The feel of coldness

Там, куда уже не дотягивается взгляд, неверной волной расходится жар сухой земли, мороком смазывая горизонт. В это время года Натлан – воспаленная рана, покрасневшая по кромке, тяжелое удушающее пространство, почти лишенное воздуха. Небольшие артерии ручейков пересохли в лесах, не делая воздух свежее, но добавляя горячей, жаркой влажности, похожей на пар от потушенной металлической заготовки. Поздний летний сезон вносит свои коррективы и в размеренную жизнь Оророна: приходится переносить полив огорода на вечернее время, чтобы не опалить испарением хрупкие овощи, а для этого – перекраивать режим сна и бодрствования. Даже после заката беспощадного солнца все еще душно, противная влажность липнет к коже, от неравномерного сна и недостатка кислорода путаются мысли, ленивые, как толстые, сонные насекомые. Он не любит жару. Точнее, не совсем так – ему нравится тепло: когда солнечные лучи греют кожу, когда свежий ветер, наполненный ароматом распустившихся цветов, щекочет чувствительную шерсть на ушах, когда можно лежать под сенью крупных деревьев, прячась под зелеными листиками, и наслаждаться влажностью прелой земли. Но рано или поздно сезоны сменяют друг друга в естественном порядке вещей, и наступает то самое время, когда солнечные лучи яростно кусают кожу, оставляя за собой болезненно-влажные волдыри, а ветер теряет всю свою свежесть, превращаясь в стоячий палящий зной, хуже кипящего похлебкой котла. Поздним летом он изнывает, ему уже не помогает лес, окружающий его крошечный домик, иссохшая почва через тонкую обувь почти жжется. Даже тот обычно благословлённый тишиной и прохладой час между окончанием ночи и началом утра не приносит покоя измученной земле и её обитателям. Оророн просыпается ранним вечером, когда безжалостное светило начинает свой поход к горизонту. Он отвратительно липкий и горячий: если забывчиво скрестить ноги в лодыжках или подложить ладонь под шею, сразу становится еще жарче, поэтому он растягивается на небольшой постели, пытаясь нащупать прохладный участок, хотя и понимает бесплодность своих усилий. Уже привычно кружится голова от духоты и неравномерного сна. В такую жару даже спать днем тяжело, пересушенный воздух не дает мозгу расслабиться, поэтому Оророн спит урывками, по несколько часов, сколько позволяет ему собственное тело. Проморгавшись в потолок, он старается не двигаться лишний раз и не дышать глубоко. Привычка спать, свернувшись клубком, работает против него, так что после сна он обычно распластывается по кровати в ожидании, пока тело хоть немного остынет, и лишь после этого может встать. Ему совсем не хочется есть, но очень хочется пить. Вода ожидаемо не приносит облегчения, нагретая удушающей жарой, пробирающейся через землю, стены и крышу домика нежеланной, но вездесущей гостью. Он все равно пьет, жадно глотает, часть воды стекает по подбородку, капает на деревянный пол. Вытирая лицо тыльной стороной руки, он бездумно смотрит на быстро высыхающее темное пятно на половицах. Разум мучительно пуст и тих, наверное, как у флогистоновой тли. Даже насекомым, должно быть, тяжело в такой сезон. Закрывая глаза, Оророн упирается лбом в деревянную стену и сидит, пока у него не получается сосредоточиться на насущных делах. Нужно встать, умыться, что-нибудь съесть, полить огород, покормить тлю, проверить, не пожгло ли урожай, собрать созревшие плоды… Ужасно длинный список дел для ужасно жаркого вечера, которые не хочется делать, но надо. Вчерашний вечер был таким же, и завтрашний наверняка будет таким же. Оглушенное высокой температурой сознание не видит разницы между «вчера», «сегодня», «завтра» или «через неделю». Обычно такая погода длится месяцами, пока пекло не уступает позиций легкой свежести осеннего ветра. Через силу Оророн встает, через силу умывается неприятно теплой водой, через силу запихивает в себя горсть ягод. Он выходит из дома в широкополой смешной шляпе и коротких свободных шортах, и сразу покрывается тонким слоем пота – он ощущает себя рыбой, выброшенной на берег, разевающей рот в надежде глотнуть живительной среды. На периферии зрения тепло земли дрожит маревом, уплывающим сознанием перетекает расплывчатыми цветами. Оророн старается не смотреть далеко. Солнечный шар недавно закатился за горизонт, а значит, нужно приступать к садоводческим обязанностям. Он медленно и устало перебирает ногами, словно налитыми свинцом – ему не до прыжков в таком состоянии, все тело кажется ватным, тяжелым и неповоротливым. Дела проделываются на автомате, он и не помышляет о том, что давно не разговаривал с кукурузой: её высохшим листьям так же тяжело, как и ему самому. Все, что он требует от себя в это время года – пережить жару и провести через неё свой огород, не дать засохнуть ни капусте, ни морковке. Он справляется, собирает сегодняшний скудный урожай и возвращается в дом, не желая находиться на улице ни единой лишней минуты. В доме все еще жарко, но по-другому, не так, как на улице. Снаружи жара влажная, оседающая на коже микроскопическими каплями, не приносящими облегчения, заставляющая пот пропитывать тонкие волоски на висках, собираться на сгибах тела. В доме же знойно и душно, чуть суше, и духота давит на глазные яблоки, замедляет сознание. Оророн думает, что сейчас не выйдет в бой даже под угрозой смерти, и не оденется пристойно, даже если придет орать бабуля и семь поколений её предков. Ему нигде нет облегчения. Он валится на кровать, раскидывает руки и ноги, но простыни согретые и мягкие, а сам он липкий и потный, тонкая ткань неприятно пристает к коже, еще сильнее раздражая утомленный разум. Тяжелый воздух придавливает пеленой на теле, оставляя его обессиленным, неспособным здраво мыслить. В голове пытаются формироваться образы, расплываясь на подкорке сознания цветными кляксами, пока внезапно не мелькает сине-зеленая прозрачность обещанием прохлады. Выдыхая, Оророн старается сфокусироваться, выловить мысль за юркий хвост. Если выйти из дома и пойти на север, потом немного на восток и снова на север, разворачивается мысль через туман его головы, а потом спуститься ниже, ниже, и еще немного восточнее, будет ветвистая сеть пещер. В шестом по счету повороте направо должно быть озеро, его сине-зеленая прозрачная поверхность маняще заволновалась перед внутренним взором Оророна, призывно замерцала стылой водой, обещая долгожданную свежесть. Зажмурившись, чтобы запомнить эту картину, он упирается лбом в подушку и собирается с силами. Дорога до пещер неблизкая, и в обычный день он бы никуда не пошел, вымотанный отупляющей температурой и недосыпом, но фантазия о трепетном свечении холодной воды в темном, тихом подземном озере заставляет его сглотнуть вязкую слюну и подняться, преодолевая вялость в мышцах. Как в полусне он собирается, закидывает в рот еще гость теплых ягод, запихивает в сумку пару яблок и фляжку с водой и выходит из дома, запирая дверь на замок. Его моментально облепляет уличная влажность, промачивая виски и лоб, заполняя