После всего

      Эллиот улыбался, сидя в комнате без зеркал, стекл и камер, удерживаемый твердой цепью, смотря на сидящего перед собой Роберта:       — Ты соскучился по мне, — уверенно произнес преступник.       — Нет.       — Да. Дай угадаю... Сколько бы новых уродов не появлялось, они все не злодеи. Они все не я, так? Роберт, я был смыслом твоей жизни многие годы, испытывать желание меня видеть - не преступление.       Слова Эллиота лились складно, тягуче-приторно и липко, оседая на ребрах черной жидкостью, растущей с каждой буквой, беря в плен и без того взбудораженное сердце Мехамена.       — Роберт, ты хочешь убить меня, не так ли?       — Я... Нет. Я поступил правильно усадив тебя в тюрьму и теперь буду приходить и глумиться над тобой до скончания твоей жалкой жизни.       Эллиот, удерживаемый наручниками приделанными к центру стола, протянул палец, касаясь чужой ладони и с умиротворением во взгляде замечая, как парень перевел взор к этому соприкосновению, не убирая руку и, кажется, даже не дыша. Роберт такой же, как Эллиот. Роберт знает, что плохие ребята заслуживают наказания, а если хотят "исправиться" их стоит брать под контроль. Эллиот делал то же самое, только незаконно, Робертсону же это разрешено по работе.       — Как бы ты это сделал? Теоретически.       — Медленно, — тихо прошептал Роберт, наблюдая, как рука Коннорса ползет по его собственной. Пусть мужчина и был практически обездвижен, Роберт кожей ощущал чужое влияние и эфемерное представление, что вот-вот мужчина положит руки ему на плечи, как когда-то. — Я бы не хотел убить тебя, я бы хотел, чтобы ты думал, что умираешь. Я бы делал это руками.       — Продолжай, — словно стараясь избавить собеседника от злости и обиды давил Эллиот, давая выговориться.       — Удушение, определенно. Раньше я думал над костюмом, но он бы точно убил тебя, впрочем как и нож, да и все это какое-то... Механическое. Нет, такое не подходит. Руки, без перчаток, только так.       — Весьма недурно. Если неправильно нажать, можно и кость сломать, ты бы этого не допустил, да?       — Не допустил бы... Это было бы слишком скучно. Я бы хотел душить, видеть как ты теряешь контроль, теряешь власть, как глаза закатываются и ты перестаешь контролировать себя.       — Ты бы хотел увидеть животный страх, правильно? Отомстить.       — Именно.       Эллиот поднял ладонь, разрывая контакт, ловя огорчение на чужом лице, тут же прикладывая руку будто к невидимой стене, позволяя Роберту приложить в ответ, словно прикасаясь к отражению:       — Ты скучаешь по мне, Роберт, не отрицай, — рука шевельнулась, наконец сплетая пальцы поймав в капкан не только чужую ладонь, но и разум, захлопнув ловушку, в которую оба шли добровольно. — Я тоже скучал. Оказывается, не искать тебя во всех камерах пытка поболее, чем изоляция здесь.       — Ты можешь сбежать, — спокойно говорил Мехамен и взгляда не сводя с их рук.       — Могу. Мое обаяние весьма продуктивно здесь, а милая местная докторша уже очарована моим изысканным вкусом в опере... Жаль, что пустые слова не имеют никакой реальной основы под собой. Она уже готова случайно передать мне ключи, заточку. А местный надзиратель повелся на слова о моем праведном гневе и несправедливости всей системы... Ты был прав, Роберт, люди идиоты. Логика человеческого восприятия до безобразия изменчива.       — Почему не сбегаешь?       — Ты не звал.       Робертсон поднял взгляд на преступника.       — А если позову... Что будешь делать?       — Мне придется бежать за границу, у меня будет меньше суток, чтобы это сделать. Ты бы поехал со мной?       — А ты бы позвал? — продолжая эту игру, отзеркалил слова Эллиота Роберт.       — Да.       — И что бы мы делали?       — Уехали бы к берегам Италии, в Венецию? Ездили бы меж стран, со временем, поверь, если сильно не высовываться, все бы забыли. Искать кого-то между штатами уже дело не простое, а уж между странами, при том, что я не являюсь технически преступником уровня целой страны... Что уж говорить о недоверии общества. Наши бравые войны из правоохранительных органов не позволили бы снова всплыть информации о моем побеге, это бы очернило их и так ужасную репутацию.       — Ты звучишь слишком решительным для того, кто обсуждает это все в теории. Я ненавижу тебя, ненавижу то, что дружил с тобой, когда отец был жив, ненавижу то, что восхищался тобой, я ненавижу тебя, Коннорс.       — Ненависть порою является следствием слишком сильной любви к чему-то, что не укладывается в твоем мировоззрении, — Эллиот бегло осмотрел небольшое окошко на двери, где спиной к ним стояли два охранника, ожидая, когда закончится это встреча, чтобы снова увести мужчину в камеру, а ведь никто не знал, что одному из этих служителей закона Коннорс технически спас дочь, давая новое сердце для операции, а второму помог отмазать от тюрьмы жену, предоставив возможность сбежать... Они оба и слова не скажут, даже если Эллиот прямо сейчас начнет душить Роберта в этой комнате. Мужчина разорвал телесный контакт их рук, подцепляя из-под робы какой-то предмет, без зазрения совести снимая с его помощью наручники и высовывая руки, с довольным стоном потирая запястья, — Эти железяки до боли неприятны, ты знал?       Роберт сопровождал все это нечитаемым взглядом, не боясь чужой свободы, но и не одобряя ее, ведь мысли в голове путались со скоростью равной световой, раздирая сердце на миллионы противоречий.       — Ты одержим мной, — с сомнением протянул Робертсон, озвучивая этот факт, как теорию.       — Так же, как и ты мной. За исключением того, что я своей страсти не скрываю и испытываю ее с пылом.       — Я... — Роберт даже не вздрогнул, когда мужчина поднялся с места, прямым и отточенным шагом заходя ему за спину, кладя ладони на напряжённые плечи, проводя руками туда и обратно, чтобы после остановиться ближе к шее, слегка забираясь пальцами под воротник рубашки, проводя ногтями и оставляя практически невесомые полосы.       Роберт ощутил дыхание около своего уха.       — Те, кто испытывает ненависть, не позволяют заходить им за спину.       Робертсон сдался, прикрыл глаза выдыхая и откидываясь на спинку стула, упираясь затылком в чужое плечо и поворачивая голову, смотря в глаза того, к кому не мог описать свои чувства, приковывая взор то к глазам, то к морщинам около них, то к губам, что так сладко плели свои речи.       — Я ненавижу то, что ненавижу тебя не так сильно, как должен, — устало прошептал парень, ощущая как чужие губы накрывают его собственные, касаясь легко, будто заманивая в капкан, нежно, аккуратно, будто тот кто целует его не опасный преступник, убивший Робертсона-старшего.       Роберт ненавидел то, как отличался от папашки, ненавидел, что понимал Эллиота, ненавидел то, что ненависть к отцу и вечно благосклонное отношение Коннорса переваливали чашу весов и, Господи боже, Роберт правда думал о том, чтобы сбежать с ним, сбежать от всех кого он знает, от всех, кто видят в нем Мехамена и требуют от простого человека непосильных трудов, требуют того же, что требовал вечно недовольный отец, который даже не соизволил проявлять ласку или заботу. Чейз говорил, что папа его любил, Роберт считал, что любовь обусловлена исключительно наличием в нем генов Робертсоных. Коннорс никогда не требовал ничего взамен, он похищал и его ребята били Роберта за астральный пульсатор, но стоило им подойти к черте, Эллиот всегда останавливал; он всегда следил, он позволял Роберту страдать только от своих действий, но стоило встать кому-то на пути Мехамена, кто не являлся Пологом, как незваного гостя их рандеву уже устраняли. Роберт должен был быть соперником только Эллиоту и никому более.       Все началось когда Роберту было семнадцать, он был изнурен вечными тренировками отца, вечными упрёками, ненавидел себя едва ли не больше чем кто либо, порицая за каждую ошибку и недочет, порицая себя так, как это делал отец и даже сильнее. Тут появился Эллиот, они, конечно, виделись и раньше, в детстве Роберта, но лишь пару раз, мельком, а тут столкнулись лоб в лоб, а стоило Коннорсу упрекнуть Робертсона-старшего, так младший и вовсе вздохнул будто новыми легкими. Его и раньше поддерживали, тот же Чейз, но Эллиот - нечто иное. Эллиот - терпкий виски, запах мастерской вперемешку с запахом дорого парфюма, это излишняя самоуверенность и вечно знающий взгляд, читающий тебя насквозь.       