Прямой контакт.

Дима сидел за столом, тупо глядя в конспект. Обычное дело. Олежа висел под потолком, делая вид, что читает теории на той самой доске в общажной комнате. Тоже обычное дело. Но что-то было не так. Дима чувствовал это — какой-то зуд в пальцах, в губах. Желание, которое конспектом уже не удовлетворялось. Потому что конспект — это бумага. А Олежа — это Олежа. — Спускайся, — позвал Шашлык. Олежа послушно опустился, застыв напротив. Дима смотрел на него долго. Потом медленно поднял руку и протянул к его лицу. Призрак замер, зная, что сейчас пальцы пройдут сквозь него, как сквозь воздух. Но Дима остановил ладонь в сантиметре от синеватой щеки. — Закрой глаза, — попросил Побрацкий. И Олежа закрыл. Дима убрал руку. Взял со стола конспект, раскрыл его и очень осторожно, почти благоговейно, прижался губами к странице. Олежа вздрогнул. Через бумагу он чувствовал тепло Диминых губ на своей щеке. Дима отстранился, перевернул страницу, поцеловал бумагу с обратной стороны. Олежа зажмурился сильнее. Губы Димы через бумагу на его губах. Тонкая прослойка, но всё же. — Я хочу по-настоящему, — прошептал Дима, не отрываясь от страницы. — Есть метод? Давай, ты же ещё тот заучка, по-любому знаешь. Олежа молчал. Потом открыл глаза. — Есть, — тихо сказал он. — Но это тупой способ. — Говори. — Если ты… если ты вдохнешь меня, — Олежа запнулся. — Частицу. Призрачную частицу. В лёгкие… она смешается с твоей кровью, и тогда несколько минут ты сможешь меня касаться. По-настоящему. Пока частица не рассеется где-то внутри. Дима моргнул. — То есть я тебя внюхать должен? — Звучит стрёмно, я знаю. — Блядь, ладно… — Дима уже пододвигался ближе. — Чего делать? Олежа поколебался, потом наклонился к самому лицу Димы. Их разделяли миллиметры. — Открой рот и вдохни, когда я выдохну. Дима открыл рот. Олежа выдохнул — струйка холодного, чуточка светящегося тумана потекла в Димины лёгкие. Он закашлялся, в глазах потемнело. А когда всë прояснилось — Олежа стоял перед ним. Твердый. Настоящий. На собственных ногах. Дима медленно поднял руку и коснулся его щеки. Тёплая. Живая. — Охуеть, — выдохнул он. Олежа прижался щекой к его ладони, закрывая глаза. По щеке потекла слеза. Первая слеза за столько времени. Дима притянул его за затылок и поцеловал. Настоящий поцелуй. Губы к губам. Горячо, мокро, жадно. Олежа вцепился в его плечи, прижимаясь всем телом, чувствуя каждый сантиметр. Дима целовал его так, будто хотел съесть. Кусал губы, облизывал, засасывал. Руки шарили по спине, по пояснице, залезли под клетчатую рубашку. — Дима, — выдохнул Олежа в перерыве между поцелуями. — Дима, у нас мало времени. — Знаю, — Дима уже стаскивал с него футболку, прижимался грудью к груди. Кожа к коже. — Тогда не останавливайся. Они упали на кровать. Дима сверху, Олежа снизу, живой, настоящий, дрожащий. Дима целовал его шею, ключицы, грудь. Олежа выгибался, царапал спину, стонал в голос. — Я сейчас… — выдохнул Олежа, когда Дима сжал рукой его член. — Я сейчас кончу просто от того, что ты меня трогаешь. — Так кончай, — разрешил Дима, двигая рукой. — Я хочу это видеть. Олежа кончил с криком, выгибаясь и вцепляясь в Димины плечи. Дима наклонился и поцеловал его в мокрый лоб. Они лежали, прижавшись друг к другу, гладя, целуя, вдыхая. А потом Олежа начал таять. Время вышло. Дима сжал его руку сильнее, но пальцы уже смыкались в пустоте. — Я найду способ, — пообещал Дима. — Слышишь? Я найду способ, чтобы ты навсегда остался таким.

Олежа растворился в воздухе. Но на губах Димы еще несколько минут держался привкус холода и слез.