легкие мелкодисперсными горячими каплями вместе с долей воздуха. После захода солнца движение ветра практически останавливается, и он пересекает нагревшееся, стоячее воздушное пространство, которое у него не поворачивается язык назвать воздухом. Кончики волос вьются мелкими колечками от влажности, над верхней губой скапливается соленый пот, который он небрежно стряхивает рукой. Ночной зной обволакивает его нежеланным одеялом, заставляет ноги путаться между собой. Оророн тяжело вздыхает, свесив голову, и плетется на север, мимо высоких деревьев и горячих утесов, от которых тоже тянет жарой. Спустя время он поворачивает на восток, пролезает между двумя деревьями и обходит гигантский валун, испещренный охотничьими зарубками, но не идет дальше по протоптанной тропе, а углубляется в направлении тонкого искривленного куста на север. Дорога до пещер занимает пару тягучих часов, которые он проводит как в полусне, переставляя ноги по горячей земле, не вдумываясь и не вслушиваясь. Дикое зверье в такой сезон не появляется здесь ранней ночью, ходить безопасно, и он позволяет разуму расплыться за ненадобностью. Артерии земли направляют его путь мягким мерцанием на границе восприятия уставшего сознания. Он апатично двигается между скал на северо-восток, обходит разросшийся куст, ощерившийся скрытыми колючками, и лишь чудом избегает ненужного кровопролития, в последний момент пригибается под хищной кустистой лапой. Высохшая серая поросль вызывает у него смутный приступ жалости – никто не заботится о нем, не подрезает буйные ветки, и не поливает его даже каплей воды в удушающий летний сезон. Снедаемый сочувствием к меньшому брату, он поливает корневище остатками своей воды из фляжки, наблюдает, как быстро пропитывается сухая земля, перетекая из болезненного бледно-бурого в насыщенный влажно-коричневый. Чтобы попасть в пещеры, ему нужно протиснуться через узкий лаз, спрятанный в массиве блеклой каменной гряды. Когда он останавливается у входа, что-то в пропитанном сыростью воздухе, которым тянет из пещеры, кажется ему необычным – похоже на смесь запахов озона и металла с нотой пыли, или, может, цветочной пыльцы? Он хмурится, не уверенный, душный запах от поверхности смешивается с тяжелой влажностью пещеры, принося с собой смутное ощущение тревоги. Утомленное сознание оставляет эту мысль на задворках, он шагает вперед, вжимается грудью в тесный проход и выдыхает, закрывая глаза. В небольшой нише темно и еще сильнее нечем дышать, спертый воздух не двигается без движения ветра, застывший, как горячий и густой шокоатль. Прижимая ладонь к каменной поверхности, Оророн движется на ощупь, перебирает пальцами по мелким зарубкам, которые когда-то давно оставил сам, тонкий сланец сыпется с тихим шорохом и оседает трухой на земле. Его шаги расходятся глухим эхом, как круги по воде, и он замедляется, начинает перекатываться при движении с носка на пятку, стараясь быть незаметнее, хотя и сам не уверен, от кого хочет спрятаться. Он поворачивает направо, осторожно ощупывая самодельные указатели, потом еще раз, и третий. Извилистый путь уводит его все ниже и ниже, становится немного прохладнее, запахи озона, металла и пыльцы усиливаются, сплетаются в незнакомую симфонию, но рассеиваются, когда он пробует уловить источник аромата. Сладковатое послевкусие сжимает виски, скручивает ориентацию в пространстве, и он ненадолго останавливается, плотно удерживая ладонь на зарубке, и глубоко дышит, пытаясь успокоить напряженно гудящую голову. Наверное, у меня тепловой удар, думает он, переживая вертиго. Когда плотный обруч боли ослабляет давление на голову, оставляя его еще более измотанным, он продолжает идти вперед с надеждой окунуть уставшее, перегретое тело в холодную воду. За закрытыми глазами яркими красками расцветает фантазия о сине-зеленом озере, придает решимости. Перед последним поворотом направо запах усиливается до тошноты, как будто он приближается к источнику, но резко пропадает, словно его никогда и не было, оставляя только свежий, чистый привкус воды, от которого выделяется слюна под молярами. Впервые за бесконечно тянущиеся длинные дни он ощущает на лице слабый бриз, трогающий кончики темных ресниц, крупицы света пробиваются под закрытые веки. В темноте ему спокойнее ходить зажмурившись, ему указывают направление кончики пальцев и чуткие уши, но здесь из естественного отверстия под самым потолком пещеры пробивается лунный свет, отражаясь от гладкой поверхности воды, неровными бликами ложится на каменистый берег единственным тусклым освещением. Он открывает глаза, часто моргает и всматривается в обманчивый грот. Озеро такое же кристально чистое на вид, каким рисовалось в его воображении, оно несет в себе чувство прохлады, которое может нести только вода. Крупные опасно острые камни окружают чашу защищающей колыбелью, оставляя лишь один небольшой пологий участок, которым может воспользоваться человек, случайно или намеренно проложивший сюда свой путь. Оророн был уверен, что никто, кроме него самого, не знает про шестой поворот в переплетении туннелей. Но в воде, омываемый сверкающими лунными бликами, кто-то стоит, погрузившись по пояс в неподвижный поток. Оророну видно гладкую белую кожу спины, широкий разлет плеч, изящный изгиб талии, скрывающийся дальше под водой. У мужчины – а это безошибочно мужчина – длинные темные волосы, выцветающие в снежно-белый на концах, похожие на гладкую шелковую ткань. Его тонкий, высокий силуэт отражается от блестящей поверхности воды, и Оророн смотрит на него с тоской и легким головокружением. Нарушать чужой покой ему не хочется, но и идти в обратный путь, такой жаркий и утомительный, не хочется тоже. Мужчина в воде неторопливо поднимает руки над головой, вода стекает по его запястьям к локтям отголоском лунного света. Сумрачная пещера вокруг него вдруг вспыхивает россыпью яркости лазурного, ультрамарина и сапфиров, как зарево незнакомого северного сияния, какое Оророн видел в книгах про чужеземные страны. За спиной мужчины разворачиваются эфемерные полупрозрачные крылья, похожие на стрекозиные, они переливаются и сияют всеми оттенками голубого, вытягиваются высоко над человеческой головой огненными язычками, светлые прожилки – в тон мокрых кончиков белых волос. Ноги несут Оророна вперед до того, как он успевает осознать себя в пространстве, рот открывается без его на то приказа. - Кто ты? – выдыхает он благоговейно, но выходит хрипло - он слишком давно ни с кем не говорил. Существо в воде резко оборачивается, взметаются над водой гладкие пряди, колышется темная челка, и Оророн успевает заметить удивленный взгляд пронзительных желтых глаз, прежде чем мужчина мерцает всем телом, идет рябью и рассыпается на крошечные синие огоньки, словно его здесь и не было. Еле видимой волной смыкается вода там, где было белое тело, озеро зализывает рану плавным движением, последние лучи лазури высвечивают отблеск темных вод. - Постой, - просит неосознанно Оророн, ошеломленный его