Роберт часами проводил с ним время в мастерской, игнорируя отца и пропитываясь идеалами Коннорса, обучаемый не кнутом, а пряником, впервые ощущая не строгий взгляд при неудаче, а мягкую ладонь на плече и слова, что он со всем справится. Роберт знал, что мужчины интересуют его поболее женщин, так что влюбиться в Эллиота было делом простым, отчего-то не пугающим, ведь парень знал - даже если его чувства окажутся глупостью и мужчина их отвергнет, он его не прогонит, не втопчет в грязь, объяснит спокойно, доступно, а после они продолжат вместе работать в мастерской, поедать вредный фастфуд и обсуждать в очередной раз почему главные герои сериала такие идиоты. Робертсон считал свою жизнь идеальной: да, его все еще изводил отец, Эллиот постоянно ссорился с Робертсоном-старшим доходя даже до драк, но рядом с ним, с младшим, Коннорс всегда смягчался, всегда сменял гнев на милость... Роберт ненавидел отца, ненавидел за то, что заставил считать его, Роберта, ничтожеством недостойным ничего хорошего, заставил тренироваться до боли, до криков, до сломанных костей, заставил верить, что умереть в костюме - высшая награда. Эллиот заставлял верить, что если что-то идет не по плану - плохой план, а не Роберт, что он молодец, что он старался, что ломать себя ради победы над одним жалким преступником - глупость, что собственная безопасность превыше всего; Коннорс учил его хитрости, учил предугадывать и опережать, не кричал, не ругал, обучал спокойно и медленно, в темпе, что был бы комфортен парню. Не прошло много времени, чтобы осознать насколько юноша утонул в чувствах, восседая на чужих бедрах в мастерской и сцеловывая каждое "Роберт" из уст партнера, ощущая сильные ладони на своем теле, то, как легко его пересаживают на стол, шепчут что-то о том, что Робертсон старший будет в ужасе и ощущая вслед за этим едкую ухмылку, а после очередные поцелуи. К тому времени Коннорсу было уже глубоко плевать о мнении друга, но не было плевать на столь значимого юношу перед собой, что так отличался от отца. Робертсоны атаковали его жизнь, вот только если старший из этой семейки неимоверно бесил и с каждым днем доводил общие разговоры до настоящих кровавых бойнь, то младший пробуждал нечто трепетное, настоящее, живое.       А после... После случилось, что случилось. Очередная серьёзная драка закончилась почти что мертвым Эллиотом, чьё лицо было полностью в крови. Роберт долго обрабатывал его, сцеловывал раны, бранился на отца и с согласием отвечал на то, что уйдет с Коннорсом, что любит. Роберту было восемнадцать, когда это произошло, когда уже вымытый от крови Эллиот нежными поцелуями ублажал тело молодого любовника, шепча настолько сладкие речи, что впору бы проверить уровень сахара в крови, подарил настоящий идеальный первый раз, разрабатывая трепетно, нежно, медленно и осторожно, доводя до пика не быстрыми толчками, а легкими скольжениями, кучей поцелуев, слыша тысячную просьбу "сильнее" и наконец исполняя ее, втрахивая Роберта в их стол в мастерской, там, где они всегда были вместе, всегда обсуждали какие все вокруг идиоты, какой отец тиран... Роберт ощущал дрожь в коленях и эйфорию от столь сильного оргазма, с улыбкой наблюдая за чужой задумчивостью и тем, как осторожно его одевают, чтобы отвести в ванную, вместе принять ее, утопая в очередных поцелуях, а после уложить в кровать, обещая объяснить причину своего странного поведения завтра.       Завтра для них не наступило. Через два часа к Роберту ворвался Чейз, а ещё через минуту парень самолично видел труп отца и записи камер.       Новый Мехамен не плакал, не скулил от досады, внутри него воцарилось полное опустошение, неверие, осознание, что отец избил его возлюбленного, а после был им же застрелен и Эллиот, как ни в чем не бывало, пошёл к Роберту, говорил все то, что говорил, поцеловал, занялся любовью, обещал будущее. Робертсон сдержал тошноту видя кровь на полу, уже не понимая, была ли она отца или Эллиота. Все вокруг начало темнеть, барабанный стук сердца отдавался в ушах, руки сжались в кулаки, до боли впиваясь ногтями в ладони. Его любимый человек убил его столь нелюбимого отца. Что он должен чувствовать? Что было бы правильно? Все ночь Роберт не спал, он довел себя до тремора, до тика, до судорожного дыхания и бесконечного притока тревоги, что вызывала тахикардию, словно ребенок, качаясь на месте, прижимая к себе колени. Он не знал, как себя вести и это было худшим, что могло бы быть. Он должен ненавидеть Эллиота, но он не мог, но он объективно должен, и он презирает его, но не столь сильно, сколь следовало бы.       Коннорс, как и обещал, появился у него на пороге в следующую ночь, предлагая работать вместе. Боль и обида, омерзительное желание и подобие любви не давали здраво мыслить, Роберт со всей силы вмазал по лицу, которое и так было сплошным полотном из синяков, не получая в ответ даже попытки противостоять, Роберт кричал, злился, выкрикивал то, что прокручивал в голове все следующие десять лет. Он выгнал его, прогнал и обещал поймать, засадить так глубоко в тюрьму, чтобы отплатить за отца, что никогда Полог более света белого не увидит.       