокими, кровоточащими бороздами. Глаза заволокло пеленой того же цвета, что и мясо, видимое в прорезях смуглой, наверняка очень нежной на этом участке кожи. Той, запах которой снился Роллинзу по ночам, к которой он прижался лицом один-единственный раз в жизни, когда летел спасательным джетом, срочно эвакуированный после миссии. Он тогда думал, что все, баста, не выкарабкается — и хотел хотя бы напоследок попробовать ее, лизнуть, утонуть в этом аромате, сдохнуть с этим вкусом на губах, представив в последние мгновения жизни, что Брок — его омега, а Джек — его альфа. Одурманенный потерей крови и невероятным запахом мозг было так легко обмануть. Он не успел тогда договорить. Выхрипел только: — Пор… рядок… комнд… ир… Не вопрос, а жалкая попытка заверить. — Молчи, Роллинз, не трать силы. Домчим, родной, заштопаем тебя. Ты только не закрывай глаза, хорошо? Голос Брока дрожал тогда. Он весь был — одна сплошная дрожь, неприятно пах страхом, болью и тоской. Джеку не нравилось — он любил, когда от его-не-его омеги веет спокойствием, теплом и счастьем. — Я… тебя… — Сука, не прощайся! Роллинз выжил, но в тот момент всё-таки отключился. Он и сейчас будто выпал из реальности, а пришел в себя рычащим, с вылезшими клыками, с наверняка полыхающими красным зрачками. — Джеки, не надо, — попросил Брок, разглаживая мокрые ремни на его, Роллинза, груди. Но тот уже не слышал. Он все понял. Зверь внутри, почуяв кровь, рыл лапами землю. До кабинета Роджерса Джек долетел в уставные сорок секунд, вынес дверь — она не была заблокирована, иначе никакой ярости не под силу было бы наделить Роллинза способностью гнуть бронированную сталь. Капитан сидел за столом, сложив на него локти и зарывшись кистями в волосы. Роллинз рванул к нему, вцепился в шею, зарычал в лицо, занося кулак — в голову вообще не протиснулась мысль, что он делает и, главное, с кем. — Я убью тебя и твою однолапую шавку, Роджерс! — заорал Джек невнятно из-за удлинившихся клыков. Как Роллинз хотел его ударить. Вцепиться пастью в лицо, в шею, вырвать кусок мяса, извалять, уничтожить того, кто посмел покуситься на безопасность его-не-его омеги. Того, кто, пусть и не прямым, но косвенным образом имел отношение к тем страшным гематомам и ранам. — Можешь меня ударить, — разрешил Роджерс. — Я даже не стану отбиваться. — Ты. Его. Пометил. Это твоя пара, Роджерс, как ты мог допустить это? Его сохранность — твоя обязанность! — продолжал рычать Джек, клацнув зубами прямо у лица Капитана. Тот не сопротивлялся, не проявлял ожидаемой агрессии. — Баки тоже моя пара. С меткой. — И что теперь — Брок не нужен? В утиль его? Боксерской грушей сделать для твоей прежней суки? Кэп зажмурился, словно от боли, безвольно повис в хватке. — Джек, я не успел, — отчаянно просипел Роджерс. — Они с Броком сцепились, Баки увидел метку, и… Меня не было рядом. Джек с ревом отшвырнул капитана, и тот рухнул в свой стул, словно соломенная кукла. Поднял болезненные, воспаленные от недосыпа глаза на Роллинза — тот только сейчас заметил початую бутылку крепкого алкоголя на столе, и на нем же — две фотографии в рамке. На одной: молодой, по залихватски ухмыляющийся офицер с фуражкой набекрень, жизнерадостный, еще не познавший ужасов войны юноша, в котором с трудом угадывался Зимний Солдат. На втором снимке рядом был… — ...