потерей. В ушах нарастает гул, эхом отслаивается от высокого свода потемневшей теперь пещеры. Озеро перед ним совершенно неподвижно, темные воды кажутся зеркальной гладью, когда Оророн подходит к самой кромке воды. Ему уже не так жарко, холодок бежит по позвоночнику и оседает в основании черепа, но настолько ненавязчиво, что он не придает этому значения. На берегу нет никаких признаков другого человека – не лежит снятая одежда или брошенная сумка, только старый фонарь одиноко прислонился к острому камню, фонарное стекло такое тонкое, что кажется, тронь его пальцем, и оно рассыплется на миллиарды осколков. - Я не хотел вторгаться, прости, - бормочет себе под нос Оророн. Ему стыдно, что он своими спонтанными действиями помешал другому наслаждаться купанием. - Сейчас так жарко, я и не думал, что кто-то еще забредает так далеко, обычно люди стараются держаться ближе к исхоженным тропам. Сюда даже животные не забредают, что уж говорить о встрече с человеком. Хотя ты и не похож на человека. Слова, неловкие и ненужные, льются из него безостановочно, он осознает всю глупость собственной речи и замолкает, пристыженно повесив уши. Голова все еще ватная, укутанная во внешнюю духоту, и вряд ли в ближайшее время он станет мудрее в своих поступках, думает про себя Оророн. Еле заметно в темноте мерцает старый фонарь рядом с его ступней. Подгибая ноги под себя, он садится, рассеянно трогает металлическую перемычку, выводит осторожные круги по теплому ободку, избегая стекла. Темные воды сейчас внушают ему первобытный страх, подстегнутый встречей с неизвестным. - Люди сюда не заходят, - шелестом волн слышится низкий голос у него за спиной. Ни малейшего движения, ни шороха, ни даже дыхания не намекало, что кто-то может говорить оттуда, как если бы говорящий соткался из самого воздуха, в котором так быстро растворился минутами ранее. Возможно, я принимаю желаемое за действительное, думает Оророн, и это мой собственный измотанный разум играет со мной шутки. - Почему? – все же спрашивает он в пространство, не оборачиваясь, уперевшись взглядом в изящно вытянутый фонарь. Металл перекладины плотно обхватывает тонкое стекло, разделяющее его палец и мерно двигающиеся синие огоньки. К его удивлению, огонь даже не теплый и льнет к предложенной коже через прозрачное стекло. Смех он слышит не звонким колокольчиком, но бархатной перчаткой, проведенной по обнаженной пояснице, мягким касанием к чувствительной внутренней поверхности уха. Виски будто трогает чужая воля, тонкой нитью оплетает разум, но быстро отступает незримой волной. Он вдыхает прохладный воздух, выдыхает через рот, и ждет невозможного ответа, по-прежнему не оборачиваясь. - Здесь небезопасно для таких, как ты, - наконец отвечают ему с легким смешком. Голос мягкий и дружелюбный, располагающий к себе, с легким акцентом, похожий на вишневую самокрутку, которые тайно покуривает бабуля, когда думает, что её никто не видит. – Я расставил отпугивающие ловушки, чтобы случайные скитальцы не затерялись в туннелях, что наводит меня на встречный вопрос – как ты тут оказался? Зажмурившись, Оророн на ощупь встает, его слегка качает от усталости, головокружения и общей слабости, но он поворачивается, концентрируясь на мелкой россыпи камней под ногами, на их форме и звуке. Он чувствует легкое сочетание ароматов пыльцы, озона и металла, мягкое и ненавязчивое, но не ощущает перед собой движения, перестука сердцебиения или шепота дыхания. С равной вероятностью он сейчас стоит перед говорящим или перед пустым местом. Он открывает глаза и медленно поднимает взгляд. Прямо перед ним белеет обнаженная кожа, укрытая мглой пещеры, как вуалью, но ему все же видно очертания тела: длинные ноги, крепкие бедра, поросль между ног – он быстро переводит взгляд выше - впалый живот, развитые грудные мышцы, частично скрытые длинными волосами, элегантная шея. У бескрылого мужчины тонкие губы, точеный подбородок и совершенно невероятной красоты нос с горбинкой, нечеловечески пронзительные желтые глаза смотрят на Оророна с затаенной насмешкой. Скрестив руки на груди, он расслабленно стоит, словно собственная нагота ничуть его не стесняет, и слегка улыбается уголком рта. Воздух вокруг него кажется холоднее на вид. - Я шел на ощупь, - признается Оророн, не отводя взгляд. Желтые глаза встречаются с его собственными и не отпускают, мерцают в полутьме и пульсируют в незнакомом ритме. Под висками Оророн начинает ощущать жилку, трепещущую в один такт со взглядом, ему становится сложнее концентрироваться, все еще заторможенный разум растекается предвестником опасности, заволакивает тревожным алым. Дивное нагое существо смотрит ему прямо в глаза еще пару секунд - мясо на рынке, зрелость ягодного куста - а затем хмыкает и моргает, янтарные глаза теряют свою интенсивность, отпускают рыбу с крючка. Оророн остается стоять, хотя колени подкашиваются, в голове медленно лишаются остроты сигнальные огни, символизирующие опасность. - Прими мои извинения, - внезапно говорит существо и прижимает ладонь к месту, где у человека находится горячее, бьющееся сердце. – Не в моих привычках причинять кому-то столько неудобств, и я искренне сожалею, что по моей небрежности тебе пришлось добираться в желанное место с таким трудом. Его удивительно вежливая манера речи сбивает с толку настолько, что Оророн опускает напряженные плечи и инстинктивно улыбается в ответ. Он воспитанный молодой человек, приученный к вежливому обращению, и любезность незнакомца чуть сильнее прогоняет шепоток тревоги, который успел засесть на поверхности припыленных жарой инстинктов. - Мне было нетрудно, не за что извиняться, - возвращает Оророн любезность, не успев даже как следует все обдумать. Хотя, наверное, вежливость еще никому не навредила, думает он про себя, и спонтанно хочет оказаться на хорошем счету у этого странного, незнакомого существа, так похожего на человека. - Я не хотел мешать, если бы знал, что тут уже занято, не стал бы так грубо вторгаться, так что это мне стоит извиниться. Извини, пожалуйста. В дружелюбной улыбке собеседника мелькает что-то хищное и сразу рассеивается, оставив за собой россыпь мурашек по загривку Оророна, но сколько бы он не всматривался, от существа не чувствуется угрозы. Ему все равно думается, что он просчитался, шагнул туда, куда не стоило ступать, если он хочет сохранить те остатки разума, которые еще не сожрала вездесущая жара. Оророну подспудно жутковато и кажется, что эти слова ему еще аукнутся, и ему это не понравится. В голове опять начинается пляска разноцветных пятен, ему трудно дышать. - Не стоит. Я с радостью уступлю тебе место в озере, если захочешь, - существо уже отвело взгляд и теперь всматривается в воду своими желтыми глазами поверх головы Оророна, раскрытый, как распустившийся цветок. Несмотря на свое состояние, или, возможно, именно поэтому, Оророн рассеянно блуждает взглядом по крепкой груди, затерянный в волнениях, прежде чем раскрыть рот и выдать очередную глупость. - Вода