Эллиот ушел, вот так просто, без ссоры и противостояния, без попыток переманить к себе, без упрека за побои, ушел извинившись, но не за смерть отца, а за боль причиненную Роберту. Ушел Коннорс - ушла и белая полоса из жизни нового Мехамена.       Роберт официально стал Мехаменом, ломал кости и себя, подставлялся под удары чтобы получить новую порцию боли, будто он был обязан страдать; слепо гнался за Пологом, чтобы в сотый раз оказаться позади, чтобы в сотый раз тот перехитрил и попытался "убить" Мехамена. Полог, очевидно, пытался убить Мехамена, но не Эллиот, ведь тот всегда оставлял в своих "попытках" очевиднейшие лазейки, знакомые Роберту, а когда парень был настолько в отчаянии, что не догадывался сам, то Полог лично прекращал все действия, позволяя герою уйти.       Роберт не понимал ничего в этой жизни, даже себя.       Эллиот понимал всё, особенно своего Роберта.       И вот сейчас, поймав наконец Полога, засадив его в тюрьму, Робертсон понимал: мужчина перед ним не маньяк, не безжалостный убийца, тот был очередными запутавшимся в своих интригах мужчиной, который ответил на вечные драки с бывшим Мехаменом неверным действием. Коннорс совершил ошибку о которой, возможно, пожалел только заметив, насколько его стал презирать Роберт.       — Я не хочу больше смертей. — почти без голоса прошептал бывший Мехамен, ощущая как чужой нос проходится от загривка к затылку, вдыхая знакомый запах шампуня. Шампуня, которым всегда пользовался сам Эллиот.       — Я не маньяк и не собираюсь больше убивать. Ты это знаешь.       — Я дал тебе два астральных пульсатора. Ты не разозлился? Звучал очень... Эмоционально. — продолжая общаться шепотом вторил Роберт, прикрывая глаза, когда нос коснулся виска и после его подстреленного уха коснулись сухие, горячие губы, будто пытающиеся забрать фантомную боль стольких лет одиночества.       — Я был в восторге. Ты переиграл меня, Роберт, играл по правилам и вышел победителем. Это достойно похвалы. Это мой мальчик. Я ведь учил тебя этому, помнишь? Будь честен и выиграй на поле противника.       — Помню. — позволив себе легкую улыбку сказал Роб, прикрывая глаза, позволяя чужим губам скользнуть к щеке, а руками обнять себя со спины. — Ты говорил, что я не подхожу для прямого боя, особенно без костюма и что это не моя слабость, а преимущество. Что когда сломают оболочку, то на свет выйду настоящий я.       — И когда все будут думать, что без костюма ты не угроза, то получат удар, который выведет тебя победителем. Ты хороший ученик.       — Как ты можешь быть ужасным и прекрасным человеком разом? Ты убивал людей.       — Лично? Единожды. Все остальное делали отбросы, которых я пытался взять под контроль. Как ты помнишь, у меня почти получилось.       И Роберт помнил: несмотря на то, что Полог постоянно охотился за астральным пульсатором, с каждым новым членом в его банде преступность других снижалась. Если люди не шли в прямую конфронтацию с Красным Кольцом, то жертв не было.       — Что ты видел? — неожиданно спросил Робертсон вставая со стула и оборачиваясь к мужчине, тот уперся руками в стол, наклоненный вперед, заключая Роба в своеобразную ловушку, глядя снизу вверх. — Когда вставил в голову неправильный пульсатор, на мгновение же он заработал. Что ты увидел? Почему позволил схватить себя? Почему остаешься здесь, а не продолжаешь пытаться взять власть?       Эллиот молчал, не моргая смотря на Роберта, выглядя так уязвимо, когда парень наблюдал за ним сверху вниз. Губы мужчины поджались, тот отвел взгляд, размышляя над ответом:       — Я понял, что это не тот пульсатор, стоило мне только вставить его в голову. Достаточно было бы заменить его на настоящий и я бы осуществил все свои планы.       Роберт схватил Коннорса за горло, как обещал, сжимая, пока еще без серьёзных намерений, смотря с презрением, злостью, ненавистью к себе за то, что ощущает такую преданность столь сомнительной личности.       — Я пытался жить без тебя, но всё все равно сводилось к тебе. Даже когда все решилось, ты в тюрьме, я победил, но я все равно раз за разом возвращаюсь. Эллиот это больно. Я хочу просто презирать тебя, но я не могу, у меня не получается. — голос звучал без надрыва, без придыханий, простое и обескураживающие принятие, попадание в самую бездну чувств, глубины мыслей. Роб физически задыхался своей сущностью, что до сих пор любила Коннорса, даже спустя столько лет, столько ночей и дней, все мысли принадлежали только ему, все сердце и тело, каждая крупинка сознания. Роб надеялся, желал, чтобы все было просто, чтобы он просто ненавидел, но он не мог, хотя бы потому что чувство заведомо неправильной любви брало верх. Сначала неправильность значила то, что это был друг отца, мужчина на порядок старше, теперь же сводилось к тому, что этот же друг буквально убил его отца. Но отца Роберт не любил, а вот Эллиота да, пускай все еще и презирал его поступки и слепую погоню за контролем.       — Я увидел себя, Роберт. — признался Коннорс. — Я получил, что просил, я получил власть. До самой смерти я бы мог держать империю.       — Если все сведётся, что ты не хочешь этого без меня, клянусь, я все таки убью тебя. Я не сопливый подросток. — почти что прорычал от злости парень, убирая руку с чужой шеи и желая выйти из капкана рук, дабы обеспечить мнимую безопасность, но кто ему бы позволил?       Эллиот выпрямился, удерживая Робертсона за предплечья, пытаясь заглянуть в глаза тому, невзирая на то, что парень постоянно их отводил:       — Этого никогда бы не было достаточно. Жажда контроля не угасла бы, это бесконечный сосуд, который невозможно наполнить, а от количества возможных вариантов событий я бы просто начал сходить с ума. Этот вариант мне не по душе.       — Сдохнуть в тюрьме лучше?       Хмыкнув, Коннорс отпустил чужие предплечья, почесывая собственный затылок, а после проходясь взглядом по всему Роберту:       — Я сбегу. Билеты есть. Буду ждать тебя уже в аэропорту.       — Тебя не пропустят на контроле, — нерешительно отозвался Робертсон, хмурясь, все еще пытаясь убедить мужчину, или больше себя, в ценностях и неподкупности общества, в котором Эллиота бы задержали, а не позволили сбежать.       — Пропустят. И ты это знаешь.       — От меня-то ты чего хочешь? — раздраженно выдохнул диспетчер, упираясь поясницей в стол и отводя взгляд, складывая руки на груди в защитном жесте, не понимая, что этим самым только сильнее загнал себя в угол... Или понимая?       Коннорс придвинулся ближе, соприкасаясь собственным тазом с тазом рвано выдохнувшего Роберта, проводя руками по его бедрам, заставив сесть на край стола, заходя руками дальше, поглаживая талию сквозь голубую рубашку, осознавая полную вседозволенность как и раньше: охранники не помешают, а Роберт не сопротивляется. Идеально.       — Пойдем со мной. Улетим отсюда. Ты и я. — прошептал преступник в чужое ухо, после проводя кончиком носа вниз по шее, оставляя призрачные касания собственных губ, вдыхая полной грудью знакомый запах геля для душа.       — А если я откажусь? — не унимался Робертсон, нервно смотря в крохотное окошко на двери, через которое никто из охраны и не мыслил смотреть, будучи верными этому жалкому преступнику, которого так любил Роберт.       Эллиот провел рукой по ремню на штанах диспетчера, кончиками пальцев подцепляя рубашку и медленно, играючи, расстёгивая первую пуговицу, после "идя" пальцами выше, расстёгивая следующую и следующую, пока под пристальным взглядом Роберта не дернул последнюю, обнажая покрытый шрамами торс и грудь. Эллиот любовался, смотрел так, как ни на кого никогда не смотрел и эго внутри младшего мужчины бушевало несдерживаемым пламенем, вспоминая, какого это быть столь обожаемым. Эллиот всегда так смотрел, смотрел только на Роберта, смотрел так, будто мальчишка был единственным важным в этом мире, единственным красивым, единственным в своём роде. Эта одержимость наверняка не была чем-то здоровым, раз даже избиение, посадка в тюрьму и прошедшие десять с хвостиком лет не сбавили градус вожделения. Роберту бы следовало чувствовать себя напуганным, но все что он мог, так это трепетать от власти над заключенным.       — Если откажешься, я сдамся прям на месте. Вернусь сюда и буду гнить в тюрьме дальше. А ты живи, как прежде, для тебя ведь это не сложно, да? Представить, что ничего не было и найти нового возлюбленного... — давил на больное, ублюдок, знал же, что Роберт сломан им, сломан и склеен заново с прошивкой и именем Эллиота в трещинах, оттого и позволял чужой руке поглаживать своё тело, спускаясь ниже и звякая пряжкой ремня.       — Что ты хочешь услышать? — еще тише сказал Роберт, не теряя при этом твёрдости в голосе, которая готова была развалиться с каждым новым касанием. — Что мне не плевать? Что каждый день я вспоминал тебя? Что искал утешение среди случайных встреч в баре, пытаясь представить, что это ты?       — Для начала неплохо. — довольно протянул Коннорс, опускаясь губами к ключице, проводя языком вдоль шрама и оставляя сильный укус на груди, руками стаскивая с чужих ног штаны, оставляя их болтаться на одной из щиколоток.       — Это позор. — закрывая глаза хмурился Роберт.       — Они не посмеют смотреть. Если посмотрят — выколю глаза. Тебе не о чем переживать. Никогда не было.       Постепенно с ног слезло и нижнее белье, оставляя диспетчера неприкрыто стыдливым сидеть на холодном металлическом столе, сгорая от смущения, желания и собственных попыток не испытывать самоненависти, за происходящее. Но с Коннорсом было так просто, так легко и понятно, что любые негативные мысли испарялись, стоило только взять парня за подбородок и заставить смотреть в свои глаза, пока свободная рука с трепетом сжала бедро диспетчера. Роберт сдался, не оставлял себе возможности подумать, что это все игра, что его обманывают, что его хотят использовать, он не хотел об этом думать, не хотел вообще думать, единственное, чего ему хотелось, это сдать контроль, позволить себе как и прежде быть без груза ответственности, позволить старшему партнеру полностью взять контроль над жизнью, даже если это неправильно с моральной точки зрения.       Смазки у них не было, удобной кровати тоже, так что Эллиот без зазрения совести придвинулся ближе, стягивая собственные штаны толкаясь, заставляя Роберта нервно прикусить губу, от ощущения горячего большого члена касающегося его собственного. Рука старшего прикоснулась к нему, проводя шершавой ладонью по двум членам, смешивая естественную смазку и размазывая ее большим пальцем по чужой головке, наклоняясь, чтобы продолжить шептать в ухо:       — Свою жизнь я уже просмотрел, мне скучно, Роберт, я видел собственное неудовлетворение, а потом увидел иной вариант. С тобой. Их было такое бесчисленное количество, что я готов сойти с ума.       — И сколько вариантов ты запомнил? — на одном дыхании протараторил Робертсон, кладя руку на чужое плечо и сжимая ткань робы, чтобы после уткнуться в плечо головой, судорожно выдыхая и подаваясь бедрами навстречу касаниям.       — Ни одного. Любой вариант жизни с тобой будет лучше господства, не принесшего результатов. Решил... — на секунду мужчина остановился, подбирая слова, затем проводя носом к лицу и размыкая чужие губы языком, затягивая во влажный, жаркий поцелуй, свободной рукой хватая диспетчера за волосы и не давая отстраниться. Только почувствовав ощутимый удар в плечо от Роберта, которому не хватало воздуха, мужчина отстранился на мгновение, не прекращая работу рукой, касаясь как когда-то давно, точно помня, как любил Робертсон, — Решил, что не хочу портить остаток своей жизни твоим отсутствием.       — Слащаво. Фу. — кривился Роберт, скрывая смущение и пряча стоны в чужом плече, обрывая пространство между ними и с плохо скрываемым наслаждением прижимаясь вплотную, ощущая сильную хватку некогда родного человека.       — Зато искренне.       — С возрастом... Ах, — парень закусил губу, — Все старики с возрастом становятся сентиментальными.       — Ну, ты готов кончить и подставить свой зад "старику", что это тогда говорит о тебе?       Робертсон не ответил, ощущая мурашки, идущие по позвонку от низкого голоса Коннорса и таких правильных движений чужой руки на члене. Он вновь ощутил себя до одури влюбленным мальчишкой, идущим на поводу у "пряника", а не "кнута", ощутил себя таким желанным, нужным, важным, что уже было глубоко плевать насколько аморальными были эти действия, насколько стыдно ему должно быть, насколько мерзко... Мерзко не было, хотя, хотелось бы изобразить хоть толику раскаяния.       Опуская руку, ощущая как чужая ладонь накрыла его и задала нужный темп, Роберт выдохнул, не сводя взгляда с сосредоточенного лица Эллиота, которому это все тоже явно доставляло сильное удовольствие.       — Скажи это. — потребовал Роберт.       — Я люблю тебя. — спокойно произнес мужчина, без сомнений зная, что хочет слышать диспетчер.       Коннорс поцеловал чужую щеку, нос, впился поцелуем, проводя языком по кромке зубов и кусая губы, оттягивая, наслаждаясь этим раскрасневшимся от желания лицом.       — Еще. — требовал Роберт, уже позабыв, какого это быть нужным.       — Люблю. — поцелуи спустились на шею, оставляя красочные засосы, кусая, почти до крови, почти больно, но так желанно, блять, Эллиот нуждался в этом мальчишке как в воздухе и вовсе не лгал, — Больше жизни люблю. — может он сошел с ума, может неправильный пульсатор усугубил и без того сильную одержимость, но он больше не собирался терять этого парня из своей жизни, — Самый ценный на свете. — произнес в губы, с которых срывались рваные стоны.       