Брок? — сломавшимся в миг голосом тупо уточнил Джек. Сразу вспомнился Рамлоу в душевой, под ледяными струями, одинокий, тоскливо жмурящийся, в синяках и с разорванной неравносильным соперником меткой. Капитану больше не нужный. Изнутри снова поднималась ярость, колыхнув алым в радужках. Роджерс даже не среагировал на чужой рык, не оскалился агрессивно в ответ, идя на поводу инстинктов. — Я вижу, как ты на него смотришь, — проскрежетал Кэп. — Помоги ему. Пожалуйста, Джек. — Пошел ты, гнида, — тут же оскалился Роллинз. Роджерс не имел права ни о чем его просить, но Джек бы и так не оставил Брока — просто физически не смог бы. Не потому, что так Кэп пожелал, а по причине, что он, Роллинз, в отличии от оплота нравственности Роджерса, не был сраным предателем. Он бы горло дал себе вспороть, но не ранил бы Брока. Не предпочел другого и не оставил бы. — Я и так. Не ради тебя, а ради него. Но а ты, Кэп? — Я не могу оставить Баки. Он не принимает Брока, ты же видишь. У него кроме меня никого нет. — А у Брока? — с ненавистью прорычал Джек. — А у Брока есть СТРАЙК. Есть ты. — Да, — выдохнул Роллинз. — У Брока есть я. И, схватив рамку с Броком со стола Роджерса — он не заслуживал права хранить фото Рамлоу — Джек вышел, яростно хлопнув дверью. Капитан, смотревший ему вслед, даже не вздрогнул — только коротко моргнул. *** Джек был рядом и прежде, однако теперь ему словно дали карт бланш: он видел и чувствовал, что был нужен — по взгляду, по жестам, по меняющемуся в его присутствии запаху Брока, который звал, манил, являл собой первобытный, голый призыв «забери меня, утащи в берлогу, приюти». Роллинз готов был поставить свой любимый нож на то, что Брок понятия не имеет, как пахнет — этот сильный, независимый омега, стремящийся сохранять автономность ещё во времена отношений с суперсолдатом, а уж теперь, против воли став носителем статуса отторгнутой самки, тем более. Он не мог себе позволить выглядеть слабым хоть на дэш. «Мой стойкий оловянный солдатик». Как же у Джека сжималось сердце каждый раз, когда он думал об этом. И как же — отчасти именно поэтому — он его любил. За несгибаемую внутреннюю силу. Джек прикрывал на миссиях с ещё большим рвением, чем прежде. Не одергивал себя теперь в коротких, якобы случайных или между делом касаниях. Он в целом вернул их — касания. Поправить перекрутившийся ремень перевязи на плече, продолжая слушать инструктаж; стряхнуть снег с куртки, ожидая появление цели из-за угла во время миссии на Аляске; коснуться пальцев при передаче чего угодно. Следить, чтобы командир не забывал есть, и приносить поднос, игнорируя недовольство персонала, ратующего за то, что казенную посуду тащить за пределы столовой ни в коем случае нельзя. У нас тут военное подразделение или что? Никакой дисциплины! Стоять рядом на брифинге — даже ближе, чем до Роджерса, наблюдая за окружением из-за его, Брока, правого плеча. И обнаружить его на диване в холле, отведенном под комнату отдыха СТРАЙКа — Роллинз явился сильно раньше положенного, не было даже шести утра: помнил, как накануне Брок выползал из-за стола, на котором остались две стопки отчетов, и хотел разобрать их до прихода командира на работу. Но вместо незаполненных бланков нашел Рамлоу. — Порядок, командир? — шепотом позвал Джек. — Ты чего здесь? Рамлоу сел, потянулся всем телом, хрустнул затекшими наверняка суставами, поморщившись — целая ночь на узком дешевом диване не способствовала крепкому сну и здоровой осанке. Джек обошел софу, уместив ладони на в момент окаменевших плечах, которыми повел Брок, силясь сбросить руки. — Да не надо, Джек, чай, не сахарный. — Командир, не выебывайся, — попросил Джек интонациями, совершенно не сочетающимися с нецензурной фразой. — Вдруг днем новички решат яйцами позвенеть, на слабо тебя взять? Начнешь карабкаться на скалодроме, нерв защемит — и? Роллинз с удовольствием отметил, как расслабились плечи, как Брок позволил Джеку наминать его, как тихонько шипел и постанывал сквозь сжатые зубы от боли, но вызывал этими звуками совершенно другие эмоции у своего заместителя. Рамлоу был таким горячим, таким податливым после сна. Джек решил вернуться к вопросу, чтобы хоть как-то отвлечься: — Ну так что? Почему ночевал на базе? — Да я как-то… — Брок замялся, явно не желая говорить, и Джек особенно сильно прошелся