Цена покоя

– Гарри, ах, ты мелкий паршивец – раздался по всему дому яростный голос тети Петуньи. Маленький Гарри сжался от страха, лихорадочно перебирая в памяти, что могло пойти не так. День ведь только начался, на часах ещё и девяти нет, а он уже успел приготовить завтрак. Но если бы кто-то из чужих взрослых узнал, что четырёхлетний ребёнок так ловко управляется с кухонными приборами – и не просто жарит яичницу или омлет, а способен сам сварить суп, – их реакция на такого маленького повара была бы далеко не однозначной: от бурного восторга до сильнейшей тревоги. Впрочем, находились и те, кто относился к этому совершенно иначе. А соседи, что мельком замечали иногда маленького поварёнка за работой, совсем не придавали этому никакого значения - мало ли какие игры бывают у детей, или, быть может, просто помогает маме на кухне. - А ну, живо сюда! Гарри вздрогнул, мгновенно сбросив с себя остатки сна. Он сполз со старенького матраса, который давно уже не пружинил, и босиком зашлёпал в гостиную, откуда доносился этот резкий, не терпящий возражений окрик. - Да.. тётя? - Гарри остановился на пороге, опустив взгляд в пол. Его худенькие пальчики машинально теребили края длинной, давно выцветшей футболки, которая болталась на нём как балахон. Футболка когда-то принадлежала Дадли его кузену, но носил их неделю две и они становились ему малы. Они были одногодками, но Дадли в свои четыре года раза в три шире его и выше почти на целую голову - сытый, розовощёкий и залюбленный своими родителями. - Где тебя носит? - Петунья подбоченилась, глядя на племянника так, будто он был тараканом, выползшим из-за плинтуса. - Ты хоть помнишь, что сегодня суббота? Ванная на втором этаже не мыта, туалет тоже. И машина Вернона стоит грязная, на неё смотреть стыдно. Чтобы к двум часам дня всё сияло! Мы едем в парк аттракционов. Дадли давно заслужил настоящий отдых. Сердце Гарри пропустило удар. Парк аттракционов… Он никогда там не был, но Дадли как-то обмолвился, что там есть карусели с лошадками и продают сладкую вату размером с голову. – Я… – голос мальчика дрогнул, но он всё же поднял глаза, надеясь увидеть хоть каплю жалости. – Я тоже смогу поехать с вами, тётя Петунья? Вопрос повис в воздухе. Гарри смотрел на неё с мольбой, готовый в любую секунду снова спрятать взгляд, но надежда была сильнее страха. – Ишь чего удумал, выродок неблагодарный! Грозный рык дяди Вернона обрушился на него со спины, словно тяжёлый кусок сырого мяса. Гарри вжал голову в плечи. Вернон Дурсль вошёл на кухню, занимая собой почти весь дверной проём. Он даже не смотрел на племянника – тот был пустым местом. – Останешься дома, – отчеканил дядя, нависая над Гарри своей тушей. – И молись, чтобы мы тебя вообще из чулана выпустили. Запру – и сиди там со своей дурной головой наедине. Может, поумнеешь. Он уже повернулся к жене, когда вдруг замер, будто что-то вспомнил. Его маленькие заплывшие глазки наконец-то уставились на племянника, и в них не было ничего, кроме брезгливости. – Есть что перекусить? – рявкнул он, обращаясь к Петунье, но кивнув в сторону Гарри. – Этот хоть завтрак сварганил или с утра дармоедничает? Петунья брезгливо поморщилась, словно речь шла об объедках. – На плите, кажется, кастрюля стоит, – бросила она небрежно. – Суп какой-то. Видимо, наш *маленький повар* опять колдовал на кухне, пока никто не видел. Вернон фыркнул так, будто ему сообщили, что крысы научились танцевать вальс. – Ненормальный, – вынес он вердикт, уже не глядя на Гарри. – Урод. В нашей семье нормальных людей только позорит. Гарри стоял, не шелохнувшись, боясь даже сглотнуть. Он снова смотрел на свои худые пальцы, сжимающие край футболки Дадли, и думал о том, что суп на плите остывает. И что в парк аттракционов он, конечно, не поедет. Никогда. Гарри ничего не оставалось, как подчиниться словам тети. Широкие спортивные штаны, болтающиеся на его тощих ногах, издавали громкое “ш-ш-ш” при каждом шаге. Маленькими, неуверенными шагами шажками он поднялся на второй этаж и скрылся в инвентарной. Там его уже ждали привычные запахи чистящих порошков и горы губок. Протирая губкой кафель, мысли мальчика были далеко. Он не мог понять, в чем его вина. Почему они смотрят на него с такой неприязнью? Ведь он не виноват, что его родители (как вечно твердил его дядя) были никчемными людьми и разбились в автокатастрофе. “Почему?.. – горький комок подкатил к горлу – Почему Дадли так повезло с родителями, а я.. Что я сделал не так?” Эти вопросы, на которые не мог ответить ребенок силу своего возраста. Задавая их снова и снова, яростно натирая ванную до скрипа. Закончив с уборкой в доме, Гарри выскользнул на улицу. Яркое солнце, такое равнодушное к его бедам, на мгновение ослепило его, заставив зажмуриться. Он позволил себе маленькую вольность – редкую роскошь просто постоять и подышать теплым воздухом. Его внимание привлекла клумба: на ярком цветке сидела бабочка. Оне была не просто жёлтой или белой, как те, что он иногда видел, когда прибирал клумбы или полол грядки в огороде. Она была с узорами и с переливающимися разными цветами крыльями. Гарри, забыв обо всем на свете, замер. Такой красоты он не видел никогда. В его груди затрепетало такое детское чистое чувство радости и восторга. Он боялся дышать, чтобы не спугнуть её. И вдруг, словно почувствовав его чистое сердце, бабочка легко вспорхнула и опустилась прямо ему на плечо. На одно короткое мгновение Гарри почувствовал себя не лишним, а частью этого маленького чуда. Но чудо длилось недолго. Бабочка улетела так же внезапно, как и появилась, а Гарри, тяжело вздохнув, направился к машине дяди. Время – его вечный враг – подгоняло. Через полтора часа Дурсли должны отправиться в маленькое путешествие, их ждал парк аттракционов. Машина должна сиять, даже если на капоте не было ни пылинки. Ведь Гарри знал, что дядя может придраться и наказать его даже за незаметное пятнышко.