большая, жара изнурительная, - говорит Оророн неловко, ему кажется, что кто-то забрался в его голову и вертит им, как куклой на тонких ниточках. Если бы он подумал лучше, он бы, наверное, придумал что-то другое, но пока он словно слышит свой голос со стороны. – В озере хватит места для двоих. Меня зовут Оророн, кстати. Существо переводит на него далекий взор, словно видит его и на тысячи миль за него, и протягивает узкую ладонь. Блеск нечеловеческих глаз похож на искры костра весенним вечером, таящий уют и комфорт. Может, не такая уж и плохая мысль, в конце концов?.. - Зови меня Флинс. Коль ты не против моего присутствия здесь, я буду только рад охладиться в твоей компании. Все же хорошее место не грех и разделить с кем-то еще. Пожимая предложенную руку, Оророн пальцами чувствует мертвецкий холод и не чувствует биения сердца. Это его не удивляет – он уже знает, что перед ним не человек, но нечто куда большее и, возможно, опаснее. Флинс легко улыбается ему самыми уголками рта, прищуривая янтарные глаза. Только сейчас Оророн замечает синяки усталости на его безупречной коже и вытянутые, заостренные уши, почти скрытые густыми волосами. - Приятно познакомиться, Флинс, - произносит Оророн вежливо. В приватности собственного разума ему не очень приятно, откровенно готов признать он, что-то в натуральности нечеловеческого существа вызывает смутную тревогу; уж слишком он похож на человека. Не стоит тут задерживаться, шепчет его собственный голос в голове, почти заглушенный тяжестью жарких дней, незамутненными воспоминаниями об изнурительной усталости. Он не уверен, почему чувство опасности появляется и покидает его так быстро, будто его и не было, ведь обычно Оророн куда более чувствителен к окружающей его ситуации. От непонимания снова начинает кружиться голова. Пережидая волну головокружения, он остается стоять на месте, отмечает краем сознания смазанное движение бледного тела в сторону темных вод. За телом тянется шлейф кладбищенского холода и пыльцы, запахи смешиваются в незнакомый дурман, проникающий в чуткий нос Оророна. Тихо лепечет вода за спиной, когда Флинс неторопливо входит в озеро, возвращается туда же, где и стоял, пока его не потревожило чужое вторжение. Плеск волн звучит приглушенной музыкой для длинных ушей, гарантией прохлады в жаркую летнюю ночь. Когда Оророн оборачивается, осторожно, чтобы не тревожить лишний раз тяжелую голову, существо уже длинно, расслабленно выдыхает, словно вокруг не осталось никого, кто может ему навредить. У него есть имя, напоминает себе Оророн и не двигается с места, наблюдает во тьме, как Флинс отводит длинные волосы со спины, открывая на обозрение светлые лопатки, двигающиеся под тонкой на вид кожей. Чувства тревоги и усталости терзают Оророна, он хочет уйти и остаться одновременно. Ему некомфортно здесь и некомфортно не здесь, утомление от жары влияет на его когнитивные функции больше, чем его устраивает. Он не дает себе много времени на раздумья - давно привык двигаться вперед, когда страшно. Сейчас ему тоже страшно. Под его шагами пересыпаются мелкие осколки камней, когда он подходит к берегу, решительнее, чем требует ситуация, и поспешно стаскивает с себя неприятно липнущую одежду, оставляя её валяться грязным комом. Он снимает с себя все, что на нем было, прохладный воздух пещеры заставляет его поежиться, но он идет дальше, вступает в воду с громким плеском, заявляя свои права на существование. -  Вот уж не ожидал, что ты все же решишься присоединиться ко мне, - сверкает белыми зубами Флинс. Он уже стоит вполоборота, перебирает длинные пряди и смотрит звериными глазами через плечо. Тьма обнимает его легкой пеленой наброшенного савана. - Ты показался несколько обеспокоенным, однако не изволь волноваться, я не съем тебя. Он мирно улыбается, дружелюбный на первый взгляд, вокруг янтарных глаз собираются мелкие морщинки. Темная, непрозрачная вода плещется вокруг талии, прячет под собой длинные ноги. - Слишком долго я сюда добирался, чтобы так просто уйти, - упрямо отвечает Оророн, проходя все дальше. Несмотря на всю непроницаемость воды, он заходит глубже, чувствует, как благословенной прохладой постепенно окатывает икры, бедра, остужая натруженные ноги, и опускается на колени, садится на пятки на почтительном расстоянии от второго обитателя озера. Вода прячет его до середины груди, смывая старый пот, он почти этого не чувствует, сражающийся со своей тревогой. Флинс больше не смотрит на него. Он ласкающе оглаживает ладонями темные воды, как драгоценную любовницу, погружает белые пальцы в непроницаемые воды. У него медленные, завораживающие движения, и наблюдать за ним со стороны кажется безопаснее, чем смотреть ему в глаза. Постепенно Оророн успокаивается, позволяет мерному танцу пальцев замедлить свое беспокойное сознание, холодное течение наконец-то уносит за собой летний зной, и впервые за несколько дней он вдыхает полной грудью, не опасаясь обжечься. Какое-то время никто не говорит ни слова, Флинс играет с водой, перекатывая хрустальные капли по костяшкам, с прямой спиной, но расслабленный на вид, величавый король из старой сказки; засмотревшись на его руки, Оророн думает о жирных личинках флогистоновой тли, о шприцах в клинике Ифы, о холодном льде с приторным сиропом. Наклоняясь все сильнее и сильнее вперед, Оророн горбится, складывается, почти молится неведомому божеству, окунает в воду лицо, а потом и голову, погружается целиком в освежающие подземные воды. Озеро принимает его в свои объятия, как давно затерянную песчинку, намокают прижатые уши, ощутимо расплываются волосы темным облаком. От контраста уже привычной жары и внезапного холода воды ноют зубы. Он выныривает и садится обратно на пятки, мокрые пряди липнут к шее, но теперь это наконец-то приятно. В голове блаженно проясняется, сползает тягучая паутина с разума, он не хочет больше никуда уходить. - Лучше? - сочувствующе спрашивает Флинс, бархатные ноты его голоса тихим эхом разносятся по пещере, вибрируют в костях, туманной дымкой оседают в голове. Вздрагивая, Оророн поднимает голову, не останавливает взгляд на гипнотических движениях его рук. Флинс смотрит не на него, опустив глаза, так и стоит вполоборота, кончики волос намокают у талии и сворачиваются в темные змеиные кольца на воде. Прохладная вода и впрямь делает лучше, размышляет Оророн прежде, чем отвечать. Он видит мир чище, светлее, несмотря на то что находится в полутьме. Зато здесь приятно и хорошо, обжигающее Натланское солнце не достанет его в этой холодной пещере, ведь он прячется под землей, под водой, опускается все глубже и кладет подбородок на подставленную руку. - Намного, - вода плещет ему на лицо, смачивает пересохшие губы, наполняет живительной силой. - Если бы я мог, наверное, остался бы тут, пока летний сезон не кончится. Ему не видно, что делает Флинс, но слышно хрупкое движение воды вокруг него, когда тот делает пару шагов по каменному дну пещеры. Удивительное дело, но там, где вокруг озера опасные