по задеревеневшкй мышце. Рамлоу вздрогнул, прогнулся в спине, зарычал, а Джек жадно вдохнул запах волос командира: острый, резко усилившийся, сочетающий в себе тупую боль и одновременно — облегчение, удовольствие от этой боли, потому что после нее приятнее, чем было до. — Да я как съехал от… — Брок запнулся, Джек на секунду даже перестал разминать чужие плечи, коснувшись взглядом уже почти сошедшей, побледневшей метки с заживающими следами когтей, но через мгновение продолжил занятие, а Рамлоу прокашлялся. —… бывшего. Не нашел ещё жилье. Чтобы и рядом с базой, и арендная плата справедливая, гараж, две спальни, две ванны, большая кухня, подвал без протечек и крыс, без тараканов и со спокойными соседями… — Я понял, — захохотал Джек. Брок был требователен во всем и везде: на плацу и миссии, к членам отряда и начальству, в быту и еде. И даже покусился в свое время аж на самого Капитана Америку. — Хочешь… — Джек притих, похлопал по плечам, закончив массаж. —… пожить у меня? — Джек. — Гостевая спальня все равно пустует. Командир, мы на базе все время, домой только поспать. Хоть не будешь спиной скрипеть каждый раз, когда встаешь. Пока ищешь жилье. Брок обернулся, внимательно глядя на Джека, словно силясь найти там что-то. Несколько секунд помолчал, прежде чем неуверенно кивнуть. Роллинз кивнул в ответ. Ему стоило огромных усилий не улыбнуться во всю ширь рта. Джеку было этого достаточно. *** Так в доме Джека появился Брок. А ещё второй халат, второй комплект тапочек и вторая зубная щетка. Глубокая стеклянная форма для запекания, в которой Рамлоу готовил ужин — его объема хватало двум большим военным мужикам, чтобы наесться. Отдельная кружка, новая, большая, из черного жаропрочного стекла. Кофемашина, возле которой в одних домашних штанах с мокрыми после душа волосами и каплями воды на плечах курил такой домашний, невыносимо теплый после сна Брок. Наблюдая за тем, как перекатываются мышцы под бронзовой кожей на залитой солнечным светом кухне, у Джека что-то щемило в груди, сжималось от нежности и тоски. Этот омега был так прекрасен. Как невыносимо Джек любил его. Но мог только наблюдать со стороны. Он и наблюдал, замечая, как с каждым днем Рамлоу выглядит спокойнее. Собраннее. Как он больше не напрягается при виде Зимнего, не отходит инстинктивно ближе к Джеку: Роллинз и рад бы оставаться оплотом его, Брока, безопасности, но комфорт командира важнее. И впервые — Джек это видит, так гордится этим омегой и так за него счастлив — Брок не вздрагивает, замечая, как Зимний демонстративно целует Роджерса, глядя при этом из-за плеча Кэпа на него, Рамлоу. Капитан снова смотрит виновато, одними глазами извиняясь за всё… это. Но на лице Брока не проскальзывает горечь, боль или тоска, только легкая досада напополам с разочарованием и… брезгливость? Рамлоу хмыкает и спокойно продолжает выполнять норматив, даже не сбиваясь на вдохе. Брок справился, а Джек был рядом. Он помог. Он тоже справился. И отчаянно боялся, когда Брок однажды скажет, что нашел жилье и съезжает. Но вместо этого Брок начал смотреть в ответ. И касаться тоже. Оставлять завтрак под крышкой на подносе, если уходил на службу раньше. Не класть в еду фасоль и лук — Джек их терпеть не мог, но ни разу не обмолвился об этом вслух. Давать пробовать горячий соус с деревянной лопатки, и смотреть на Джека так, что желание поцеловать Брока становилось невыносимым — до покалывания в губах. Настраивать идеальную температуру в доме к приходу Роллинза. Включать матч его любимой команды, когда сам Брок вообще не любил этот вид спорта. И касаться. Оставлять руку на колене. Приваливаться на общем диване к плечу. Иногда — всего на мгновение — прижиматься лбом к спине, чтобы следом продолжить заниматься тем, чем был занят до, но Джеку хватало этого самого мгновения, чтобы — на одну секунду — умереть от трепета. А потом в один день, после пиздецовой миссии, объявиться на пороге его, Джека, спальни, с одеялом и подушкой подмышкой. — Командир, порядок? — спросил Джек, приподнимаясь на локтях, пока Рамлоу молча прошел в спальню и опустился на вторую половину огромной, какого-то хрена — кто вообще покупает такое лежбище на себя одного? Роллинз вот купил — кровати. — Только на одну ночь, — прошептал Брок в темноту, пялясь болезненно блестящими глазами в потолок. — Конечно, — согласился Роллинз. — И не вздумай меня лапать. Джек и не думал, пусть и очень хотелось. Командир соврал. Теперь он занимал вторую половину кровати каждую ночь. Скалился, но не рычал и не кусал, когда Баки, демонстративно поведя носом возле Рамлоу, под странно-серьезным и напряженным взглядом Роджерса с издевкой заметил, что командир скоро нашел отдушину. Брок не оспаривал чужие предположения и не особо препятствовал расходящимся по этому поводу слухам, а только многозначительно ухмылялся. А Джек исправно спал строго на второй половине кровати, следуя приказу командира, однако в одну ночь проснулся от ощущения чужого жара на груди, пока нос щекотал спокойный, разнеженный и расслабленный запах. Брок прижался к нему, как к подушке, уткнувшись носом в сгиб шеи, и спал. Джек был слаб: он позволил себе немного полежать вот так, объятый чужой неконтролируемой лаской, прежде чем осторожно отстранил горячее тело и отодвинулся сам. Утром они вели себя так, как ни в чем не бывало, только Роллинз ходил весь день, принюхиваясь, силясь уловить след невыносимо вкусного запаха на своей коже. И не смог ничего внятного ответить на прилетевшую от команды подколку относительно слишком довольной морды. Командир, услышав это, никак не прокомментировал. Только загадочно хмыкнул. Джеку было этого достаточно. *** Это произошло внезапно: на общем их с командиром выходном. Джек накануне отметил усилившийся запах Брока, его повышенную возбудимость и нервозность — СТРАЙК тогда ходил перед командиром на цыпочках, знакомый с нравом Рамлоу, когда за проваленные нормативы и общие косяки прилетало особенно крепко. Старался его не трогать лишний раз — поужинали в тишине, так же молча отправились спать. А потом он проснулся. Резко, будто вынырнул из глубины, вытянутый крюком чужого желания. Брок, горячий, словно печка, с блестящими глазами льнул к нему, урча, и бесконечно терся о его шею, плечи, грудь лицом — обо все, до чего мог дотянуться. Джек собрал в себе все имеющееся у него самообладание, отодвинул, не смотря на то, что у самого уже зудели десна, а по телу поднимался жар, реагируя на омегу в течке. Выдавил едва различимо из-за увеличившихся клыков: — Командир, порядок? — Роллинз, Джек, Джеки… — шептал Брок, вылизывая его, и гнулся, прижимаясь влажной грудью к его, в момент окаменевшей. — Командир-р-р, — прорычал Джек, осознавая — ещё мгновение промедления, и он уже не остановится, не сможет физически, не выпустит из рук того, о ком мечтал, чей запах мерещился в бреду и сознании, кого уже однажды уступил. — Ты не в себе. — Я не идиот, Джеки, — проурчало самое прекрасное существо. — Я знал, чем это закончится, когда ложился с тобой в одну постель. И этими словами Роллинзу сорвало чеку. Он вылизывал каждый сантиметр тела, потому что ему разрешили, ему наконец-то можно, собирал капли пота с плотной, загорелой кожи, прикусывал горошины сосков, хватал зубами за холку, довольный до безумия, до какого-то первобытного сумасшествия, а тело под ним, самое прекрасное, мускулистое, сильное и гибкое, извивалось, принимая ласку, постанывало и прижимало руками крепче. Когда Джек погрузился в тесный, влажный жар — они взвыли в унисон, а Роллинз задрожал, впиваясь пальцами в стальные бедра и на ощупь находя своими губами — чужие. Он брал Брока лицом к