Роберт вздрогнул, пачкая их руки спермой, ощущая, как Эллиот кончает вслед за ним и не думая отводить взгляд, впитывая каждую микроэмоцию на чужом лице.       — А если поймают? — чуть отдышавшись проговорил Робертсон, уже осознавая, что все то, что они обсуждали в теории было вполне реальным. Он сбежит. Он точно сумасшедший, такой же сумасшедший, как и мужчина перед ним.       — Не поймают. — бескомпромиссно заявил Эллиот, но поймав настороженный взгляд, касаясь губами меж чужих бровей в целомудренном поцелуе, ответил, — Ладно. Если уж так приспичило узнать, что будет если поймают, то вот тебе ответ: скажем что взял тебя в плен, одурил, пытал и так далее, чем меня там любили очернять? — иронично подметил Коннорс, припоминая лживые статьи жёлтых газетенок от местных сумасшедших, уверявших, что Коннорс и похищал для опытов. Бред, который даже на суде опровергли.       В дверь, не поворачиваясь к окошку, тактично постучали охранники, напоминая, что пусть Коннорсу они и обязаны, но наглеть не стоит, уж слишком долго длится их "свидание". Вытерев руки парня собственной робой, не брезгуя, Эллиот натянул на Роберта штаны, застегивая молнию и испытывающе смотря:       — Ты придешь?       — А ты проверь. — уклончиво отозвался Робертсон, вызывая теплую улыбку преступника, готовый пожертвовать всем, ради исправления прошлых ошибок. Жалел ли он о смерти Роберта старшего? Нет. Жалел ли что предал доверие своего Роберта? О, определенно да.       — Вылет в девять вечера. Я буду ждать тебя.       Прощались долго. Роберт до последнего оставался в чужих руках, зная, что как только выйдет отсюда, захлопнет дверь в прошлое навсегда, он не должен приходить на встречу, это абсурд, это... Парень долго держал мужчину близко, сжимая в руках чужие плечи, бедра, коротко отстриженные волосы, будто боялся потерять, еще больше боясь не позволить себе потерять это. А что бы было, не будь его папашка уродом? Не будь Эллиот вспыльчивым? Что было бы, если бы тогда все закончилось простой дракой, если бы Роберт ушел с ним жить подальше от отца, если бы они просто жили вместе, возможно открыли свой бизнес, возможно забыли бы того, из-за кого встретились изначально.       Размышлять "а если бы..." можно бесконечно, но время идет и встречи подходят к концу. Выходя, Роберт не позволил себе обернуться, Эллиот же не позволил себе отвести взгляда от чужой возмужавшей фигуры.

***

      20:35       Женский голос передает объявление о посадке на самолет.       Эллиот приспускает очки, смотря на табло, а после на часы. Взгляд блуждает по людям, по охране, один из которых только утвердительно кивает, мол "Все хорошо, Босс."       Стараясь не шевелится, не привлекать еще больше внимания, мужчина выдохнул.       — Будешь так тяжело дышать - сдохнешь. — раздалось по левую руку.       Эллиот отпрянул от стены, еле сдерживая широкую улыбку:       — Ты будешь этому только рад.       — Не тогда, когда уже вписался в эту авантюру...       — Ты еще можешь отказаться, Роберт. — напомнил Эллиот, не стесняясь подходя впритык и оставляя на чужих губах теплый, трепетный поцелуй.       — Могу.       — Но...?       — Не хочу.       — И чего ты хочешь? — не унимался Коннорс, тоже будучи жадным, ненасытным, желая наконец услышать то самое, важное, честное.       — С тобой быть хочу. — как молитву прошептал Робертсон, сдаваясь с потрохами во власть единственного, кто был для него угрозой и единственного, кто никогда не вредил... Ну технически.       Самолет вылетел, белые полосы окрасили закатное небо, а пассажиры были слишком заняты своим полетом, чтобы уделять внимание двум сидящим рядом мужчинам, о чем-то тихо переговаривающихся и смеющихся с дурацких шуток явно не свойственных их возрасту. Роберт чувствовал себя виноватым, но Эллиот стал для него всем: сначала другом, потом возлюбленным, потом врагом и вот, спустя столько лет, испытаний и трудностей, спустя тюрьму и собственные сомнения, попытки сбежать от прошлого, он снова утопает в этом мужчине, утопает в чувстве собственной важности, собственной значимости и того, чего он не мог описать. Он знал, что поступает неправильно, знает, что оставлять заявление об увольнении с подписью об уходе подальше из гребаного Лос-Анджелеса и всех героев глупо, знал, что записывать прощальное видео для уже полюбившейся ему команды, объясняя свой поступок и, очевидно, соврав о причинах отъезда было сродни предательству. Но ему плевать. Плевать, особенно учитывая, что он уже прыгнул в этот омут с головой.       