Archive of the Survey Corps

Небольшая квартирка в столичном городе стала для Жана и Райнера самым родным местом на всем Парадизе. Это не были королевские хоромы, о которых Жан мечтал в детстве, рисуя в голове беззаботную жизнь. Но и не самое дно. Здесь пахло кофе, потом и чем-то неуловимо домашним — тем, чего у Жана никогда не было. Он любил возвращаться сюда. И сегодня он снова вернулся. Туфли в грязи, на душе — тяжесть, будто камней наложили. Грудь сжимала тоска, липкая и холодная, как сырой плащ. Пару часов назад он стоял у могилы Марко. Тела внутри не было — пустота, символическая яма. Но Жан почему-то верил, что Ботт слышит его. Иначе зачем приходить? Зачем говорить в пустоту? Он приходил сюда каждую неделю. Рассказывал об Армине и Энни — странная парочка, но кто он такой, чтобы судить. О себе и Райнере. О Фалько и Габи, о том, как Леви мучается с этой мелюзгой. О всякой ерунде, которая уже не казалась ерундой, потому что её можно было рассказать только Марко. Портрет на могиле выцвел. Нужно будет заменить. Жан мысленно поставил заметку: на следующей неделе. Дверь в квартиру закрылась с тихим скрипом — петли давно просили смазки, но руки не доходили. С кухни доносился запах кофе. Горький, насыщенный. Райнера. Браун не встречал. Это было странно. Обычно он выходил в прихожую, мялся, смотрел этим своим взгляном побитой собаки. Жан не лез. Он знал: Брауну иногда нужно побыть наедине со своей тяжестью. Жан снял грязные туфли, оставил их у порога и направился в спальню. Из зеркала на него смотрел кто-то чужой. Нет, лицо было его — точеное, даже красивое, Ханджи как-то сказала, что он похож на породистого жеребца. Но глаза… красные, опухшие. И уголки губ опущены так, будто к ним гири привязали. Он не плакал. Почти. Жан повесил пиджак на вешалку, принялся расстегивать пуговицы на жилетке. Пальцы слушались плохо — то ли от холода, то ли от всего остального. Сзади послышались шаги. Тяжелые, неуверенные. В зеркале появился Райнер. Застыл в дверях, как изваяние. Мрачный. Виноватый. Нашкодивший щенок, которого уже тыкали носом в лужу, а он всё равно чувствует себя последней тварью. Жан знал, что будет дальше. Этот разговор повторялся каждый раз, когда он возвращался с кладбища. — Как ты? — голос сзади хриплый, с песчинками. — В порядке. — Жан дернул плечом. Не любил он про эмоции. Не его это. — Мне жаль… — Райнер сделал вдох, будто перед прыжком в воду. — Я… — Райнер, перестань. Я тебя не виню. — глухо оборвал Жан. Он устал. Господи, как же он устал от этих качелей. Райнер не понимал, как его могут не винить. В его голове не укладывалось: он же убил. Почти своими руками снял снаряжение с Марко и выбросил. Он же чудовище. А Жану было плевать на виновника смерти. Он скорбел по Марко. Просто по Марко. По его улыбке, по его дурацкой наивности, по тому, как Ботт верил в людей. Причина смерти была вторична. Страдания вызывала сама пустота. — Но я же… — Райнер не унимался. Его голос дрожал, ломался. — Жан, я же приказал… Из-за меня с него сняли снаряжение… — Он сжал кулаки так, что костяшки побелели, побелели до синевы. — Как ты можешь просто стоять и говорить мне «хватит»? Жан замер. Пальцы застыли на последней пуговице. Он смотрел в отражение: на Райнера, на его сведенные судорогой плечи, на этот вечный груз вины, который Браун таскал на горбу, как про́клятый. Он медленно развернулся. В комнате полумрак — свет только из коридора, длинные тени на стенах. — Потому что ты идиот, Райнер. — Жан даже не повысил голос. Просто усталость. Бездонная, выматывающая. — Я скорблю по Марко. Я буду скорбеть по нему всю жизнь. Он был… он был лучшим из нас. Самым светлым. Единственным, кто реально верил, что всё будет хорошо. — Жан провел ладонью по лицу, будто стирал паутину. — Но если я начну винить тебя, если повешу его смерть на