лицу, безостановочно шепча какие-то нежные глупости, и бесконечно целовал эти тонкие темные губы, привыкшие выкрикивать приказы, но сейчас умоляющие ускориться и трахать его жестче, глубже, стонали низко, протяжно и сладко. Джек лишь каким-то отголоском сознания сумел вспомнить про защиту, но Рамлоу проурчал что-то про противозачаточный имплант, и не позволил отодвинуться, когда в основании члена начал формироваться узел. Мурлыкнул низко, раскатисто, вцепился крепким ладонями в ягодицы Роллинза, прижимая к себе. И Джек повязал его, чувствуя, как пульсирует узел, как сокращается чужое жадное нутро, выдаивая его, выворачивая наизнанку этой ненасытной, агрессивной нежностью. — Я люблю тебя, — прошептал Роллинз, прижимая разморенное, размякшее после оргазма тело к себе. — Я знаю. Я знаю. Не «я тоже». И следом: — Давай, Джеки. Сделай это. Роллинз бы может и воспротивился, послушал доводы разума. Но он был бесконечно счастлив, был единым со своей парой, так сладко скулящей на его узле. И Джек не удержался — впился в уже совсем заживший участок на коже, присваивая себе этого человека окончательно поверх старой метки, делая его полностью и целиком своим. И пусть он не услышал тех слов в ответ. Джеку было этого достаточно. *** Реакция в ЩИТе на метку командира была… неоднозначной. Если СТРАЙК тихонько, вдали от чужого внимания выражал одобрение, похлопывая, как бы между делом, Роллинза по плечу, а сам Брок снова довольно скалился, выглядя сытым и счастливым, то Роджерс теперь зыркал волком. Было во взгляде Кэпа нечто: злость напополам с растерянностью. Хотя бы без этого выражения вины — оно Джека, откровенно говоря, задрало. Какой смысл посыпать голову пеплом, если пепел этот — с кострища чужих чувств. Барнс последнее время реже появлялся на базе — Роллинз в целом заметил, что демонстративные, предназначенные для публики милования завершились, наводя на подозрения, что весь этот перфоманс затевался ради одного-единственного зрителя. И представление потеряло свою прелесть для актеров перед опустевшим залом. Либо Барнс окончательно реабилитировался, а медикам удалось поставить мозги и инстинкты на место. Роллинзу не было никакого до этого дела. Но оставалось то, до чего — было. Джек начал с ревностью и агрессией замечать, что Кэп теперь ошивается на их тренировочной площадке все чаще. Встает рядом с Броком — ближе, чем позволял себе сам Джек прежде. Ведет носом следом за Рамлоу, стоит ему пройти мимо. Даже настоял на том, чтобы СТРАЙК отдали ему обратно под покровительство. — Зарываешься, Роджерс, — прорычал Джек, однажды поймав его со стаканом кофе у двери кабинета Брока. — Посмотрим, — с обещанием выдал Кэп. И тогда Роллинз для себя понял, что все те слова о нравственности Капитана, о его огромном сердце, о чистой до белизны честности — слепая пропаганда и попытка выстроить нужный народу образ, создать героя. Может, Джек ошибался. Но это все теряло значимость, потому что Брок, теперь полностью его Брок, совершенно игнорировал попытки Роджерса наладить отношения. Он улыбался, сучился, гонял ребят, показывал себя настоящим профессионалом на плацу и в поле. И перестал носить высокий ворот, не скрывая метку, то и дело ее касаясь, словно случайно, будто на автомате. А однажды, после страстного, выматывающего их обоих секса, тяжело дыша и глядя в потолок, выдал: — Я тебя тоже. И нервно облизнул губы. Сжал руку Джека своей, дрожащей. Роллинз тогда плакал, как мальчишка, а Брок, шокированный произведенным признанием эффектом, сцеловывал слезы с его лица. Что бы там не вертелось в голове у суперов — Джеку было наплевать. Он никогда не отдаст свою пару, даже если придется в кровь биться сразу с двумя отморозками. А Брок был его. Абсолютно. У командира теперь точно был он — порядок. Джеку этого было более чем достаточно.