Официально Эллиота перевели в другую тюрьму, не делая громких афиш и заголовок, не провоцируя людей, не став сообщать, что полиция в сотый раз упустила злодея, замолчав, замяв. Из команды sdn никто в целом и не интересовался им, ведь в эту неделю, они скорее были озабочены поступком Роберта, уехавшим подальше и желая наконец отдохнуть от всего и всех. Мэнди, Сонар, да даже Чед старались это не обсуждать, понуро склонив головы, Герман вначале расстроился, не унимался, пытаясь понять причины поступка, но позже был осажен Чейзом, сказавшим, что Роб заслужил отдых и покой от всей этой возни, следом подключился и Чед, неожиданно меланхолично замечая, что без этой сучки уже не так весело, но, раз тот принял такое решение, его следует уважать. Это было не в духе Фламбе, но именно такое поведение парня и заставило остальных задуматься над ситуацией с иной стороны: Роберт имеет право наконец пожить для себя.       Только Чейз, держа на руках Бекона с невысказанным неодобрением сжал флешку в своих руках, ломая, уничтожая последние улики, усмехаясь и тихо шепча "придурок", адресованное Робертсону, записавшим для него отдельное видео, честно признаваясь в том, что Чейз знал и без того. Не слепой же.       Время шло, Я-Команда оправилась, подняла головы и пошла дальше, отпустив своего диспетчера; пропажу Коннорса так и не обнародовали, подтверждая его заключение в одиночной камере на пожизненном, а что до самих Роба и Эллиота... Несколько лет они благополучно прожили в Венеции: Роберт учился заново доверять, Эллиот же зарабатывать это самое доверие, наслаждались сменяющимися сезонами, брали различные подработки и удаленные работы, а после трех лет проживания все же перебрались в провинцию Италии, меняя паспорт и имена, открывая небольшой винный магазин, которым после так гордился Эллиот, отремонтировав себе домик, сад и выращивая собственный виноград.       Роберт теперь предпочитал сидеть за компьютером только для работы, не уделяя внимания телевизору, который зачастую смотрел Коннорс, оставив у себя привычку следить за новостями, пусть и незначительными. Изредка бывший диспетчер все же наблюдал за происходящим на экране, слышал о каких-то героях, злодеях и лишь усмехался, наконец осознавая, насколько это все теперь далеко от его обыденной жизни.       — Скоро будет новая поставка, заключил договор с одним предпринимателем. — говорил Эллиот, проворачивая ключ в замке и надежно запирая их магазин, чтобы после неосознанно поправить чужую рубашку, разглаживая небольшой залом.       — Это тот, чье вино ты мне на пробу давал? — поинтересовался парень, вдыхая теплый летний воздух и ловя взглядом красочное оранжевое закатное небо, любуясь освещенным этими лучами лицом мужчины, в уголках глаз которого были морщинки, в волосах, кое где, виднелась гордая седина, которую Робертсон запретил красить, наслаждаясь таким видом мужчины и его лёгкой щетиной.       — Ага, так вот...       Коннорс уже в привычном жесте подставил локоть, позволяя Роберту взяться за него, будто супружеская пара, ей Богу (Робертсон даже озвучивал эту мысль, пару раз смеясь с абсурдности, пока Эллиот красноречиво не указывал на обручальные кольца на их пальцах, мол "Мы буквально замужем, Роберт, мы и есть "супружеская пара"), а после повел по улочкам вечерней Италии, по пути заходя в пекарню семьи Бруно, захватывая домой свежего хлеба и какой-то сладкой выпечки, прекрасно зная о до сих пор не признаваемой Робертом любви к сладкому.       Дома их ждал уютный диван, вечерний фильм и кофе, вкусная еда и разговоры о расширении небольшого бизнеса, возможные поставки в близлежащую провинцию и обсуждение местных сплетен, таких, как, например, почему ребенок семьи Моретти так не похож на отца и почему он так похож на соседа.       Вот это действительно занимательный вечер, не то, что попытки поймать какого-то преступника или не умереть в железном костюме.       Теперь представления о "хорошей" жизни были кристально чистыми и вполне ясными, не миражом которым мог бы оборваться в любой момент, не призрачной надеждой. Страх завтрашнего дня ограничивался боязнью проспать или спалить завтрак, а не умереть от лап злодея или свариться в собственном костюме. Теперь, мысли о будущем встречались с оптимизмом, улыбкой и осознанием, что это того стоило.       А если для кого-то это неправильно, абсурд, то этим двоим совершенно точно плевать.