тебя — мне придется повесить на тебя и смерть всех, кто погиб при разрушение стены. И смерть моего эгоизма, из-за которого я не пошел в Разведку. И глупость всей этой долбаной войны, где дети убивают детей. Он шагнул к Райнеру. Тот стоял вкопанный — ждал удара. Всегда ждал удара. — Я не простил тебя. — тихо сказал Жан. — Потому что прощать мне нечего. Ты не просил у меня прощения за Марко — и не смей. Это не моя ноша. Это твоя. Ты носишь её так, что скоро сам сломаешься пополам. А мне надоело смотреть, как ты ломаешься. Каждую гребаную неделю одно и то же. Райнер поднял глаза. В них плескалось такое отчаяние, такая безысходность, что Жану на миг стало физически больно — будто под ребра ткнули тупым ножом. — Но я… я должен был… — Ты должен был жить. — перебил Жан жестче, чем хотел. — Мы все должны были жить. И ты жив. Я жив. Мы здесь, в этой паршивой квартире, и ты варишь кофе по утрам. Марко — нет. Я хожу к нему на могилу, где нет его тела, чтобы чувствовать, что он еще где-то рядом. Это моя ноша. А твоя ноша ÷ — твоя вина. И я больше не хочу говорить об этом каждый раз, когда прихожу от него. Тишина. Тяжелая, липкая, как патока. Райнер сглотнул, кадык дернулся. Он выглядел раздавленным. Таким потерянным, что Жан почти потянулся к нему — коснуться, встряхнуть, успокоить. Почти. — Просто… оставь меня сегодня. — вдруг выдохнул Райнер, отводя взгляд. Уставился в пол, на грязные следы, что Жан оставил в прихожей. — Пожалуйста. Жан замер. Это было ново. Обычно Райнер цеплялся за него, искал этого разговора, искал искупления в чужих словах. А теперь — просил уйти. — Что? — Уходи, Жан. — голос Райнера звучал глухо, мертво. — Я устал. От самого себя устал. От того, что ты каждый раз смотришь на меня и видишь не меня, а напоминание. Даже когда говоришь, что не винишь. Я вижу. В глазах вижу, когда ты возвращаешься оттуда. Ты смотришь на меня — и видишь Марко в гробу. Или меня над ним. Я не могу больше. Не сегодня. Жан открыл рот, чтобы возразить. Чтобы сказать, что это не так, что он видит Райнера — уставшего, сломанного, живого Райнера, который стал для него чем-то большим, чем просто сослуживец. Но слова застряли в горле. Комом. Потому что в глубине души он знал: Райнер прав. Хотя бы наполовину. Тишина затянулась, как резина. Жан смотрел на широкую спину Райнера — тот уже отвернулся, всем корпусом показывая, что разговор окончен. Чужой и родной одновременно. До боли родной. — Ладно. — выдохнул Жан. Голос сел, будто он сам только что рыдал. — Ладно. Я… переночую у Армина. Если что… — Ничего не случится. — перебил Райнер, не оборачиваясь. — Просто иди. Жан медленно пошел к выходу из спальни. Проходя мимо Райнера вплотную, он почувствовал жар его тела, услышал сбитое дыхание. Хотелось остановиться. Развернуть за плечо. Встряхнуть. Заставить посмотреть в глаза. Сказать, что он нужен. Что эта квартира перестала быть просто жильем, потому что в ней есть Райнер. Что Марко — прошлое, которое будет болеть всегда, но Райнер — настоящее. Единственное теплое, живое, что у него осталось в этом промерзшем мире. Он не сказал. Гордость? Страх? Усталость? Он и сам не знал. В прихожей Жан натянул грязные туфли, накинул пиджак. С кухни все так же тянуло кофе — горьким, остывающим. Тот самый кофе, который Райнер сварил для него, но так и не подал. Стоит теперь на плите, наверное. Чернеет. Щелчок. Дверь закрылась. На лестничной клетке было тихо и холодно. Жан постоял минуту, глядя на облупившуюся краску на перилах. Потом медленно побрел вниз. В спальне Райнер наконец позволил себе опуститься на край кровати. Закрыл лицо ладонями и сидел так очень долго — минуту, пять, десять. За стеной закипал и свистел чайник. Тот самый, который он поставил перед самым приходом Жана. Чайник, который теперь некому выключить. Райнер не двинулся с места.