острые камни, саму чашу устилает мелкая галька, по которой приятно пройтись, словно это место все же сделано специально для купания человека, или не только человека, думает Оророн. - Отчего же тебе не провести тут пару дней? Если, разумеется, раздобыть отсутствующие припасы, без которых даже в самом приятном месте будет некомфортно? - спрашивает Флинс, его голос звучит немного ближе, чем раньше. Оророн поднимает непонятно когда закрытые веки и смотрит исподлобья. На первый взгляд Флинс не кажется ему странным или жутким, он такой же обнаженный и мокрый, как и сам Оророн. В какой-то степени сейчас они равны, наверное. Если не вспоминать полупрозрачные изящные крылья, он выглядит просто высоким, красивым человеком с непривычно тонкими чертами лица, возможно, иностранцем. У него глаза как сладкий мед, замечает Оророн, и нос… - Не могу, - мотает головой Оророн, отводя взгляд, пока мысли не увели в незнакомые дебри, куда он не готов погружаться. - В реальном мире меня ещё ждут дела, которые обязательно нужно сделать. Если я не позабочусь об своем огороде, кто тогда будет поливать овощи? Без полива в такую жару они долго не протянут, засохнут же. Так что у меня нет другого выхода, только выживать вместе с ними в жару, как цельный организм дома. Такими темпами я врасту в землю, хотя это, наверное, будет даже неплохо. Разговор на знакомую, любимую тему поднимает настроение, уже и так слегка приподнятое сменой температуры. Он даже дышать начинает глубже, размереннее, наслаждаясь мягкими запахами воды, скал, озона и металла, смягченными нежной пыльцой. Бесконечно ноющая голова медленно разгружается, пустеет, но слишком заторможенно. - Какая похвальная ответственность! - мягко, завораживающе смеется собеседник, внимание Оророна переходит на него, фрагментируется на разные его частях, пытаясь заглянуть под видимую поверхность внешней расслабленности. - Но позволь заметить, ты ещё слишком молод, чтобы сливаться с землей. Наверняка у жизни есть на тебя далеко идущие планы. Неужели ты несешь это бремя на своих плечах в одиночестве? Вода расступается перед ним, словно перед божеством, но плотно обхватывает талию тёмной каймой. Когда он приближается к берегу, защищающий его целомудрие край отступает, оставляя за собой мелкие капли на видимой теперь нижней части гладкого живота. Белая кожа рябью отражается от тёмных вод. Его интерес кажется неуместно личным. - Сразу видно, что ты не местный, - Оророн неуверенно перебирает пальцами, но решает поделиться общеизвестными фактами. То, что и так знает каждая птица в Натлане, не сможет навредить ему. - Я один из лучших огородников Натлана, - это его повод для гордости, и он ничего не может и не хочет с собой поделать - довольно улыбается, поднимает голову от воды, отбрасывая прошлое стеснение. - Немного, но это честная работа, которая радует других и не тяготит меня, если на то пошло. Обычно даже в радость, хотя в такую жару вообще мало что радует. У всего должны быть границы, и у верхней температуры особенно. На поверхность разума, сейчас более свободного от гнета вездесущей жары, поднимаются мысли, образы, эмоции: радость от богатого урожая, который он своими руками выпестовал с возраста семечки, удовлетворение при виде бабули, когда она пробует рыбу с овощами из домашнего огорода, приготовленные по особому рецепту Оророна, удовольствие от наблюдения за текущим медом - самым сладким, который он пробовал, и от осознания, что это его собственными усилиями этот мед получается таким сладким. Гордость от того, на что он способен своими руками, наполняет Оророна редким чувством самоуважения, неярким, но устойчивым. - Тут я с тобой совершенно согласен, - кивает в ответ Флинс, останавливается на таком расстоянии, чтобы Оророн мог поднять на него взгляд и не смутиться от чужой наготы. - Днем складывается ощущение, что все полыхает в огнях. Поразительно, что люди еще способны выходить под этот палящий солнечный шар и даже совершать какие-то действия. Мои искренние восхищения. - Мои тоже. Лично мне совершенно не хочется двигаться в такую жару. Я обычно весь день сплю, а потом просыпаюсь, как пожеванный. Из последних сил добирался сюда, если уж говорить честно. Наверное, если бы я был менее измученным жарой, не стал бы вообще тебя беспокоить. - Никакого беспокойства с моей стороны, хотя, признаюсь, я тоже не ожидал, что кто-то знает про это озеро. Оророн не отвечает сразу, но внимательно смотрит на него искоса. От Флинса его разделяет приличное расстояние - протяни руку, но не достанешь, выдержанная дистанция вызывает двоякие чувства. В каком-то смысле хорошо, что Флинс не подходит близко, уж слишком нечеловеческий у него взгляд, в медовых глазах мерцают синие огоньки, но так субтильно, моргни - и не заметишь. Тем не менее, он вызывает интерес, подобно невиданной раньше прекрасной бабочке. Сложно оторвать взгляд от молочно-белой кожи, от гипнотического мерцания глаз, от его слишком плавных движений. Однажды, когда Оророн был еще совсем молод, ему снились странные сны, когда ему было холодно, жарко, и очень жарко. Потом он просыпался, сбитый с толку, и долго не мог прийти в себя, беспокойно смотрел в потолок, не в состоянии сбросить с себя оцепенение. В одну из таких ночей его благословило Глазом Бога, примостившимся на груди, прямо на уровне тогда еще свежей, чувствительной к лишним касаниям клановой татуировки. Он помнит, как спросонья схватил прохладный камень, потрескивающий в его руках, и потянул из него силу, которую еще не ощущал, как часть себя. Та ночь запомнилась ему, как одна из самых жутких ночей за всю его недолгую жизнь. Как он потом выяснил, он бессознательно использовал на себе гипноз, затянувший его в кошмары, помноженные на образы, видения, усиленный головокружениями и чужеродностью мира, в котором он был рожден. Когда под утро он смог наконец пошевелиться, шокированный до мозга костей, его хватило лишь на то, чтобы рухнуть с кровати на пол неловким кулем, растревожив кровоточащие раны заживающих татуировок. Там-то он и потерял сознание, но приветствовал темноту без кошмаров раскрытыми объятиями. Сейчас ему тоже кажется, что он ощущает то самое чувство, но в разы слабее. Только на краях зрения покачивается тьма, еле заметно перетекает округлым фиолетово-синим, убаюкивая утомленный бесконечным зноем рассудок. - Ты же не человек? - выпаливает Оророн, потому что ему нестерпимо хочется знать, что же находится рядом с ним, что за сущность сейчас садится в холодной воде, подняв колени к груди и, скрещивая лодыжки под водой, укладывает мягкую на вид щеку на колено, лукаво поворачивая к нему светлеющее в темноте пещеры красивое лицо. - С чего ты взял? - слышит он короткий смешок, видит, как подрагивают в темноте длинные ресницы, когда он смеется себе под нос, позабавленный вопросом - или своим на него ответом. Его длинные волосы рассыпаются по телу, льнут тонкими темными лентами, и теперь на нем словно тоже вязь татуировок, не угловатых и резких, как у самого Оророна, но плавные изогнутые язычки сакрального пламени. От зрелища Оророн вдыхает приоткрытым ртом, чувствует языком привкус озона и пыльцы и сглатывает пересохшим горлом.  - Я ведь видел твои крылья, если ты успел забыть, - говорит он в сторону грота, отворачиваясь от Флинса, и прикрывает защипавшие глаза. Может, своими словами он сейчас разозлит древнее божество, и его испепелят на месте за то, что задает слишком много вопросов. Под закрытыми веками вырисовывается обнаженный белый силуэт в чернильной ночи, расчерченный широким серпантином темных прядей волос. В тишине пещеры над водой голос разносится насмешливо, его обладатель явно веселится, не похожий на злого бога. - Ты меня удивляешь, признаюсь откровенно. Неужели не подумал, что у носителей божественного благословения может быть и такое самовыражение? На тебе чувствуется печать Электро, так почему же мне нельзя пользоваться милостью Архонтов? Удивительно очевидная разгадка возвращает мутный взгляд Оророна обратно к говорящему. Обычный человек, благословенный Архонтами? Он сидит, поджав колени к груди, вытянув правую руку и примостив подбородок на левом локте, все еще оплетенный тонкими прядями волос, высокий обнаженный силуэт, вылепленный из чистейшего мрамора талантливым скульптором, и нет ничего человеческого в томном наклоне его головы, и ничего стыдливого в пленительной легкой улыбке. Желтые глаза дрожат затаенным смехом, когда за спиной воплощаются в жизнь тонкие крылья, подобно сдернутой ткани реальности, словно они всегда там были, мерцают лазурью - и исчезают, как мираж. Оророн ощущает себя мотыльком, кружащим у яркого фонаря, и ему кажется, что перспектива обжечься никогда не была такой близкой. Жара перехватывает горло тревожным удушливым хомутом. - Извини, мне и правда как-то в голову не пришло. Это все погода, она меня с ума сводит… а можешь ещё раз показать? - спрашивает он сквозь комок в горле, брызгает в лицо водой, пытаясь охладить потеплевшие щеки, и поворачивается корпусом к Флинсу, впрочем, не делая попытки подняться из приятно остужающей воды. Тот все еще смотрит на него и улыбается, трогая кончиками пальцев вытянутой руки гладкую поверхность воды, от его движений расходятся круги, концентрические узоры тревожат неподвижное озеро. - Зачем? - Флинс явно смеется над ним, вопрос не звучит вопросом, больше беззлобной издевкой. Так говорит Ифа, когда точно знает, что ему скажут в ответ. - Незачем. Просто так. Красивые крылья, - честно отвечает ему Оророн. Не у каждого вопроса должен быть скрытый смысл, и не каждая фраза требует многогранного размышления. Ему правда просто хочется посмотреть еще раз, изучить завораживающее лазурное сияние полупрозрачных прожилок. - Откровенно, - кивает Флинс, кажется, довольный ответом, если смотреть на небольшой изгиб его глаз. - Что мне будет, если покажу? Над этим Оророн задумывается чуть дольше. Что он может предложить из того, что имеет? Последнее яблоко в сумке на берегу кажется неподходящим подношением, а больше у него – раздетого до последней нитки, очищенного от внешнего мира – ничего и нет. Разве что… - Равноценный обмен? – он позволяет Ночному духу вспыхнуть на миг и раствориться в воде фиолетовой вспышкой, ослепить собственные слезящиеся глаза неожиданно ярким светом. Знакомое тепло волной проходится по коже, но не обжигает, только приятно согревает изнутри, наполняет силой. Ему приходится проморгаться, чтобы рассмотреть выражение лица Флинса в полумраке пещеры, и даже когда он его видит, расшифровать эмоции не получается, впрочем, это не новость для него. - Если так интересно, тогда подойди ближе. Я покажу, - соглашается на предложение Флинс. Между ними – расстояние двух вытянутых рук, и Оророн сокращает его с опаской и любопытством, двигается ближе, так, чтобы можно было коснуться ладонью чужого бледного плеча при желании. Тишину грота нарушает тихий плеск и его собственное дыхание, когда он вытягивает ноги вперед, разрушая безмятежную поверхность воды. Его действия остаются без ответа, Флинс все еще лукаво смотрит, компактно сложившись в небольшой клубок. Он кажется маленьким и хрупким сейчас, но это очевидно обманчивое впечатление. Его крылья проявляются без лишних движений: в один миг Флинс сидит человеком, и уже в следующий - неземным божеством, крылатым пикси. Лазурное стекло переливается язычками огня, перетекает из светло-голубого в нестерпимо-белый, плавные изгибы темнеют к краям, колеблющиеся обманчивым сиянием. Картина бесконечно прекрасная и нескончаемо пугающая своей инаковостью.           Верный своему слову, Оророн смотрит буквально секунду, прежде чем зажечь Ночной дух, а потом смотрит еще, как его собственный темный фиолетовый отражается от воды и отбрасывает неверные блики на лазурь, притягивая неосторожный взгляд гипнотическим танцем. Он ощущает чужой взгляд на теле почти физически, проходящийся по ладоням и бицепсам, по груди и шее, по животу и ниже под воду. Чужой интерес в другое время заставил бы его поежиться, но сейчас он слишком увлечен, чтобы обращать внимание на самого себя. - Неужели не боишься? – вытягивает его из тягучего транса мягкая мелодия слов. Флинс улыбается лукаво, опираясь на одну руку, и неожиданно разрушает собственную позу, медленно протягивает левую руку к лицу Оророна, будто испытывая, не отрывая горящего взгляда. Выпрямляет светлые пальцы, отражающие их объединенные цвета, почти касается щеки, но вместо этого лишь слегка накручивает на указательный мокрую прядь, чуть-чуть дергает на себя и отпускает, посмеиваясь. - Боюсь. Но не слишком, и не именно тебя, - признается Оророн. Он бы смутился, наверное, но как-то не хочется. - Наверное, если бы ты захотел, я бы тут не сидел. Хотя мне не хочется драться, если честно, я бы предпочел просто посидеть. Извини, если прозвучало грубо, я уже неделю нормально не спал, от жары уже тошнит. - Пожалуй, обойдемся без рукоприкладства сегодня, - смеется Флинс, покачивая крыльями вперед-назад, месмерические изгибы кончиков практически иссиня-белые - пламя в его источнике, снежные шапки далеких гор. - Хотя в некоторой мере не повредит, что скажешь? И пока Оророн пытается уставшим разумом ухватить, о чем говорит Флинс, тот выпрямляется, садится ровно, растягивает длинные тонкие крылья все шире и шире, преломляя отраженный лунный свет. Закругленный кончик крыла достает до плеча Оророна, вскользь проезжается по предплечью и замирает, мелко порхает у ладони, разгоняя тьму. Вытяни пальцы - и коснешься полупрозрачной гладкой поверхности, обожжешься текучим огнем неожиданно горячих крыльев. Оророн вытягивает пальцы, растягивает во всю длину, не скрываясь, татуировки на костяшках все равно подчеркнут каждое его движение. Он трогает край крыла осторожно, как трогает пуховые перья на грудке у птенца, но гладкая поверхность не опаляет его кожу, не выжигает рисунок отпечатка. То, что выглядит огнем, на ощупь скорее вода, тончайшая шелковая паутина, сплетенная из свежего ветра и чистых истоков