Удар

      В белом свете луны на подоконнике скапливались тонкие витки дерева, сдираемые стамеской. Руки, покрытые сухими мозолями, удивительно нежно вытачивали каждый изгиб деревянной куклы, делая её похожей на что-то гуманоидное. На языке был привкус металлической проволоки, которая то и дело проскакивала в скол на резце. Дыхание было редким и глубоким из-за постоянных задержек. Обычная ночь, разбитая бессонницей из-за очередного удара воспоминаний. На этот раз было особенно больно, почему-то перед глазами стоял багровый узор Венца бессмертия на шее того, кто так важен. Больно.       — О́лфат, – послышался шёпот того, чью шею он не мог забыть даже спустя столько лет. Мягкий, тихий баритон вернул в реальность. – Можно?       — Конечно, – пробубнил Олфат, боясь выронить проволоку из зубов, и кивнул, повернув голову так, чтобы видеть Алшта́йна боковым зрением.       — Снова воспоминания бьют? – спросил тот, хотя по интонации больше походило на констатацию факта. – Позволишь?       — Да... сегодня..снова, – Олфат в последний момент передумал делиться подробностями, чтобы не утомить и без того сонного друга. – Да. Что угодно.       Почувствовав тепло осторожного прикосновения, плечи Олфата дёрнулись, зубы сильнее сжали проволоку, а подмёрзшее лицо опалило жаром. Прерывистый от смущения выдох слился с песней вьюги за окном. Алштайн мягко улыбнулся и медленно спустил руки к пояснице Олфата, обняв его со спины. Всё это время тот стоял неподвижно в попытке побороть оцепенение от эмоций, к которым ему было не суждено привыкнуть. Пальцы сильнее сжали куклу и стамеску, а тело наоборот немного расслабилось. Не привык Олфат к нежности. Особенно такой.       — Очаровательная, – шепнул Алштайн, имея в виду куклу. – Похожа на лесную эльфийку. Чистую.       — С-спасибо, – уголки губ Олфата приподнялись в улыбке. – В самом деле?       — Да. Я не могу оторвать глаз от этих правильных изгибов, – мягкий поцелуй в висок снова выбил Олфата из колеи. – С каждой новой игрушкой ты всё лучше и лучше работаешь с деревом. Мне... мне нравится видеть твой прогресс.       — А.. м-м... – Олфат не нашёл сразу, что ответить, мысли перепутались от учащённого биения сердца и его особенного ритма. – Ты..ты меня с-смущаешь...       — Люблю это делать, – признался Алштайн и виновато улыбнулся. – Ты оживаешь.       — Вот же шь...       Олфат знал, что краснеет всё сильнее, и спрятать это он не мог. И знал, что Алштайн улыбается, и хотел повернуться, чтобы посмотреть на его улыбку, но что-то его останавливало. В последний раз осмотрев то, что удалось вырезать за прошедшие часы, Олфат убрал будущую куклу в ящик, туда же положил стамеску и всё же решился. Развернулся по-строевому и посмотрел Алштайну в глаза. Тот улыбался по-особенному нежно, от этого тепла дыхание перехватывало каждый раз. Странное... приятное чувство.       — Ты же спал? – склонив голову набок, уточнил Олфат. Улыбка Алштайна померкла.       — Моё нутро кричало, что я тебе нужен, – прямо сказал тот, и его бережная хватка стала крепче. – Что тебя ударило?       Юлить или недоговаривать было бесполезно, если бы Олфат на это решился. Алштайн из предчувствия узнал почти всё, а играть в молчанку о содержании удара значило заставить его напрячься и закопаться в голову, чтобы выудить то, что можно и нужно рассказать. Олфат не мог допустить лишнего напряжения Алштайна, всё ещё восстанавливающегося после Венца, да и ему самому станет легче, если он проговорит. Сколько раз работало.       — Венец... – едва слышно выдохнул он и прижался к Алштайну. – Мне больно вспоминать этот узор на твоей шее... я никогда не забуду, насколько он был горячий. И насколько холодным был тогда ты... И ведь шрам остался...       — Родной... – Алштайн притянул с вешалки шерстяную шаль и укрыл ей плечи Олфата. Коснулся губами его скулы. – Всё закончилось. Я выбрался из этого плена. Этот кошмар в прошлом.       — Я знаю, но... больно. Кровит... – он медленно выдохнул, прижавшись к Алштайну сильнее. – Нужно будет обряд провести...       — Прости, но... я не думал, что ты настолько избит и переломан. Этот обряд только временно всё остудит, – нежный баритон звучал виновато. Острые ушки опустились. – Тут нужно грубее...       — Всё в порядке. Мне бы просто на время заглушить, пока я не придумаю способ... Да кого я обманываю... – в объятиях Алштайна Олфат обмяк, последние силы покинули его. Оказывается, их оставалось так мало... он даже не ощутил. – Ты же не собираешься...       — Собираюсь.       Шёпот прозвучал так же тепло, но уже твёрдо. Безапелляционно. Алштайн чувствовал, что должен почистить Олфата. Тот был против, но не сопротивлялся. Лишний стресс у них обоих только сильнее нагрузит магическую оболочку Алштайна. «Пусть лучше маленькая ссадина, чем глубокий порез», – договорился с собой Олфат и позволил другу действовать.       Сначала голову изнутри слабо защекотало, потом эта же нить проросла в область сердца. Нащупав нужные зоны, Алштайн отпустил нити, и они впились в сердце и мозг Олфата, неприятно кольнув. Он молчал, лишь морщась, и старался не прокусить и без того истерзанную губу. Давление немного поднялось, но тут же нормализовалось, и в руке Алштайна замерцал клубок из толстой нити. Как много боли он впитал...       — Тебе лучше? – Алштайн сжал клубок в руке, и тот лопнул, распавшись на бабочек, тут же разлетевшихся по мастерской и комнатам спящих детей. – Эта операция ничуть не расходует мою оболочку, не смей загоняться.       — Пока тяжело сказать... но физически как будто бы да... – апеллировать Олфату было нечем, пришлось принять. – Спасибо, родной... С-спасибо.       — Ступай спать, до рассвета ещё далеко. Я займусь детьми, пока ты будешь шлифовать куклу. Если что, ты можешь обратиться, я подскажу, как анатомичнее расположить шарниры.       — Я... ты... – Олфат ощутил влагу на ресницах и, не найдя слов, крепко порывисто обнял Алштайна. – Спасибо...       — Ради тебя и детей всё, что угодно, – он улыбнулся. Почувствовав ответную улыбку, оставил на седом виске лёгкое касание губ и погладил мягкие волосы. Улыбнулся теплее, услышав смущённое бормотание.