Светский лев и ручная куница

Кэйа узнал актуальные новости ровно через три часа. Ему не нужно было быть шпионом, чтобы заметить, как Хоффман ворвался в таверну с лицом человека, чья жизнь только что обрела новый смысл. — Вы не поверите! — выпалил рыцарь, хватая Капитана кавалерии за плечи, — Мой брат! Мика! Он наконец с кем-то встречается! Та самая расслабленная и чуть насмешливая улыбка, которую Мондштадт знал и любил, заиграла на лице Кэйи. Он поднял взгляд, фокусируясь на фигуре Дилюка, привычно протирающего бокалы, и готовясь к насущной речи. — Вот как? И кто же эта счастливица? От поддерживающего беседу вопроса Хоффман засиял ещё ярче, но в моменте почему-то замялся, понизив голос до заговорщицкого шёпота. — Я, честно говоря, не могу сказать точно... Мика не называл имени. Отделался от моих расспросов только тем, что это какой-то очень важный человек. Из тех, кто не любит лишней огласки. А ещё какое-то время он будет жить у него в поместье, представляете? Целое поместье! Кэйа напрягся. Поместье в окрестностях Мондштадта более чем сужало круг. «Птица высокого полёта, не любящая лишнего внимания, к тому же с уже свитым гнездом...» — вариантов было немного, и самый очевидный из них вынудил переживающее всë внутри себя сердце пропустить удар. — И чем же, интересно, Мика заслужил такую честь? — без всякой иронии спросил Кэйа, стараясь выровнять голос. — Он будет заниматься какими-то конфиденциальными картами, — Хоффман развёл руками, — Я не вникал в детали. Работа, видимо, особо секретная. Молчит как рыба, но при этом аж светится весь. Вы же знаете моего брата — если уж он чего пообещал не болтать, клещами не вытянешь. Секретная работа, поместье, человек, для которого свято личное пространство: Дилюк как никто подходил под это описание. К тому же он — отличная партия. Богат, мрачен и имеет завидную склонность сжигать неугодных дотла. Что ещё нужно для полного счастья? — Что ж, — Кэйа беззаботно хлопнул рыцаря по плечу, — как увидишь, передавай мои поздравления. Надеюсь, его избранник будет по-особенному ценить такого замечательного человека, как он. Хоффман закивал в согласии и убежал так же стремительно, как и появился, вероятно, продолжив делиться радостью с остальными. — Дилюк, — прошептал Кэйа, не отрывая губ от ободка стакана, — Ну конечно... В центре груди что-то неприятно сжалось. И к этому чему-то подступила «глупая», «безрассудная» боль. Он и сам не понял, почему эта новость задела его так сильно, ведь между ним и Дилюком ничего не было уже давно. Кэйа не имел никакого основания ревновать. Только вот сердцу не объяснишь, что тот, кто когда-то был ему самым близким, волен выбирать кого-то другого спустя время. Дилюк всё так же стоял за стойкой, молчаливый и непроницаемый, с осанкой человека, который никогда не позволяет себе расслабиться. Его невозмутимость одновременно восхищала и раздражала: он выглядел так, словно весь этот разговор совершенно никак его не касался. Даже загрубелые пальцы, слишком тщательно протирающие очередной и без того чистый бокал, выдавали ни какое-то его лёгкое напряжение, а, скорее, трепет. Кэйа смотрел на них и невольно думал о том, что даже сейчас чëтко представил бы каждое их прикосновение, если бы поднял невозвратное прошлое из глубин своей памяти. Внутри — за камзолом без рукавов с открытой грудью, — начала разрастаться та самая пустота, которую он привык заливать чем покрепче. — Знаешь, — после всех посетивших голову воспоминаний, его голос звучал на удивление легко, — я, пожалуй, возьму сегодня что-нибудь покрепче. Отмечать чужие победы тоже надо уметь. Дилюк поднял на него короткий, оценивающий взгляд. Кэйа выдержал его с тем же расслабленным выражением, за которым прятал всё, что не имел привычки показывать. — Для тебя — только вода, — ответил он после недолгой паузы. Кэйа звонко рассмеялся. — Ах, это из-за дежурства? Да-а, вечно ты помнишь о долге, Мастер Дилюк. Дилюк молча поставил перед ним графин с водой и стакан. Кэйа взял стекло в ладонь, чувствуя, как прохлада отдала в пальцы. Наполнив сосуд до краёв, он поднёс его к губам и замер. — Больше ничего не скажешь? — уточнил Альберих, даже не взглянув на собеседника. — А ты хочешь что-то услышать? — не скрывая равнодушия ответил Дилюк. Кэйа усмехнулся. — Пожалуй, нет, — и опрокинул стакан залпом в надежде, что обычная вода внезапно приобретёт свойства огненной и со столь же обжигающим теплом разольëтся в груди.

***

Следующим вечером, зайдя в «Долю ангелов» по обыденному поводу выпить вина, Кэйа стал свидетелем очень занимательного обрывка разговора за соседним столиком: — ...и представь, сам Рагнвиндр! Кто бы мог подумать, что этот хмурый тип способен на такие нежности... — А я всегда говорила, что под маской холода скрывается пылкое сердце! Он поприветствовал бармена уголками губ, удвоил заказанную порцию и выпил её за раз. Чарльз подметил отсутствие его настроя на разговоры, решив не слишком маячить перед глазами. Ближе к закрытию таверна опустела совсем. И только выйдя на улицу, Кэйа позволил своему слабо затуманенному разуму сложить два и два. Связывающие их давние отношения — если все прошлые взаимодействия между ними можно было назвать подобным образом — никогда не являлись чем-то оформленным. Никаких обещаний, слов близости или намёка на «давай попробуем быть вместе». Исключительно ночи: сплошная темнота, в которой на время они оба переставали притворяться, бесконечно жадные, отчаянные поцелуи, в которых смешивались ярость, горечь и нечто, так и не обзавëдшееся названием. Они ни разу не говорили об этом. Но это нисколько не мешало им при случаях страстно и беспорядочно срывать со своих жаждущих тел одежду. Их рты кусались, ногти — царапались, а души довольствовались друг другом с той же жестокостью, с какой жизнь когда-то брала у них всё остальное. Они никогда не высказывали чувства без действий, как и никто из них двоих не говорил другому «останься». Когда же всё это закончилось — а произошло это так же внезапно, как и началось однажды, — Кэйа понял, что вместе с физической близостью потерял кое-что важное — те единственные минуты в сутках, когда он мог быть самим собой. Ветер щекотал щëки и трепал тëмно-бирюзовые волосы, привнося в окружающую атмосферу запах дождя и мучительной свободы.​ Он всегда думал, что у них ещё есть время. Что однажды, когда осадки былой войны растворятся окончательно, а срастающиеся шрамы заживут, оставив еле различимые следы, — они оба перестанут притворяться, и у них появится удачная возможность всё грамотно обсудить. Но время, как известно, совсем никого не ждёт. ​