ручьев. Он не двигается с места, легко водит кончиком пальца по предложенному крылу. - Это скорее пальцеприкладство получается, - делится своим наблюдением Оророн. Запах пыльцы и озона, смешанный с легкой нотой металла, становится сильнее, в бороздки рисунка на пальце, кажется, собираются крохи пыльцы. Флинс тянет крыло сильнее, озорно наклоняет голову - атласный шелк проезжается по раскрытой ладони, дрожит над раскрытой рукой Оророна, мерцает цветом и силой. “Можешь устроить и рукоприкладство” проскальзывает гладкой змеей в мыслях Оророна. Это не его стиль, и что-то в формулировке кажется ему незнакомым, но цепляющим, как репейник, удобно устроившийся в клубке позабытого шерстяного одеяла. Прижимая ладонь к тонкой поверхности, он ждет, когда крыло выпорхнет и улизнет по воле владельца, но этого так и не происходит - трепетная гладь остается в его хватке, даже когда он давит чуть сильнее, проводит раскрытой ладонью выше. На ощупь похоже на стекло, но живое, горячее и дрожащее от каждого касания. Оророн думает о летнем мареве, что заставляет землю мерцать от своего жара, и смотрит на свою руку, окутанную лазурными язычками пламени, которое его почему-то не жжет. Наверное, это самое теплое место на теле Флинса.  Невесомая пыльца покрывает его руку, пахнет все сильнее озоном и металлом, Флинс по-кошачьи склоняет голову, легко шевелит крыльями, впрочем, не отбирая. Кажется, ему даже нравится, он жмурится довольно, прикрывает нечеловеческие глаза и уже не смотрит из-под ресниц так, что перехватывает дыхание. Охваченный решимостью, Оророн встает с громким плеском, и теряет все мужество, когда взгляд возвращается; расслабленный и мягкий, томный и мечтательный, по-звериному охватывает его снизу вверх, мед радужки тает на глазах. Оророн смотрит на него и не уверен, что найдет в себе смелости прикоснуться так, как хочет. Его пальцы подрагивают, сердце быстро стучит, и он чувствует себя кем-то другим, стены пещеры опускаются на него удушающей ловушкой. Он думает, что не выберется отсюда живым, и это почти не пугает его. Предчувствуя скорую кончину на кончике языка, он все же опускает обе ладони почти на основание неподвижных сейчас крыльев, размашисто гладит вверх к кончикам и вниз практически к обнаженной спине, плотно проходится ладонями и чувствует все больше пыльцы на ладонях и вокруг себя. Легкое облачко окружает его, проникает под кожу и в легкие, оседает на горле, окрашивая воздух в ненавязчивый голубой вкус. Перед его глазами Флинс сводит лопатки и позволяет гладить себя по беззащитно хрупким крыльями, он даже не смотрит на Оророна через плечо, расслабив шею и чуть сгорбившись, подставляется под ласкающие руки. Самая широкая часть крыла - с две ладони Оророна, и он водит руками, как ребенок по витражному стеклу, так же восторженно и взбудоражено, но с большим благоговением. Когда он добирается ладонями в очередной раз до лопаток, крылья вздрагивают и распрямляются, давая ему место, и он придавливает ладонью холодную гладкую кожу, еще более холодную на контрасте с почти обжигающей поверхностью крыльев, гладит между основаниями и прикладывает ладони к лопаткам, с тошнотворным восторгом рассматривая, как размывается огнем источник крыльев на спине Флинса. Неторопливо, будто без особого желания, Флинс отстраняется от его рук и неожиданно встает во весь рост, разворачивается одним плавным движением. Руки свербят от потери горячего и холодного так, что Оророн даже не сразу замечает, как холодная ладонь появляется на его запястье, невесомо опускается вниз, касается пальцев и также незаметно исчезает, оставляя его ошеломленным, обескураженным, смущенным. Напротив сверкает белозубой улыбкой его погибель, тихо, на грани шепота зовет “Пойдем со мной” и уходит спиной вперед на глубину, не отводя от Оророна чарующих глаз. Бликуют его крылья, отбрасывая тень, когда он погружается в воду с головой и исчезает в толще воды. Оророну остается только наблюдать за лазурным пятном крыльев, которые светятся со дна озера, пока не исчезает и оно. Он снова остался один в темноте, окруженный темной водой кажущегося совсем незнакомым грота. Его охватывает паника, Ночной дух беспорядочно вспыхивает, освещает своды пещеры, ему по-прежнему страшно. Кажется, что Флинс ушел под воду и забрал с собой свет и покой этого места. С глубины, далеко-далеко, мелькает и сразу пропадает голубой огонек. Оророн ныряет с головой. Толща воды принимает его в объятия до души, поглощает его целиком, с головой, легкими, быстро бьющимся горячим сердцем, не удерживая на натянутой поверхности, но и не утягивая на неверное дно. Распахивая глаза в мутном пространстве, он сразу видит - горящие нечеловеческим синим огнем глаза, практически невидимая радужка, прямо перед ним. Голову ведет все сильнее от недостатка кислорода и животного ужаса, его кружит сбитыми ощущениями, как котенка в водовороте, он теряет ориентиры в пространстве. Лазурь огня приближается к нему, запутавшемуся в воде и в собственных эмоциях. Холодные губы накрывают его собственные, передают необходимый воздух, сильные руки сжимают за плечи. Он хватает существо за тонкую талию, плотная кожа и фантомы искр, и втягивает в себя его тонкую нижнюю губу, удивительно наполненную вкусом в воде, жмурится от удовольствия. Пузырьки воздуха поднимаются от места, где соединяются их губы, когда он несдержанно стонет, голова идет кругом, и ему жутко и невозможно сладко. Сильные руки тянут его вверх, он выныривает, широко открывая рот. Он не думает ни о чем, когда тянет сильнее, прижимается ближе, даже не отдышавшись, проводит языком по клыку Флинса и вталкивает язык ему в рот, полубезумно вдавливается сильнее. Тело в его руках упругое и сильное, холодное, подстать холоду воды, но жарко льет ближе, кожа к коже, не отпускает далеко от себя. Понятие времени смазывается, расплывается в пылу ощущений, оставаясь за пределами сознания, как нечто совершенно неважное. Все, о чем может думать сейчас Оророн - холодные будоражащие кровь касания, от которых перехватывает дыхание и быстрее бьется сердце, напор, с которым его прижимают к выступу у скалы, плотные мышцы под руками и обжигающий рот. Флинс вжимается в него так, что даже воздух не пробирается между телами, тянет к себе за волосы и сдавленно охает вместе с ним. Когда Флинс проталкивает бедро между разведенных ног, Оророн глухо стонет, осознавая себя болезненно возбужденным. Подставленное колено приносит сладкое облегчение, позволяет бездумно потереться, сглаживая острые углы, и он трется, извивается, обхватывает Флинса за шею, не может перестать его целовать.  Протяжный стон заставляет открыть глаза, и он видит - видит, как горят лазурью полуприкрытые глаза Флинса, видит чуть сдвинутые и приподнятые его брови, видит, как мелко-мелко дрожат огнем сверкающие крылья за его спиной. Прижимаясь к нему всем телом, Флинс медленно трется об него, приближаясь и отступая на мгновение, как волна. Закрывая глаза, Оророн отдается на милость этому существу, блаженно, жарко и очарованно. Когда терзающие его губы отодвигаются настолько, что Оророн может глубоко вдохнуть, наполняя болящую грудь свежим воздухом, он все равно тянется обратно к источнику своих мук, не открывая глаз. Но вместо ответа он получает только легкий, целомудренный поцелуй в уголок рта, нежное касание первого солнечного луча. Тихим шелестом касается его губ еле слышное “в следующий раз”, и он распахивает глаза только лишь для того, чтобы уловить последний миг, как Флинс рассыпается на лазурные огоньки, растворяется перед ним в пространстве исчезающими звездами ранним утром, как будто его и не было. Летние ночи коротки, в выражении глаз Флинса - кромка сожаления. За пределами пещеры восходит солнце. Его руки пусты, пальцы еще ощущают упругое бедро и холод кожи, но и это ощущение быстро проходит. Он смотрит прямо перед собой, пока пещеру не заполняет нежный розовый рассвет летнего утра, и пытается осознать, во что он ввязался, и ввязался ли во что-то. С каждой секундой мужчина с крыльями кажется все более нереальным, несуществующим, головная боль возвращается с утроенной силой, настырным червяком ввинчивается в виски и переходит в затылок. Он хочет спать. Ненавязчивый запах пыльцы и озона рассеивается, оставляя его с чувством тоски. Оророн пытается вспомнить лицо, которое совсем недавно держал в своих руках, но воспоминания смазываются, путаются липкой паутиной, так что он уже не понимает, что было, а что ему привиделось. Он опускает руки в холодную воду и не чувствует температуры. Постепенно под сонливостью нарастает животный ужас, мурашками проходится по спине, вздыбливает мелкие волоски на затылке и шерсть на ушах. Ему кажется, что тысячи глаз смотрят на него оценивающе, как на поздний ужин или ранний завтрак, рассматривают каждый сантиметр его неприкрытого тела жадно, хищно, и он выскакивает из воды, подняв целую кучу брызг. Останавливаясь у слабо мерцающего лазурью фонаря, Оророн наспех натягивает одежду на мокрое тело и бежит к выходу, подстегнутый страхом, прихватив с собой фонарь. Своды пещеры давят на него, когда он вихрем мчится по всем поворотам, спотыкается, но крепко держит фонарь, тускло освещающий темные закоулки. Путь назад до входа получается быстрым, наполненным тяжестью и иррациональным страхом за свою жизнь. Логически, ему нечего бояться, когда он провел в пещере приятную одинокую ночь, но что-то говорит ему покинуть это место как можно быстрее и никогда не возвращаться. Свет раннего утра никогда не казался ему таким ласковым, как сейчас, когда он выскакивает из незаметной расщелины, останавливаясь на ближайшем солнечном пятне. Блаженное тепло окутывает конечности теплым одеялом безопасности и принятия, нагревая продрогшую в озере кожу. Воспоминания ночи кружатся в его голове в лихорадочном танце, но ничего не всплывает на поверхность сознания, будто он провел всю ночь, погрузившись с головой в холодную воду. Из спутанных обрывков всплывает запах пыльцы, озона и металла, но быстро забывается, когда он глубоко вдыхает и чувствует только аромат сухой земли. После того, как солнечное тепло успокаивает его встревоженное сознание, Оророн оставляет старый фонарь у входа, припрятав его в расколе скалы. Он старается не смотреть на раззявленную пасть пещеры и думает, что ему стоит найти другое место в следующий раз, хотя и не может вспомнить, почему. Путь домой выходит утомительным. Сперва ласковое согревшее его солнце вскоре начинает нещадно палить, обжигающими лучами кусать открытые участки кожи, и Оророн идет медленно - головная боль от перегрева постепенно возвращается, спутываясь с усталостью и отголосками прошлого страха, придавливая его к горячей земле гнетущей тяжестью. Он почти не думает, когда механически переставляет ноги, и жалеет только о том, что у него нет воды, а путь до дома так далек. Он не смотрит по сторонам и не слушает шорохи вокруг, не рассматривает деревья и кусты, идет с единственной мыслью “домой”, погруженный в своего рода транс. Он даже не чувствует движения солнца по небосклону и не отмечает, что становится все жарче, смиренно принимает давление на голову, как наказание за прегрешения, и хочет только вернуться домой и заснуть. Когда путеводной звездой появляется его домик и окружающий его лес, знакомые виды придают ему сил, и Оророн идет чуть быстрее, оживает чуть сильнее и сразу понимает, насколько он был не прав, что не взял с собой воды - во рту сухо, язык неприятно распух, губы потрескались, в глаза словно бросили горсть песка. Поднять руку, чтобы толкнуть калитку, кажется сложнее, чем отобрать собственную душу у Вайоб, и он открывает дверь бедром, вваливась в дом обмякшим кулем. Оророн не утруждается больше необходимого, скидывает на входе обувь и падает на кровать, моментально засыпает в ворохе простыней, и ему снится лазурь и холод, снятся цветные всплески и тонкая полупрозрачность, снятся пронзительно-желтые круглые глаза, которые смотрят на него, и снится одиночество - он думает, что это чувство ему и раньше было знакомо, но сейчас оно больше, чем когда-либо, и он тонет в тоске и нехватке… чего-то, задыхается потерей. Его сон непрочен и неглубок, он просыпается и засыпает; беспокойное ощущение не отпускает его. Хватая сухой воздух ртом, он просыпается, когда солнце уже село. Духота окружает его знакомым нежеланным спутником, когда он через силу встает, шатается от головокружения. На щеках неприятно стягивают кожу высохшие полоски слез, голова все еще нестерпимо болит, и ему очень, очень печально. У этого ощущения нет источника. Вяло передвигаясь замученным призраком, он идет к бочке с водой мимо окна. Непривычный цвет на периферии мутного зрения притягивает внимание, и наконец он видит - бледная кожа, длинные волосы, пронзительные желтые глаза. Нос с опозданием доносит дурманящий сознание запах озона, пыльцы и металла. Флинс. Это Флинс стоит сейчас перед его забором, в светлой фиолетовой рубашке и брюках, и непринужденно улыбается, смотря прямо на Оророна. Один его вид возвращает ворох воспоминаний: темное озеро, холодная кожа под пальцами, сияющие полупрозрачные крылья, головокружение и притяжение. Оророн закрывает глаза на миг, и в следующую секунду за окном пусто, только металлический старый фонарь повис в воздухе, издевательски мерцая лазурным пламенем. Выходя из дома босиком, словно он еще спит, Оророн идет на огонь, завороженный его сверканием. Крошечные лазурные огоньки теперь мерцают среди деревьев, появляются и исчезают, ведут за собой, и оглушительно пахнет той смесью из пыльцы, металла и озона, запутывая и без того сбитый с толку разум. Ему кажется, что идти за огнем плохая идея, но он не может устоять - летняя жара сжимает виски горячими щипцами, запах зовет его за собой, и он идет на неверно подрагивающий свет в темноту ночи, растворяясь в лесном полумраке. Инеевый цветок, который Оророн никогда не сажал в своем саду, оплетает одиноко мерцающий рогатый гриб, безмолвной тенью покачиваясь за спиной.